Ridero

Книга создана при помощи издательской системы Ridero
Издай свою книгу бесплатно прямо сейчас!

978-5-4474-2833-4

Исчезновение

Купить электронную Купить печатную

Алексей Ивин

автор книги

О книге

Роман «Исчезновение» создан в самую глухую пору «застоя» и отражает жизнь и увядание молодых и свежих российских сил в провинциальном городке. Здесь возможны самые глубокие превращения, но как выйти к свету, к семейному счастью и свободе тому, кто связан по рукам и ногам абсурдными условиями существования?

Об авторе

130. В. НЕПОМНЯЩИЙ, «Новый мир», без даты. Алексей Ивин, Савелий Катанугин, 96 стр. Я читал эту повесть с любопытством, интересом и симпатией (или — со-чувствием, что ли…). Вещь эта — по замыслу очень серьезная и очень современная, хотя внешним своим обликом она вряд ли выделится на фоне сегодняшних громовых публикаций: тихая проза. И притом — хорошим, органичным, зрелым языком написанная, что сегодня немало, ибо уровень сегодняшней прозы сильно отстает от уровня правды, которую она говорит и возвещает. У героя повести — большая литературная биография. Это — русский человек, чудак-мечтатель-неудачник-Обломов-лишний человек и пр. и пр., тот самый, который создан, говоря словами горьковского Луки, «для лучшего», а может быть, та лермонтовская «младая душа», которую нес ангел по небу полуночи и которой «скучные песни земли» не могли заменить «песен небес», — и которая, попав в эту далеко не лучшую, земную действительность, падает в ней ниже низкого, превращается в никчемного бездельника, безвольного небокоптителя, живущего бесплодными мечтами и сладкими воспоминаниями о «счастливой, невозвратной поре детства», где она, эта душа, только и чувствует себя дома, в своей сфере. Очень нетрудно было бы традиционно опоэтизировать такую душу, такую судьбу и вообще такой удел; и сознаюсь, что подобный вариант я, быть может, приветствовал бы, потому что и в подобном варианте была бы своя, пусть трагическая и пусть частичная, но правда, находящая отклик в моем сердце и моем понимании судеб России и русского человека. Но А. Ивин поступил иначе и совершенно неожиданно. В самом конце повести, когда незадачливый герой уже сует голову в петлю, на него обрушивается — словно глас Господа «из бури» (в Книге Иова) — «громовый внутренний голос»: «Кто ты такой? Ты потерял голову, раб. Нет больше над тобой моего благоволения. Ты хочешь стать первым и ради этого готов даже на смерть. Разве ты забыл, что первые станут последними? Разве ты забыл, что блаженны нищие духом, труждающиеся и обремененные?…» Повествование, ориентированное как бы на бытовую сторону жизни, одним движением перемещается в сферы метафизические и приобретает соответственно фантастический облик, отдаленно напоминающий булгаковскую стилистику… На последней странице происходит катастрофа, преображение и искупление. Все это сотворено, быть может, не вполне совершенно — возможно, и с некоторой торопливостью, повлекшей несоразмерность частей. Так, например, мне показалось, что воспоминаний о детстве многовато, а точнее — их количество по тексту сильно преобладает над их функциональностью: на определенном этапе они начинают «работать» все слабее, дублируя друг друга; с другой стороны, монолог «внутреннего голоса» производит впечатление прежде всего эффектом внезапности; если же разобраться, то единственное, в чем он упрекает героя, состоит в том, что герой захотел стать художником, не имея к этому данных. Понятно, что в данном случае это лишь конкретный пример некоего глобального заблуждения героя, и все же, сопоставляя художнический «замах» автора, решившегося на такой крутой и многозначительный поворот сюжета, с конкретным предметом, о котором идет речь, трудно не вспомнить щедринское «чижика съел». Иными словами: масштаб «замаха» требует и соответственного масштаба разговора; и ведь автор далее выходит к этому масштабу: преобразившийся внутренне герой шествует по улицам города, выкрикивая: «Помиритесь! Помиритесь!» Да ведь это масштаб «Сна смешного человека» Достоевского… Этого нельзя не учитывать, строя монолог «внутреннего голоса»: в нем чего-то не хватает; быть может, это всего несколько фраз, но их надо найти, услышать, произнести… Мне кажется, нужно еще несколько усилий, и повесть может стать своеобразным и заметным явлением сегодняшнего дня нашей литературы.

0 ответов

В следующей повести «Савелий Катанугин» повествование ведется от двух лиц: от Рассказчика и самого Савелия. Рассказчик ведет сюжет, передает нам суть происходящего, а Савелий вспоминает эпизоды из своего деревенского детства. Эти воспоминания звучат как внутренний монолог, однако в повести мелькает упоминание о блокноте, который Савелий выпросил у Рассказчика, так что читатель вполне может полагать, что главки «От Савелия» — небольшие новеллки, записанные в вышеупомянутый блокнот. Автор очень хочет, чтобы мы признали в Катанугине талантливого человека, а следовательно поняли и простили все его странности, все тяготы человека, вынужденного работать простым слесарем на заводе, жить в старом, неблагоустроенном доме, добиваться квартиры, слушать воркотню усталой жены. Потребность в творчестве взрывается в слесаре Савелии то страстным желанием рисовать: «появилась у парня ревность к предшественникам на стезе изобразительного искусства» (стр.110). То неожиданными «убегами» на природу: бросит все — и куда-нибудь на речку с удочкой, в лесную избу. В поисках пропавшего мужа мечется жена, недоумевают на работе. Только Рассказчик, он же директор местного Дома культуры, выпускник ВГИКа, томящийся по Москве, берет билет до ближайшей станции и безошибочно «выходит» на раскрепостившегося от безрадостных будней Савелия. Автору явно симпатичен этот полудеревенский человек, ненавидящий свою заводскую работу. Вот он помог одинокой старухе, умирающей от пьянства, вот совсем по-детски свежо вспоминает, как мальчишками сооружали они запруду на речке. Однако… «Через час, измучившись и надоев самому себе, спасаясь от духоты и пыли, он очутился в заводской столовой, не вынеся вынужденного безделья и стремясь только к одному: чтобы его заставили что-нибудь делать — тупое механическое действие, которое избавило бы его от НЕОБХОДИМОСТИ ГОНЯТЬ БРЕННЫЕ МЫСЛИ ПО ЗАМКНУТОМУ КРУГУ ТЩЕТЫ (курсив мой — Т.И.). Устав от собственной неприкаянности, Савелий пробует покончить с собой, но и это у него не получается. Однако он слышит голос собственной совести: «Я совесть твоя, и я заклинаю тебя — не ходи путями искусства, ибо происходит оно от первого искуса дьявольского. Разве ты ослеп и не видишь, что творится вокруг? Вернись в лоно семьи своей, к прежним мирным занятиям, на завод — да не увижу тебя среди обольщенных и заблудших. Днесь являю тебе силу гнева моего. А ослушаешься — облетишь и засохнешь, как древо сие» (стр.193). Понуро возвращается Савелий в город. Асфальт продавливается «под его стопами… на площади Восстания он провалился в землю по пояс… Перед действующей церковью, врата которой были открыты… он остановился, ступил через порог и, как свидетельствуют очевидцы, в ту же секунду пропал — исчез, только легкое, как клочок тумана, облачко вознеслось ввысь и развеялось. Старухи, бывшие тут, переполошились и закричали, на шум вышел священник, отец Алексей, и все увидели, как к его ногам легла невесть откуда взявшаяся пышная белая роза…» (стр.193). Таким странным образом уходит из жизни и повествования слесарь Савелий Катанугин. В этой ирреальной концовке — и грусть автора, и попытка сделать вывод. Но какой? Ни автор, ни образ Савелия Катанугина не дают ответа.

0 ответов

106. М. К. ЕСЕНИНА, «Литературная учеба», 16.12.1984 г. Уважаемый Алексей Николаевич! По поручению редакции журнала «Литературная учеба» я познакомилась с Вашей повестью «Неприкаянный». На мой взгляд, она производит довольно тяжеловесное впечатление. При чтении повести все время ждешь какого-нибудь исследования неприкаянности Вашего героя: ведь один только показ растительного существования человека не только грустен, но еще более скучен. Может быть, впечатление тяжеловесности изложения происходит еще и оттого, что здесь слишком очевидна авторская попытка раздвоения одной личности на два персонажа. Некоторая, по моему мнению, неуклюжесть этой попытки заключается в технике исполнения задуманного: В основном речь ведется от первых лиц — рассказчика и Савелия, но они как бы оба неприкаянные, они так схожи, несмотря на незначительные внешние различия, что и не противостоят друг другу, не оттеняют друг друга, а сливаются в некое исходное целое. Этому впечатлению способствует и то обстоятельство в повествовании, что у Савелия как бы ничего кроме детства в жизни не было, а у рассказчика нет ничего кроме расплывчатого абриса текущего времени. Мне представились чересчур затянутыми, а потому маловыразительными и однообразными детские картинки из жизни Савелия. Но и это впечатление возможно происходит не из-за того, что картинки эти не хороши сами по себе, а потому что им как бы нет продолжения, Вы словно бы не обозначили четко ту точку зрения, с которой их психологический или идейный смысл был бы заметен. Ваши несколько, как мне кажется, претенциозные попытки изложения, например названия глав повести «Евангелие от Савелия» или, к примеру, описание навозного дождя, на мой взгляд, с одной стороны, несколько безвкусны, с другой, недостаточно оправданы в композиционном отношении. Может быть, в Вашем воображении вспыхнула случайно картина навозного дождя, и Вы поторопились включить ее в произведение, не выразив этим с достаточной доказательностью ни символа, ни остроумия. А самоцельность подобных, хоть и броских, но далеко не оригинальных фантазий вряд ли уместна. Не могу не остановиться на том печальном обстоятельстве, что порой, когда на страницах вашей повести возникает попытка пофилософствовать, вдруг обнаруживается еще и досадная приблизительность языковых средств и идей: «И вот, когда мы с ним уединялись в мастерской за бутылкой вина, он, помню, все спрашивал меня, как я лажу с Зиной, и я отвечал, что все нормально, то есть все неизвращенно, а он слушал, открыв рот, а потом жаловался мне, что не знает, как ему быть: жена сердится и все чего-то требует от него, и он совсем запутался, не зная, что предпринять, чтобы и ему и ей было хорошо вместе; я утешал его, что се ля ви такая, все течет, изменяется, переходит в свою противоположность, что, пожалуй, ему не следовало жениться, а раз уж женился, то надо как-то устраиваться, а как именно — этого сам господь бог не знает, потому что, когда творил землю, оплошал, хотя, великий и всесильный, мог бы сделать, чтобы человек как-нибудь перекрестно самоопылялся, сам себе Адам и Ева, чтобы все свои безобъектные вожделения замыкал на себе, вот и всё, — так нет же, выдумал женщину, и не из ребра даже сотворил ее, а вообще с бору по сосенке, потому что если бы она была из ребра, то была бы постоянна, твердокаменна, бесхитростна» (стр.9) На мой взгляд, художественный уровень Вашей повести довольно невысок. Рекомендовать к печати я ее не могу. Рукопись возвращаем. С уважением, рецензент. Подписывайтесь на журнал «Литературная учеба»!

0 ответов

82. Н. КЛИМОНТОВИЧ, «Новый мир», 2.1.1983 г. А. Ивин, «Неприкаянный» (повесть, 5 авт. л.) Повесть имеет и второе, несколько претенциозное название — «Евангелие от Савелия». Однако, никакой благой вести в повести нет, тот слой ее, что называется «евангелием» — воспоминания героя повести Савелия о детстве, записанные им на страничках записной книжки. Воспоминания довольно привычны: это впечатления деревенского детства, весьма банальные, чисто, но не бог весть как оригинально написанные. Это именно записки: они не имеют единого сюжета. Есть лишь единство места да один главный герой — маленький Савелий, мальчик робкий, трусоватый, несколько забитый, но мечтательный, — фигура мало притязательная. Мальчишеские проделки, детские обиды, впечатления от леса, реки, поля, — вот их содержание. И если бы они не были включены в контекст повести, не взаимодействовали с другим, основным ее слоем, то они и вовсе не представляли бы никакого интереса. Главный же слой — история повзрослевшего Савелия, точнее, история его самоубийства в тридцатилетнем примерно возрасте. Савелий не одинок: у него есть жена Дина и сын, у него есть друг — рассказчик (надо отметить, что и второй слой повести распадается на два: на главы, написанные от автора, и главы, идущие от первого лиц, от лица друга Савелия, свидетельствующего о его последних неделях жизни). Но не одинок он лишь внешне. По сути же — он тот же робкий, запуганный, рефлектирующий, «неприкаянный» неудачник, человек с параличом воли, с крайней неуверенностью в себе, ипохондрик, тайно ненавидящий более сильных, по-своему упрямый в своей пассивности и мучающийся от того, что не может совершить ничего — ни доброго, ни злого.. Вместе с тем он не обделен душевной тонкостью, жалостью к таким же как он нищим духом… Короче, перед нами развернутая с почти клинической точностью картина острой ипохондрии. Здесь надо отдать должное автору: в изображении смутных, патологических состояний он весьма силен. Наделен автор и исинным воображением: хороши и картина «навозного» дождя, и несколько кафкианская сцена смерти старухи, подобранной на улице Савелием, и гротескная финальная сцена поиска Савелием веревки. Пишет автор местами просто отлично, этого тоже нельзя отнять. Тем не менее, я воздержался бы предлагать эту повесть вниманию редакции, и вот почему. С композицией ее, достаточно рыхлой, в конечном итоге можно было бы согласиться: двойной ракурс и вклиненные куски воспоминаний героя лишь на первый взгляд выглядят ненужно громоздко, потом, когда ясен весь замысел, это ощущение слабеет. Важно другое. В повести — моносюжет, так сказать — цепь рефлексий Савелия, приводящая к его гибели. Остальные — статисты, свидетели, пассивные соучастники. Такой сюжет трудно выдержать, недаром перед финалом автор сбивается на долгие рассуждения экзистенциального плана, действие подменяется называнием, ткань прозы начинает смахивать на подробный эпикриз болезни (глава 19 в первой половине, глава 23). Это неоправданное замедление, к тому же — повторение того, что было уже заявлено, выражено в образах, в движении прозы. Но этого мало — вся повесть есть констатация «болезни» Савелия, она остается частным случаем, — и здесь уже никакими рецептами не поможешь. Рассуждая о Жизни и Смерти, втор поведал лишь о жалкой жизни и смерти «неприкаянного» Савелия. И то, что его отторгает среда, о среде — ни в социальном, ни в метафизическом плане — ничего не говорит. Говорит лишь о Савелии. Да, был такой несчастный самоубийца в одном провинциальном городке, и это остается случаем, анекдотом. Этого мало для пятилистовой повести (впрочем, я считаю, что этого мало и для двухстраничного рассказа, чтобы он был первоклассным).

0 ответов

Благодарности

Благодарен сотрудникам издательства РИДЕРО за быстрое и качественное книгоиздание. Думаю, многие авторы согласятся со мной: РИДЕРО работает превосходно
Благодарность этому юниту выражает автор

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно