Ridero

Озабоченные


автор книги

ISBN 978-5-4474-8448-4

О книге

Закутавшись в талит и наложив тфилин, стоял я между сановниками, вельможами и царями у лестницы к трону, на котором восседал еврей, у него тысяча лошадей, тысяча жён, его подданные живут в мире, и никто не посягает на них, он знает семьдесят языков, понимает голоса птиц и зверей, его мудрости нет границ. И сказал он: «Видел я все дела, что делаются под солнцем, и вот всё суета и погоня за ветром». И ещё сказал: «Нет ничего нового под солнцем». И я заплакал от этой открывшейся мне мудрости.

Об авторе

Михаэль Бабель

Моя обрезанная плоть — точное свидетельство, что я родился хотя бы за день до тридцать седьмого года, когда были уничтожены последние мастера обрезания. Мои еврейские сверстники тридцать седьмого года рождения уже были необрезанными. Моя обрезанная пиписька причинила мне много переживаний и страданий в пионерских лагерях, общественных банях и туалетах. И виноваты в этом не родители — дети революции, а дед хареди, благословенна память о нём.

Иосиф Руденко, 22.8.2004, Москва, Россия, литератор

Сферическая тригонометрия Михаэля Бабеля Книга Михаэля Бабеля вызывает в памяти поэму незабвенного Венички Ерофеева «Москва — Петушки». Почему возник у меня (случайно, надо признаться, лишь в поисках подходящего заглавия) этот математический термин — по отношению к литературному произведению, представленному трилогией Михаэля Бабеля? Потому, что только математика как означенная область геометрии могла бы беспристрастно облечь в пространственные символы: наследственную любовь к далёкому, пережитую неудачную любовь-действительность к увиденному близкому и ненависть — к неотдалённо-надвигающемуся и устрашающему будущему. Таковы были бы для рассмотрения учёного вычислителя части трилогии — взятые сами по себе. Впрочем, любой живой человек, стало быть, личность — не есть хладнокровный учёный вычислитель. Знание — оно, конечно, сила; но люди-то предпочитают не силу знания, а то, что им кажется их счастьем. Словом, идея — это хорошо, но хорошее пиво — лучше. Рекомендация Дмитрия Ивановича Менделеева («кто попал однажды в точку, спирт как надо разведя…») — это просто — хорошо, но водка «Абсолют» — хорошо идеально. Так же обстоит дело в политологии; идея государства — это одно, её воплощение — если и не совсем другое, то нечто отличное от исходного замысла. Идея рабочего труженика — одно, а то, что этот труженик представляет собой в действительности — нечто иное. Жизнь полна мелких примет, по которым проницательный человек, подобно Кювье (восстанавливавшему по одной кости весь облик древнего животного), может составить себе представление о реально текущей — внешне благополучной — жизни. Одна из таких примет — некое весьма примечательное для Израиля явление природы. Оно даёт знать о себе в самых различных — как правило, самых видных — местах и храктеризуется красотами оттенков всех цветов радуги. Научно-познавательная ценность явления, по-видимому, велика: исследование могло бы дать поучительный материал о неуклонно растущем благосостоянии трудящихся… Ведь, как ещё в 60-х годах ХХ столетия обещал генсек Н.С.Хрущёв, «нынешнее поколение советских людей будет жить…» Да, это она, родимая: неистребимая российская блевотина. Вот основная — довольно грубая — ассоциация, на которую наталкивают неотразимые положения книги М. Бабеля — в осязательной зримости её «Мудаков» и «Последней утопии». То, о чём рассуждает этот автор по отношению к тому, что можно и чего нельзя позволить себе еврею, желающему остаться евреем, выявлено мною на уровне в той степени бытовом, насколько он в моих глазах символизирует образ жизни. Недаром же вошло почти в пословицу: «Веселие Руси есть пити»… Попробуйте-ка практически — в противовес этому — отделаться каламбуром, что, мол, веселье Леванта — есть пита (с хумусом, фалафелем, швармой* и прочая-прочая)»! * Не случайно, наверное, «шварма» в Москве пишется: «шаурма», что физиологически прямо-таки идеально подходит для обозначения рвотного рефлекса. За простейшим наблюдением кроется иллюстрация того, о чём повествует Михаэль Бабель. Т.е. пьянство еврею уж никак не свойственно (как говорится, не тот менталитет), да и никакие настоящие израильтяне много горячительного не пьют (не позволяет по их, слабаков, уверениям, климат). Другое дело, что нет таких преград, которых бы не преодолели большевики и под их руководством (и без оного) русский человек, гомо советикус… Здесь-то наша иллюстрация и приводит к серьёзному утверждению! Потому что оно означает: речь идёт отнюдь не о евреях (хотя есть и такие), перенявших чужой образ мысли и, стало быть, образ жизни, нет — речь должна обратиться на тех, кого государство Израиль в согласии с нелепым «законом о возвращении», противоречащим Галахе, считает для себя приемлемыми и желательными для заполнения пустующего пространства — ради «плавильного котла» нации (т.е. ночного горшка государства) и — как следствие — переполняемого любыми отбросами. Короче говоря, происходит «приём в евреи» — явление, уже имевшее место за 2 тысячи лет до нас при последних царях и принёсшее с собой тяжелейшие последствия. Потому что помойка культур — она и есть помойка. И то, что составляет теперь так называемую «культурную жизнь» Израиля, поневоле даёт к той, первоначальной, ассоциативной связи необходимое русскоязычное дополнение: книга Михаэля Бабеля вызывает в памяти… поэму незабвенного Венички Ерофеева «Москва — Петушки» (кстати сказать, впервые напечатанную не где-нибудь, а в Иерусалиме — исторический факт…). Я имею в виду социальный срез, субкультуру, которую в данном случае можно было бы аллегорически (и для наглядности довольно-таки простовато) представить лишь в немного укрупнённом плане: не «Москва — Петушки», но «Совок — Израиловка». Так всё это и в самом деле выглядит для «колбасной алии» — для хитрожопого гоя, прекрасно знающего как устроиться в этом мире получше («пей, веселись — Б-га нет»). Моральные сомнения при подобного рода приспособленчестве — совсем не то, от чего может страдать русский человек. Лирика, связанная с представлением о святой земле, уж кого-кого, а его-то, гомососа, не тронет! «Вот еврей, — записал от его имени в одной из записных книжек Веничка, — виноват в том, что он еврей. Француз заслуженно родился французом. А быть русским — это лёгкая провинность.» В чём же параллель? Как два столь разных автора связываются в моём восприятии — Венедикт Ерофеев с его «Ленин и теперь жалеет всех живых» и израильская действительность, описанная пером Михаэля Бабеля? Милый Веничка, чем для него была великая его поэма? — Взглядом с огромной высоты интеллекта (человека выдающейся образованности) вовнутрь страшного всероссийского явления времени, стремящегося уйти от действительности, — это претворяется в изощрённость «философии русского пьянства» и имеет соответствующий язык — сквернословие… Мой Михаэль (не путать с названием романа одного из израильских мудаков — Амоса Оза), на что указывает его книга? — На стремление целого государства на земле, завещанной еврейскому народу Самим Б-гом, уйти от действительности, творимой глупостью временщиков под прикрытием изощрённого мифотворчества постсионизма; всё это претворяет разоблачаемый М. Бабелем соответствующий новояз — суесловие… По всему этому книга Михаэля Бабеля оставляет в еврейском сердце тяжёлое впечатление. Спасительного рецепта нет и не ожидается. Книгу — равно как и мои заметки — можно закончить только озадаченностью героя Ерофеева, когда тот, посмотрев в окно, не понимает, в каком направлении он едет (камо грядеши, Израиль?), потому что не срабатывает ориентир, который и в одном и в другом случае выражен неотличимой одна от другой настенной надписью, состоящей из слова «ХУЙ».

0 ответов

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно