Ridero

Книга создана при помощи издательской системы Ridero
Издай свою книгу бесплатно прямо сейчас!

978-5-4474-2348-3

Квипрокво, или Бракосочетание в Логатове

Купить электронную

Алексей Ивин

автор книги

О книге

Роман «Квипрокво, или Бракосочетание в Логатове» написан в 1982 г. На основе любовной фабулы в гротескно-фантастическом виде изображена жизнь провинциального города эпохи «застоя».

Об авторе

Александр Рыбаков

150.АЛЕКСАНДР РЫБАКОВ, «Новый мир», без даты. А. Ивин, Квипрокво, повесть, 248 с. В сопроводительном письме, приложенном к рукописи, А. Ивин сообщает: «Повесть «Квипрокво» в настоящее время подвергается смысловой и стилистической правке. Прошу рецензента делать карандашные пометки». Признаться, я с большим удивлением и недоумением прочитал эти строки: если произведение еще не закончено, не поставлена «последняя» точка, то зачем представлять рукопись в журнал? Если автор хочет, чтобы ему помогли в доработке произведения, то он должен был бы обратиться в литконсультацию. Тем не менее, произведение прислано в редакцию. И ему надо дать оценку. Квинпрокво – один вместо другого; смешение понятий, путаница, недоразумение… Так трактует словарь это латинское выражение. Соответствует ли содержание или подтекст повести А. Ивина названию? Взаимоотношения начинающего литератора Алексея Ионина – треугольник – с чистой, светлой Катюшей и «земной» Таисией выдержан вполне в традиционных (если не сказать – банальных) рамках произведений подобного рода. Ничего нового, оригинального в намерениях, психологической мотивации поступков рефлектирующего Ионина в повести не обнаруживается. Скудно выписанную жизнь провинциального города не спасают столь «модные» сейчас вплетение в вполне реалистический, бытописательский текст (и – главное – смысл!) апокалиптических видений вроде взлетевших в воздух церквей, снегопада посреди лета, сна о ките, заглатывающем Иону, землетрясения… Все эти картины не «работают» на основную идею, сверхзадачу произведения. И главным образом потому, что, на мой взгляд, сам автор недостаточно продумал свое произведение, не поставил перед собой глубоких, ясных задач. Нет глубокого анализа жизненной, социальной ситуации, того положения, которое диктовало бы поведение и расщепление сознания Ионина. Общие слова – вроде «ханжество заело» - не проясняют ситуацию, ибо в равной мере могут быть отнесены ко всем героям, в том числе и к Ионину. Поэтому нелогично, на мой взгляд, выглядят на стр. 175 символы бедствия – да нет для них оснований в рукописи, притянуты они автором искусственно, по «схеме». Касаясь духовной жизни провинции, А. Ивин, на мой взгляд, попытался где-то следовать Достоевскому («Бесы»). Но внутренняя недоговоренность, неубедительность образов, отсутствие позитива, большой авторской нравственной идеи смазывает картину, мельчит, выхолащивает. Остается непонятным, пытался ли автор спародировать и главного героя, и его оппонентов, или ему просто не хватило мастерства для создания полноценной художественной картины. Автор не вполне удачно выражает свои мысли. Стр.14 – «Войдя в кабинет, как в свою спальню…» - как это? Стр.11 – «…по обыкновению синтезируя после опыта» - кроме того, что так плохо написано, разве разговор с Катюшей был опытом? Герои А. Ивина чрезвычайно рассудочны. Каждый шаг, взгляд, поступок – оценивается и классифицируется, хотя в массе своей (вследствие простоты, примитивности) этого не требуется. Все это чрезвычайно затягивает действие, ослабляет интерес к персонажам. Поэтому хочется согласиться с автором на стр.57: «Ионин насильственно оборвал свои бесплодные размышления…» Попытка оригинально – стилистически – выразить себя, зачастую приводит к нелепице. Стр. 118 – «…страдая от соучастных материнских взглядов» - ставит в тупик: мать кто? Соучастник? Или все-таки сочувствующая?.. Последняя часть повести – некие публицистические экзерсисы Ионина, его, так сказать, жизненное и общественное кредо. Жаль, что А. Ивин не учел не вполне удачный опыт Льва Толстого в романе «Война и мир» - именно его философские и исторические размышления. Все-таки роман, а тем более повесть, имеют свои художественные законы, и публицистику – философскую, морализаторскую, социальную – лучше печатать отдельно. Кончается рукопись А. Ивина «Приложением» - двумя рецензиями на роман А. Ионина «Азбука относительности». К сожалению, мои впечатления от рукописи А. Ивина порой совпадают с этими пародийными воспроизведениями рецензий эпохи застоя (да, может быть, и нынешнего времени). Поэтому, отмежевываясь от крайностей мифических рецензентов («… нельзя допустить, чтобы рукопись попала в печать») – я не вижу ничего «страшного» в рукописи А. Ивина – но полагаю, что в таком виде она не выдерживает конкуренции с теми, что имеются в портфеле редакции, и не может быть рекомендована вниманию отдела прозы журнала «Новый мир».

Ирина Голотина

154.И.ГОЛОТИНА, издательство «Московский рабочий», без даты Рецензия на рукопись прозы («Стресс», «Квипрокво, или Бракосочетание в Логатове») Алексея Ивина А. Ивин предложил вниманию редакции две повести. А. Ивин принадлежит к числу тех немногих авторов, с произведениями которых радостно знакомиться и за творчеством которых не лень следить. И прежде всего потому, что в своих произведениях автор встает в оппозицию мнениям существующим или утверждающимся на долгое определенное время в обществе. С его (Ивина) мнениям по тем или иным вопросам можно не соглашаться (и прежде всего потому, что многие аспекты – есть продукт взгляда поспешного, скользь, а не вглубь вопроса), но знакомиться с ними интересно хотя бы уже потому, что это активизирует в читающем волю противостоять взглядам автора или еще раз заставляет задуматься над взглядами и выводами своими. Сказанное более всего относится к повести «Квипрокво…» По уровню художественного исполнения она несколько слабее повести «Стресс» (я имею в виду само стилистическое качество текста), но вопросы, затронутые в ней, поднимают повесть на качественно иной уровень, тогда как «Стресс», - довольно привычное по сегодняшнему времени произведение. Не знаю как располагаются повести по времени написания, но повесть «Квипрокво…» писал явно еще молодой автор, полный юношеского энтузиазма и крайних взглядов, желаний противопоставить силу молодой воли и знаний некоторым догмам религиозно-нравственной (прошу прощения за формулировку) философии. И это противопоставление на практике получилось у него несколько сумбурным и неубедительным, отчасти из-за противоречивости, отчасти из-за бедности стиля и аргументации. В повести «Квипрокво или Бракосочетание в Логатове», которая в целом мне симпатична, в рыхлом стиле автора еще заметно некоторое ученичество, неуверенность, что очень портит впечатление от произведения. Я не стану здесь спорить с сумбурными выкладками автора в конце повести, которые, по его замыслу, видимо, должны были составить некоторое текстологическое дополнение, высвечивающее и личность автора, и личность самого героя – Саши Ионина. Со многими из высказанных в этих главках взглядами на общественное и социальное развитие человеческого общества (а мимоходом – и на некоторые вопросы философии) я не могу согласиться. И прежде всего потому, что автор пока не в силах меня убедить (а может быть, герой?). Но я уважаю желание противостоять чему бы то ни было устоявшемуся и признаю право каждого на собственную точку зрения. В том числе и по тем философским аспектам, которые имеют давнюю историю развития (см. главку о работе Н.Ф. Федорова), даже если пока это выражено невнятно, общими словами, тяжеловатым слогом и часто просто банально для сегодняшнего времени. Потому, повторяю, содержания этой части повести я не буду касаться (для автора есть пометки на полях), а стану говорить лишь о той мере художественности, которую привнесут эти главки-рассуждения, если будут действительно включены в повесть, а не останутся «на отшибе», в конце произведения, привлекая к себе (а значит и к своему несовершенству) особенное внимание. Мне представляется более рациональным разбросать эти главки часть в 1-й, частью – во второй половине рукописи. Так, «Некто третий». «Протей», «Бананы в тундре не растут», «Не спи, не спи, художник» хороши были бы в первой части – вкрапленными в текст. Они бы только расширили представления читателя о главном герое, который в первой части особенно невыразителен и невнятен. «Покупайте, что вам любо», «Формальное и человеческое», «Дети – цветы жизни» наверное лучше вообще исключить – это все общие места. «Атомный реактор» - повторение сказанного в других главках. «Возражения против «Философии общего дела» я предложила бы вставить во вторую часть, как и «Кто кого тиранит», «Быть или не быть». И право же, чтобы высказать свои взгляды, герою совсем не обязательно отправляться в сказочный Эдем. Эти невесть какие откровения и открытия можно сделать и на Земле, в обычной реальности. Нет, я вовсе не против тех «фантастических» смещений реальности, которые вводит автор, напротив – я «за». И они как ничто другое в повести удаются А. Ивину (я имею в виду живость интонации и рисунка). «Церкви возвратились на землю 14 июля в полдень без каких бы то ни было предварительных знамений. Военное командование (ходили такие слухи) предполагало их разрушить ракетами «земля-земля» и с этой целью собиралось эвакуировать население из особо опасных, ниже лежащих кварталов. Богослужение, проводившееся только в большом пригородном селе Соколовском, собирало толпы взбудораженного народа и через неделю после вознесения логатовских храмов было совсем запрещено. В городе появились листовки и «святые письма», в которых обличались содомские грехи логатовцев и всех неверующих вообще, содержались призывы к покаянию; склады, комиссионные магазины, охотинспекции, клубы и прочие неподобные заведения должны быть раз и навсегда выведены из церквей и часовен, гласили листовки. Возвращение церквей прошло очень благопристойно и повлекло за собой только одну человеческую жертву. Этой жертвой оказался некто Николай Самсонов, тридцати шести лет, неоднократно лечившийся в психиатрической больнице. Он вообразил себя краеугольным камнем и каждый день по нескольку часов совершенно неподвижно, как часовой у Мавзолея, стоял на краю котлована, который остался от церкви Илии Пророка. Когда же в полдень 14 июля церковь встала на место, несчастного сумасшедшего засыпало землей и он в буквальном смысле оказался во главе угла» (стр.93). Без таких «преувеличений» и отступлений повесть только проиграла бы, т.к. основной конфликт подавляет своей обыденностью. Неторопливо летя по жизни, Ионин настигает, подобно Данте, свою «небесную возлюбленную», пережив и отринув земную любовь сугубо «земной» женщины. Обретя возлюбленную, Ионин возносится с нею в снежной метели в Эдем (?). Конец впечатляет. Однако, словно испугавшись своей смелости, А. Ивин начинает ненужное нагромождение «объяснений» повести. И приятель Ионина приносит его рукопись, присланную (?) из Эдема в редакцию, происходит пошлейший «разговор сочинителя с издателем», затем автор приводит две рецензии. Все это как-то безвкусно, совершенно не нужно и наводит на мысль о перестраховке. Повесть и так может постоять за себя. Кроме того, все эти «дополнения» к сюжету еще и дурно написаны. Но вернемся к самой повести. Ионин – житель страны Советов 60 гг. ХХ века. Подобно ветхозаветному Ионе, он мечется по жизни, не находя в себе того, на что можно было бы опереться его духу. Пророк Иона ослушался Бога, повелевшего ему проповедовать в городе Ниневии о грядущем наказании Божьем. Ионин же, похоже, просто запутался в своих любовных делах. Я говорю «похоже», потому что такое впечатление создается от поверхностного показа внутренней жизни героя. Только прочитав главки-рассуждения героя, вынесенные в конец рукописи, мы можем убедиться, что познакомились с Александром Иониным не зря. Как и ветхозаветного Иону Александра заглатывает кит. И Ионин, осознав неправедность своей жизни, соединяется с небесной возлюбленной (истиной), которая здесь предстает в женском образе - лице девушки Кати. Женские образы в повести очень бледны и невыразительны, то же самое и с образом Кати. Друзья и знакомые Ионина часто «являются» лишь затем, чтобы стать подспорьем для интеллектуальных бесед героя с ними. Однако, истины Ионин отстаивает очевидные, говорит о них как-то общо, этого нельзя не заметить. Вторым мотивом в повести проходит тема смирения. Ионин всей своей жизнью пытается утвердить тезис о непротивлении злу насилием. Перерастет ли его борьба в подлинное христианское смирение – этого мы не знаем, видимо, это уже следующая фаза взросления героя, о которой автор когда-нибудь нам расскажет. Еще в раннем христианстве существовали два взгляда на поведение христианина (а мы будем считать – личности) в жизни: путь церковной «акривии» - отказ от любых компромиссов и путь «икономии», приспособления к условиям существования ради сохранения целостности церкви. Последний путь вовсе не есть путь измены себе и делу, а – сохранения себя. Да, геройствовать и активно противостоять злу – легче, геройство согревает душу, смирение же приносит кроме мучений и унижения, непонимание. Ионин по природе своей – не борец, но его внутреннее постоянное сопротивление среде, разъедающей личность, не менее ценно. Повесть А. Ивина «Квипрокво…» надо издавать, но, как мне кажется, все-таки в доработанном виде. Я уверена, что автор с высоты своего сегодняшнего опыта легко расслышит и устранит фальшиво звучащие ноты в своем произведении.

В.Леонов

155.В.ЛЕОНОВ, издательство «Московский рабочий», 20.4.1990 г. Уважаемый тов. Ивин! К сожалению, Ваша рукопись «Квипрокво» не показалась нам чем-то новым, интересным, заслуживающим немедленного издания. Возможно, как пишет рецензент, книга была бы и хороша для первой книги молодого прозаика, но нам не хотелось бы снижать «нашу планку» и издавать обычную вещь. Тем более, что наши конкурсные рецензенты более строги и непримиримы. Рукопись вынуждены вернуть. Может быть, Вам обратиться в молодежное издательство? Всего доброго. Зав редакцией. Приложения: Рукопись 198+62 стр. Рецензия И. Голотиной.

Олег Дарк

185.ОЛЕГ ДАРК, «Олма-Пресс», 2002 г. Алексей Ивин. Повести: Исчезновение. Криминальная история с неуравновешенным человеком, Квипрокво, или Бракосочетание в Логатове Подборка А. Ивина представляет собой своего рода трилогию, объединенную общим местом действия, героем, одним и тем же под разными именами, воспроизводящимися в каждой «части» приемами композиции, повторяющимися сюжетными мотивами и «философией». Причем эпизодический персонаж или событие из одной повести припоминается в другой. Это попытка создания еще одного «своего мира». Несколько утомляет и разочаровывает постоянный герой и однообразное распределение ролей и отношений. Наиболее удачной кажется первая повесть («Исчезновение»). Следующие – вариации на заданные ею темы. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ – Логатово (городок недалеко от Москвы), и отчасти «Логатовский район», в пределах которого также иногда кочует действие. В «Криминальной истории», правда, герой живет в Москве, главные события происходят здесь, но он едет «в Логатово», он оттуда родом, тоже «из Логатова», «логатовский», прикосновенен к логатовскому миру. «Логатово» - это, буквально, утопия (она может быть где угодно), вбирающая в себя основные приметы «нашей» жизни. Из тех примет две главнейшие: невозможность невраждебного отношения людей друг к другу и особенная, преувеличенная дискомфортность, которую ощущает одаренная, оригинальная личность. Жизнь же наша такова, что в ней («в Логатове») может произойти что угодно, особенно из разряда пугающего, сбивающего человека с толку. Такая точка зрения располагает к «фантастике», которая объясняется то «реально», полукомическими «фактами», то состоянием сна. Но этот «сон» готов всякий раз обернуться явью, постоянно неясно: «было это или не было». В Логатове проходит дождь из навоза – это оттого, что где-то над скотным двором пронесся смерч («Исчезновение»). В Логатове летом идет снег, поднимаются и стоят в небе церкви (потом опускаются на прежнее место), кто-то однажды видел гнома, гном оборачивается болонкой, которая разговаривает (Гоголь); на улице посреди разломанного асфальта лежит рыба-кит, окруженный толпой (один из толпы пытается кита застрелить из ружья), кит разговаривает и прочее. Все эти примеры – из повести «Квипрокво», наиболее «фантастической». Но: все эти события рассеяны по пространному повествованию, они «мелкие». Им «почти не придается» особенного значения, о них рассказывается как бы «между делом». Фантастические эпизоды и окружены бытовыми деталями и подробностями, и уравнены с другими «нефантастическими», обыкновенными. «В этом мире любой гротеск само собой разумеющийся и обыкновенный» (Гоголь). ГЕРОЙ – «лишний человек» - буквально, не нужен, должен исчезнуть. Исчезновение героя может быть тоже фантастично: пропадает, растворяется («Исчезновение») или еще – проваливается; землетрясение, которого, кажется, больше никто, кроме него и его невесты, которую он прихватывает с собой, не видит («Квипрокво…») В «Криминальной истории…» он просто уходит, странствует; его исчезновение, растворение – профессиональное, социальное… Он «не от мира сего» (не от логатовского мира). Неуживчив, бестолков (с точки зрения окружающих, которые им тяготятся и одновременно он их влечет). Необыкновенный человек. Не способен «устраиваться». Социально беспомощен. «Чужой» среди чиновников, и для его возлюбленных, которые «не понимают», и среди сослуживцев или друзей, «обыкновенных», пусть порядочных людей, и среди «салонной» интеллигенции, которая его изгоняет. Эта мучительная невесомость положения (или состояния) героя в повести «Квипрокво…» представлена невозможностью выбрать между двумя женщинами (ассоциация самого героя: Буриданов осел). Его в свою очередь тяготят: семья, работа, городские условия существования. Внутренне: бродяга. А также мыслитель (размышления о смерти и о человеческом единстве, которого надо достичь). Причем эта мысленная деятельность связана с перемещением: ходьбой, переездом, далекой прогулкой. Ему бы ходить и думать, а не принимать решения. Его влечет к творчеству и всегда занимается «не тем»: слесарь на заводе, третьеразрядный актер, журналист. А он – писатель, философ. В «Исчезновении» еще и художник: поздно и не вполне удачно обращается к живописи (полуироническая ассоциация его друга, «обыкновенного человека»: Ван-Гог, хотя, кажется, точнее было бы: Гоген). Главный персонаж настолько един, и в своем полуосуществленном «писательстве», что первые две повести легко представить как результаты творчества героя третьей, Саши Ионина, писателя и философа, и чуть ли не авторского двойника (заметим перекличку фамилий: Ионин – Ивин). И кажется, располагая произведения, автор учитывает подобную трактовку. Так объяснено и однообразие сюжетных и стилистических ходов, и вечная похожесть героя – alter ego. ОБ ИОНИНЕ И О КИТЕ. Этот довольно яркий, впечатляющий эпизод происходит в полусне-полуяви. Кит приглашает герою забраться в него, тому никак это не удается по недостатку опыта. Тогда кит его заглатывает. Герой – избранник. Например, желающую проделать то же девочку кит не пускает, а предлагает сначала подрасти и тоже стать избранницей. Эпизод обнажает то, что с героем на самом деле происходит. Он – Иона, оказавшийся в брюхе кита. Но в этом символическом китовом брюхе он был и до появления разговорчивого кита у его подъезда и, вероятно, в нем и останется, проснувшись. Поэтому полу-сон. Главный герой Ивина всегда – Иона, ждущий (претерпевающий) в китовом брюхе: какого-то необыкновенного дела, но так и не дожидается. Но судьба для чего-то же его хранит. КОМПОЗИЦИЯ. В повестях сочетаются два типа повествования: в «Исчезновении» часто чередуются (и это «частое чередование», точно воплощающее одну из главных идей автора, кажется очень удачным), в других повестях сменяют друг друга. Тип повествования обозначен в названии – главки, части: «От автора» (вариант: «От рассказчика», в «Криминальной истории» - «Рассказывает Сергей Кузьмин»; это тоже «третье лицо») и «От героя» вариант с именем персонажа: «От Савлия» – в «Исчезновении»). Это чередование «голосов» или их «смена» связана с представлением о параллельном существовании (эдакий инопланетянин) главного героя и «обыкновенных людей». «Третье лицо» повествования воплощает «обыкновенную» точку зрения. Это повествование монистично, непротиворечиво, самоуверенно. Важно, что повествующий – честный человек, но обыкновенный. Повествование «от героя» соответствует его сюжетной «невесомости». В повествовании он тоже «не может выбрать», речь сама себя разрушает или опровергает, странно (немотивированно) иронична: комментарии «в скобках», подвергающие мысль или поступок сомнению, обнажающие их комичность, какую-нибудь неестественность или преувеличенность. Иронию вызывает собственный пафос. Это относится к повестям «Криминальная история… и «Квипрокво…». В «Исчезновении», произведении более мягком и непосредственном, нет самоиронии героя, выраженной «в словах». Он, кажется, вообще шутить не умеет. Но ирония предшествует его «авторской речи», рождает ее. Чудесные воспоминания Савелия о детстве не имеют никакого отношения к тому, о чем шла речь до них, между ними, после них. Они возникают ниоткуда, как острова, и там же исчезают, тают. Нелепы с точки зрения окружающего их текста, «не нужны», как сам герой, которому принадлежат. ПОВТОРЯЮЩИЕСЯ СЮЖЕТНЫЕ МОТИВЫ. Назовем, кроме центрального «исчезновения», еще три. «Опущенность» интеллектуалов. Мыслящие, или творческие, или образованные люди (или все вместе) оказываются в самом неподходящем для их склонностей месте. Савелий («Исчезновение») работает слесарем, Леготин, сначала совершает идиотскую, случайную кражу, затем, кочуя между колхозами, выполняет работы поденщика («Криминальная история…»), Катюшка из «Квипрокво…», рассуждающая на мифологические темы, работает на фабрике, ее соперница Таисья, журналистка, пьянствует и распутничает с самыми «низовыми» персонажами… Возникает странное, плывущее ощущение все той же невесомости (уже у читателя), медленного опускания на дно, где живет своей жизнью какая-то низовая богема. Одним «реализмом» автора объяснить этот навязчивый, форсируемый мотив нельзя. Другое положение интеллектуала Ивину просто неинтересно. Опускание на дно – богатый вариантами способ исчезновения, растворения, гипнотизирующий писателя. Два других способа и, соответственно, повторяющиеся мотива: прогулки по кладбищам (любимое времяпрепровождение главного героя независимо от его имени) и рыбная ловля (ассоциация и самоназывание героя: Ник Адамс). В обоих случаях – растворение в природе и в одиночестве (что для героя и автора почти одно и то же). Кладбищенский пейзаж тут особенно привлекателен: тишина, безлюдье, ночное кладбище и прочее; кроме того, это еще и возможность почувствовать себя «среди мертвых». То есть буквально остаться одному. «ФИЛОСОФИЯ». Ее герой формулирует во всех трех повестях. Выступает как резонер, произносит иногда пространны монологи. Но полно эта философия выражена в «приложении» к повести «Квипрокво…» («Часть третья. Лицо героя. Опыт философии динамического равновесия»). Среди банальных или анахроничных рассуждений о соборности, патриотизме, любви к ближнему, политических или исторических наблюдений, часто слишком очевидных, рядом с нелепой по своему жаркому, очень неофитскому пафосу, необъяснимо пространной полемикой с федоровской теорией «общего дела» – тонкие, глубокие, даже изысканные замечания. Осколки этой философии, когда гуще, когда реже, рассыпаны во всех повестях. Ее точнее назвать философией протеизма. (Есть главка «Протей»). Протей этот внутренний. Имеется в виду способность человека быть многими и многим, отождествлять и рождать точки зрения. И не то что бы даже отождествляться с какой-то чужой предшествующей, а самому их создавать. Эта способность, которую надо развивать, становится основой утопии примирения. Причина того, что невозможна всеобщая любовь – в преданности «точке зрения». Потому-то герой и рвется из «расщепленного» общества. Чтобы гармонически объединиться, надо прежде внутренне расщепиться самому. Возникает «физическая метафора»: атом, чтобы вступить в реакцию, расщепляется. Расщепленный внутренне человек приобретает способность к взаимодействию и соединению. У меня никаких возражений. Алексей Ивин – описатель по преимуществу, и описатель часто блистательный: как предметов или «видов», так и действий. Разнообразие и богатство характеров, убедительность психологических мотивировок – не его путь. Целомудренную Катюшку из «Квипрокво…» представить непросто (недостаточно материала), а Максим Ходорковский, соперник и антагонист главного героя, то слишком примитивен в своем разбойничьем честолюбии, то непонятно, как он совершает такие непредумышленные действия. Ходорковский-карьерист и Ходорковский-жених на нелепейшей свадьбе – вообще разные люди. Их соединение в характере предполагало бы подробную разработку его сложностей и противоречий. И то же со всеми персонажами. Это маски, имена, необходимые, чтобы составить повествование. Другое дело, что автор берется за некоторую застывшую картинку. «Застывшей картинкой» я называю ограниченный сюжет, сведенный к единственному событию. Иногда в нем действия, одни и те же, повторяются. Внутри него происходят движения, но за его пределы не выходят, ни в чем вне себя не нуждаются. И они сами не очень нужны предшествующему или последующему. Это живопись. В «Криминальной истории…» жена главного героя, изведенная ожиданием его, слышит тиканье будильника. Тиканье раздражат. Она пытается избавиться от будильника. На страницы растягивается беготня героини с будильником. Выносит на улицу, ставит в кустах, возвращается и проч. Наконец, озаренная счастливой догадкой, возвращается в квартиру и с наслаждением портит будильник. Страницы прекрасны. Я бы их поставил рядом с каким-нибудь толстовским дубом. Сцена с будильником возникает неожиданно, никак не подготовлена и так же без последствий исчезает. Ее легко выстричь из повествования (если рука поднимется): есть начало и конец. Это почти самостоятельный сюжет. Чистая пластика. То же самое с неудавшимся самоубийством героя «Исчезновения». И там мы тоже имеем дело с повторяющимися, напрасными действиями. Можно сказать, что такие заведенные, машинальные, музыкальные (возвращение одного и того же мотива) эпизоды особенно удаются Ивину. В истории самоубийства, правда, есть философия, и заканчивается история чуть ли не голосом свыше (идущим почему-то изнутри). Но все это не имеет никакого значения. То, как герой пытается купить веревку, у него не хватает денег (он забыл, что заплатил штраф), он пытается украсть бельевую веревку, старуха прогоняет его, он крадет в одном из дворов вожжи… И тут история прерывается уж совсем ненужной и замечательной ссорой и дракой хозяина вожжей с соседом, которого он обвинил в пропаже. Опять герой. Он то пытается приспособить вожжи на дереве, то завязать петлю, петля развязывается, вожжи спадают. И прочее. Понятно, что его «Бог хранит». Но прекрасно-то здесь само описание, очень смешное и бесконечно грустное. Действительно, Гоголь. Стоит герою оказаться одному, вне отношений с персонажами (на рыбалке, на кладбище, в лесу), и мы получаем прекрасную прозу. Так происходит, когда Савелий («Исчезновение») подбирает умирающую старуху. Описание старухи, ее подмаргивающий глаз, ее комната, затем ее «завещание»: а у нее ничего, кроме двух «кошечек», она их и завещает (читатель плачет). Несмотря на собравшихся соседей, здесь никаких «социальных отношений», никаких выяснений, философии и прочих сложностей. Старуха одна. Вот этот единственный предмет и описан прекрасно. «Исчезновение» кажется самой сильной повестью в трилогии именно потому, что описание (я бы сказал: немотивированное описание) здесь торжествует. Вся линия «от Савелия» это главки, часто маленькие, иногда крошечные, о детстве героя: как ребята строили землянку (Л. Толстому понравилось бы), запруду, купались, собирали ягоды, как Савелий охотился с луком, катался на плоту, ходил «по огородам» (по изгороди – требует ловкости), катался на: коньках, санках-чунках, лыжах, велосипеде, жег траву и сам ж пугался, швырялся грибами и прочее. Каждому – своя главка и свое время года. Этот жанр и можно назвать: «Времена года». Ради таких описаний можно и потерпеть однообразие героя и его отношений с окружающими людьми. Несмотря на недостатки «книги», ее можно рекомендовать если не к изданию, то к тому, чтобы рассмотреть возможность ее издания.

Благодарности

Приношу благодарность коллективу Екатеринбургского интернет-издательства «РИДЕРО» за быстрое и качественное издание романа

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно