Ridero

Сверхпроводник

Книга стихов


автор книги

ISBN 978-5-4485-1939-0

О книге

«Сверхпроводник» — третья книга стихов Софьи РЭМ, современного наследника традиций модернизма и авангарда. Это одновременно экспериментальный космодром поэтического зрения, программа «русского инопланетянства» и книга-псалом художника-медиума. Для всех любителей русской поэзии.

О книге

Об авторе

Софья РЭМ

Софья РЭМ — поэт, художник, член Союза писателей XXI века. Родилась в 1992 году в г. Иваново. Выпускница кафедры журналистики, рекламы и связей с общественностью ИвГУ. Ныне аспирант. Публиковалась как поэт в журналах «Дети Ра», «Зинзивер», альманахе «Другие», газетах «Литературные известия», «Поэтоград». Автор двух поэтических книг: «Сотворение Рима» (2014), «Инверсум» (2016) — а также монографии «„Архитекстор“ Андрей Вознесенский» (2017). Лауреат премии газеты «Литературные известия» и премии журнала «Зинзивер» за 2016 год, победитель конкурса-фестиваля литературного и художественного авангарда «Лапа Азора» в номинации «Тень звука» (визуальная поэзия), 2016.

vk.com/sophiarem
Дмитрий Лакербай

«Я ИНОПЛАНЕТЯНИН, НО ОЧЕНЬ РУССКИЙ»: ПОЭЗИЯ СОФЬИ РЭМ …Взвинченный пульс второго читателя (о первом умолчим). Ну надо же как-то упорядочить в голове эту вроде бы понятную, но куда-то неудержимо скачущую, мгновенно перелётывающую поэтическую оптику, словно поэт какая-то глаза-стая стрекоза, ловящая (дорисуем лаконичных японцев) над ручьём бытия переменчивые тени и абрисы нашей мимолётности. Нет, всё серьезно, даже слишком — третья книга поэта и художника Софьи РЭМ (вслед за «Сотворением Рима» и «Инверсумом») продолжает упрямое восхождение автора сквозь проживание-изживание всего на те кручи, откуда это всё как на ладони: «Бывают горные породы // Породистей собак и римлян. // Там, задыхаясь кислородом, // Я чувствовал себя всемирным — // А значит, чувствовал хоть что-то», — попутно «заточив своё всемирье» и жёстко ограничив масштаб лирического «я» («только искра на ладони»). Поэт не важен (в принципе). Что же важно? …Стрекоза глазасто смеётся — никакого сюра, это витает сам метод, изящен, прост и многоуголен: «Я инопланетянин, но очень русский»; «Парадигма меняется. В наше время // Со скалы упавший — не значит лемминг, // Вверх башкой идущий — не значит Ньютон, // А прямоходящий — не точно Дарвин. // Посмотри: загадочен мир и путан». Путаница тоже мнимая, вернее — это вид по горизонтали. Чтобы увидеть, нужны как воздух иные ракурсы, всё-таки жизнь состоит не из одной плотной унавоженности работ-забот. О нет, почвы тут предостаточно, но шустрая стрекозка — ба-а-альшой спец по сравнительному масштабированию сделанного / упущенного во всем диапазоне доступного космоса: «У микробов огромен микропыт, // Но микрополь их равновелик. // Пассажир, зазевавшийся кесарь, // Продолжает зевать свой транзит…». Иногда почти издевается — натурфилософски: «Незамеченный, как вокзал, // Модильяни спрашивал у крота: // Не сама ли себе глаза // Совершенная простота? // Но, не видя его, не рвя // На куски, будто не приемля, // Переваривал крот червя, // Переваривающего землю». Беглый пульс перемигивается со стрекозкой, пока «тягучая хрупкость блика» не вер-нёт на землю, где всё, увы, не только не вечно, но и вообще никому никаких гарантий. «Сок земли природен, но жизнь есть сон», и обойдённый вниманием культуры и цивилизации захудалый слонопредок (даман Брюса) мало кому интересен даже в зоопарке… «Мир — притон, даман, и на нём питон». А как же универсальный безотказный спасатель, непобедимый человек-паук, — лю, которая бовь? Неутешительно: «моя любовь разрастётся так сильно, // Что уже не заметит объекта»; сплошной «Эпидемий, входящий в подъезд» без внятного выхода («В кино не идёт ни хрена, и мы вновь никуда не идём…») и в целом — «Кто съел всё поле на картине // И кто пожнёт его остатки?». От всех безумий-везувиев остается «бродить посередине // Над эрмитажною толпою». Да ну её к бесу, эту любовь… Как же тогда быть, если «и гора в своей породе — // Лишь только шахмата в просве-тах // Меж пальцев рук, и мы в природе — // Ряд чёрно-белых силуэтов, // Как клавиш на клавиатуре…»? Чем спасаться? И зачем? («Зачем нам хлеб, когда метафор и так полным полно? // Зачем идёт кудрявый пахарь и сыплется зерно? // Зачем нам разум, если разум в чудовищах так глух…») Поэт не учёный (хотя конкретно этот поэт весьма учёный), не проповедник (хотя конкретно этот поэт вполне верующий, что обязывает), его ответы логичны, но нелинейны, сам же он миру просто свойствен, атрибутивен, посему и деться, спрятаться некуда: «Голова ж подобна нагану, // Пока вдруг невыносимо // Не ощутит, калека, // Одиночество урагана, // Почувствовавшего свою силу // В сравнении с человеком». «Нас всех разглядывает небо из космоса в упор» — вот тебе и стрекозка. Долетались… Однако атрибутивность поэта миру, изначальная вмешанность в дела бытия дает возможность, «низко наклонившись над колодцем, // В который отклонились облака», «внезапного» увидеть паука в его фантастической для обыденного взгляда связности с мирозданием: «Паук стоял, как наши под Москвою. // Вода стояла, будто у Кремля // В почётном карауле. Над собою // Я чувствовал движенье бытия». «Очень русский» и в са-мом деле слегка (а может, и не слегка) инопланетен повседневности, как герой поэмы, «удильщик рыбы» для кошек и сторож «водонапорной башни Кус-Кус», как были инопла-нетны Рубцов и Заболоцкий, Хлебников и Вознесенский… да мало ли кто! Родина, однако, упорно глядящая из колодца с застывшим солнцем и облаками «Отечества судьба». И своя тоже, конечно: «Совам должно ухать на уху, // Ковыряя гласные в стиху, // И не нужно жить на берегу — // Я ведь так и так не убегу». Настоящая инопланетность — это значимость вещей и явлений мироздания как таковых, вне сиюминутных (с т.з. вечности) «правил пользования» ими, та самая значимость, которая открывается нам ближе к смерти… Открывалась бы так поздно, если бы не поэты. «Кто в это время спит, как свойственно природе // Рефлекса, и во сне ускорит шаг. // Раз в десять лет в моём селе проходит // Собрание собак. // Четыре сотни лап ступают ровно, // Как существо одно, то вверх, то вниз, // Как будто водопад ползёт огромно // Сквозь смятый двор и сплющенный карниз». В голосе настоящего поэта всегда больше звука, чем от земных, пусть даже облаго-роженных дрязг — как будто бракосочетаются контрапунктом, проливаются друг в друга земное и небесное, соната и псалом. Это и есть главный источник «инопланетной, и по-этому очень земной и «очень русской» связности всего («Так дерево на фотографии // Напоминает об эпохе»), а «связанные вещи мира в величине земного шара» оборачива-ются чем-то одновременно космическим и до боли знакомым: «А земляника — дед с кор-зинкой. // Декабрь. Кладбище. Сугробы. // Так замыкаются нелепо // Любые мысли в каждой фазе… // О как легко сулит нам небо // К земле стремящиеся связи! <…> Живёт кольца с велосипедом // Родство — и выхода не ищет… // Есть связь меня с травой, и с дедом, // И с деревом, и с пепелищем». Второй читатель

0 ответов

Благодарности

От всей души торжественно благодарю: Лакербая Дмитрия Леонидовича, начальника, поэта и идеолога, потому что он редактор, автор не-предисловия и вообще молодец; Бруштейна Яна Борисовича, потому что это ему пришла в голову светлая мысль, будто бы куча написанного за несколько месяцев текста может быть книгой; Сальвадора Дали — за являемый им образец поведения художника в мире и далее; а также мою семью (маму Ирину Альбертовну, бабушку Валентину Фёдоровну и мужа Глеба) — за кормление-поение и всяческую поддержку; и друзей — за дружбу!
Благодарность этому юниту выражает автор Благодарность этому юниту выражает автор Благодарность этому юниту выражает автор

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно