Ridero

Книга создана при помощи издательской системы Ridero
Издай свою книгу бесплатно прямо сейчас!

978-5-4474-8448-4

Озабоченные

Купить электронную Купить печатную

Михаэль Бабель

автор книги

О книге

Закутавшись в талит и наложив тфилин, стоял я между сановниками, вельможами и царями у лестницы к трону, на котором восседал еврей, у него тысяча лошадей, тысяча жён, его подданные живут в мире, и никто не посягает на них, он знает семьдесят языков, понимает голоса птиц и зверей, его мудрости нет границ. И сказал он: «Видел я все дела, что делаются под солнцем, и вот всё суета и погоня за ветром». И ещё сказал: «Нет ничего нового под солнцем». И я заплакал от этой открывшейся мне мудрости.

Об авторе

Сферическая тригонометрия Михаэля Бабеля Книга Михаэля Бабеля вызывает в памяти поэму незабвенного Венички Ерофеева «Москва — Петушки». Почему возник у меня (случайно, надо признаться, лишь в поисках подходящего заглавия) этот математический термин — по отношению к литературному произведению, представленному трилогией Михаэля Бабеля? Потому, что только математика как означенная область геометрии могла бы беспристрастно облечь в пространственные символы: наследственную любовь к далёкому, пережитую неудачную любовь-действительность к увиденному близкому и ненависть — к неотдалённо-надвигающемуся и устрашающему будущему. Таковы были бы для рассмотрения учёного вычислителя части трилогии — взятые сами по себе. Впрочем, любой живой человек, стало быть, личность — не есть хладнокровный учёный вычислитель. Знание — оно, конечно, сила; но люди-то предпочитают не силу знания, а то, что им кажется их счастьем. Словом, идея — это хорошо, но хорошее пиво — лучше. Рекомендация Дмитрия Ивановича Менделеева («кто попал однажды в точку, спирт как надо разведя…») — это просто — хорошо, но водка «Абсолют» — хорошо идеально. Так же обстоит дело в политологии; идея государства — это одно, её воплощение — если и не совсем другое, то нечто отличное от исходного замысла. Идея рабочего труженика — одно, а то, что этот труженик представляет собой в действительности — нечто иное. Жизнь полна мелких примет, по которым проницательный человек, подобно Кювье (восстанавливавшему по одной кости весь облик древнего животного), может составить себе представление о реально текущей — внешне благополучной — жизни. Одна из таких примет — некое весьма примечательное для Израиля явление природы. Оно даёт знать о себе в самых различных — как правило, самых видных — местах и храктеризуется красотами оттенков всех цветов радуги. Научно-познавательная ценность явления, по-видимому, велика: исследование могло бы дать поучительный материал о неуклонно растущем благосостоянии трудящихся… Ведь, как ещё в 60-х годах ХХ столетия обещал генсек Н.С.Хрущёв, «нынешнее поколение советских людей будет жить…» Да, это она, родимая: неистребимая российская блевотина. Вот основная — довольно грубая — ассоциация, на которую наталкивают неотразимые положения книги М. Бабеля — в осязательной зримости её «Мудаков» и «Последней утопии». То, о чём рассуждает этот автор по отношению к тому, что можно и чего нельзя позволить себе еврею, желающему остаться евреем, выявлено мною на уровне в той степени бытовом, насколько он в моих глазах символизирует образ жизни. Недаром же вошло почти в пословицу: «Веселие Руси есть пити»… Попробуйте-ка практически — в противовес этому — отделаться каламбуром, что, мол, веселье Леванта — есть пита (с хумусом, фалафелем, швармой* и прочая-прочая)»! * Не случайно, наверное, «шварма» в Москве пишется: «шаурма», что физиологически прямо-таки идеально подходит для обозначения рвотного рефлекса. За простейшим наблюдением кроется иллюстрация того, о чём повествует Михаэль Бабель. Т.е. пьянство еврею уж никак не свойственно (как говорится, не тот менталитет), да и никакие настоящие израильтяне много горячительного не пьют (не позволяет по их, слабаков, уверениям, климат). Другое дело, что нет таких преград, которых бы не преодолели большевики и под их руководством (и без оного) русский человек, гомо советикус… Здесь-то наша иллюстрация и приводит к серьёзному утверждению! Потому что оно означает: речь идёт отнюдь не о евреях (хотя есть и такие), перенявших чужой образ мысли и, стало быть, образ жизни, нет — речь должна обратиться на тех, кого государство Израиль в согласии с нелепым «законом о возвращении», противоречащим Галахе, считает для себя приемлемыми и желательными для заполнения пустующего пространства — ради «плавильного котла» нации (т.е. ночного горшка государства) и — как следствие — переполняемого любыми отбросами. Короче говоря, происходит «приём в евреи» — явление, уже имевшее место за 2 тысячи лет до нас при последних царях и принёсшее с собой тяжелейшие последствия. Потому что помойка культур — она и есть помойка. И то, что составляет теперь так называемую «культурную жизнь» Израиля, поневоле даёт к той, первоначальной, ассоциативной связи необходимое русскоязычное дополнение: книга Михаэля Бабеля вызывает в памяти… поэму незабвенного Венички Ерофеева «Москва — Петушки» (кстати сказать, впервые напечатанную не где-нибудь, а в Иерусалиме — исторический факт…). Я имею в виду социальный срез, субкультуру, которую в данном случае можно было бы аллегорически (и для наглядности довольно-таки простовато) представить лишь в немного укрупнённом плане: не «Москва — Петушки», но «Совок — Израиловка». Так всё это и в самом деле выглядит для «колбасной алии» — для хитрожопого гоя, прекрасно знающего как устроиться в этом мире получше («пей, веселись — Б-га нет»). Моральные сомнения при подобного рода приспособленчестве — совсем не то, от чего может страдать русский человек. Лирика, связанная с представлением о святой земле, уж кого-кого, а его-то, гомососа, не тронет! «Вот еврей, — записал от его имени в одной из записных книжек Веничка, — виноват в том, что он еврей. Француз заслуженно родился французом. А быть русским — это лёгкая провинность.» В чём же параллель? Как два столь разных автора связываются в моём восприятии — Венедикт Ерофеев с его «Ленин и теперь жалеет всех живых» и израильская действительность, описанная пером Михаэля Бабеля? Милый Веничка, чем для него была великая его поэма? — Взглядом с огромной высоты интеллекта (человека выдающейся образованности) вовнутрь страшного всероссийского явления времени, стремящегося уйти от действительности, — это претворяется в изощрённость «философии русского пьянства» и имеет соответствующий язык — сквернословие… Мой Михаэль (не путать с названием романа одного из израильских мудаков — Амоса Оза), на что указывает его книга? — На стремление целого государства на земле, завещанной еврейскому народу Самим Б-гом, уйти от действительности, творимой глупостью временщиков под прикрытием изощрённого мифотворчества постсионизма; всё это претворяет разоблачаемый М. Бабелем соответствующий новояз — суесловие… По всему этому книга Михаэля Бабеля оставляет в еврейском сердце тяжёлое впечатление. Спасительного рецепта нет и не ожидается. Книгу — равно как и мои заметки — можно закончить только озадаченностью героя Ерофеева, когда тот, посмотрев в окно, не понимает, в каком направлении он едет (камо грядеши, Израиль?), потому что не срабатывает ориентир, который и в одном и в другом случае выражен неотличимой одна от другой настенной надписью, состоящей из слова «ХУЙ».

0 ответов

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно