
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Диво болотное
Еще петухи не успели огласить своим криком встречу нового дня, а калитка во дворе местного столяра Николая уже успела тихо проскрипеть. В её проеме появилась, и тут же исчезла фигура хозяина.
Не раз соседи наблюдали за тем, как Николай, ещё до рассвета, покидал свой дом и направлялся в сторону Кривого болота. Уходил обычно на день. Возвращался потемну. Но куда именно уходил и зачем, это была загадка для всей деревни. Старожилы знали, что ещё дед Николая на болотах держал заимку. Он там копал канавы для осушения болота. Где именно эта заимка была никто не ведал.
Несколько раз местные парни пытались проследить за Николаем, но дойдя до болот теряли его из виду. Словно исчезал Николай, растворяясь среди вековых елей, тальника и болотной топи, исчезал в глубине зарослей, уходил по известным только ему тайным тропам.
— Куда это он все ходит? — любопытствовали односельчане. — Все украдкой по ночи уходит, по ночи возвращается обратно.
— Золото, что ли он ищет? — размышляли мужики.
— Да какое золото там может быть? — отвечали им их бабы. — Топь одна и гниль болотная.
— С нечистой силой подружился наш Николай, с болотной нежитью шашни завёл! — утверждали старухи, перекрестившись. — Схоронил свою Наталию пять лет назад. С тех пор один как бобыль и живет. А ведь мужик-то еще не старый. Может и сам мор на неё, жену-то свою, напустил? Кто его знает, какой он на самом деле, Николай-то наш? Чужая душа потёмки! А то, что он на болото шастает, то это не к добру.
— Да что вы наговариваете на мужика! — вдруг кто-то начнет заступаться за Николая. — Он хороший мужик. Всю жизнь проробил в колхозной столярке. Какого только инструмента и домашней утвари не смастерил. Каждому из вас чего только не изготовил: начиная от люльки и заканчивая гробом!
— Да, руки-то у него золотые! — соглашались одни.
— Но и это может быть тоже от бесовщины идти, — заключали другие.
Так и шли по деревне пересуды. Мужики к Николаю с расспросами подступали. И бабы пытались выведать его тайну. А некоторые из них, кто похитрее, даже подпоить иной раз Николая намеревались, чтобы язык ему развязать. Но хранил молчание Николай, не рассказывал ничего, а только в свою густую черную с редкой проседью бороду ухмылялся.
— Ой, бабы, точно знаю теперь, что Николай с нечистью сошелся! — говорила бабам, стоящим за водой у колодца, ещё довольно-таки молодая вдова.
— С чего это ты, Фаина, так решила? — спросила одна из баб.
— Да, намедни его стала расспрашивать, он ни в какую не поддался.
— Это когда ж, намедни-то? — уточнила всё та же баба. — Когда ты сына своего, Кольку, к тетке спозаранку выпроводила, и пирогов с утра напекла?
— Да причем тут пироги? — изумилась Фаина. — У меня розетку в доме закоротило, я Николая и попросила посмотреть.
— И пришлось тебе для этого на другой конец деревни к нему идти?
— Ну, да… — замешкалась Фаина.
— То есть, к брату к своему, который через дом от тебя живет, ты значит не пошла? А к Николаю через всю деревню кинулась, так? — пристала баба к Фаине.
— Да не было брата в этот день дома, — начала огрызаться Фаина. — Мне что нужно было делать?
— Да как это не было? — встряла в разговор третья баба. — Брат твой, Дмитрий, уже неделю как в отпуске находится, всё по хозяйству своему хлопочет, с утра до вечера стучит чего-то. Окна-то мои напротив ваших, Фаина. Вы с Николаем-то, когда подходили, Дмитрий в это время поленницу подправлял. Я в это время курам своим пшено за оградой раскидывала. Вспомни! Так, мужики-то и поздоровались еще меж собой, Николай-то и со мной поздоровался. А как вы в дом зашли, так ты занавески на окнах начала поддергивать.
Все бабы заулыбались.
— Ну, а вскоре Николай-то от тебя и выскочил, как ошпаренный, да восвояси побежал! — не унималась соседка Фаины.
— Наверное, когда к Фаиной розетке он прикоснулся, его током и шибануло! — засмеялись бабы.
— Да, ну вас! — начала оправдываться Фаина. — Все не так было. У меня розетка действительно не робила. Николай полез посмотреть, поковырялся там отверткой. Потом, встал на табуретку, в счетчик заглянул. А счетчик-то у меня под самым потолком приделан. А рядом божница в углу. Там у меня старые иконы от бабушки моей стоят. Я в это время на кухне была. Слышу спрыгнул Николай с табуретки на пол. На бегу из комнаты сказал, что все сделал. И выскочил из избы.
— Ну, а розетку-то починил? — спросила стоящая рядом старушка.
— Да, починил! — отмахнулась от нее Фаина. — Не в этом дело. Иконы видимо святые увидал, да и, как чёрт от ладана, от них побежал. Говорю же вам, дурам, с нечистью Николай хороводится. На болота не зря ночами таскается!
— Если уж задернутые занавески не подсобили, так точно нечисть всему виной! — начала, смеясь, корить Фаину ее соседка. — Не староват для тебя Николай-то?
— А тебе лишь бы глаза не застилали, чтобы всё ты видеть могла! — начала огрызаться на соседку Фаина. — Любопытная какая нашлась! От тебя и задергиваю занавески! Суешь свой нос, туда куда не следует!
Расшумелись бабы у колодца, но вскоре затихли. Набрав воды, разошлись они по дворам, отягощенные полными ведрами, последними сплетнями, пересудами и догадками.
Мужики про Николая другое думали.
— Дуры, бабы-то наши! — говорил один из мужиков, сидящих на лавочке у здания колхозного гаража. — Чушь всякую про Николая молотят. Он не тот человек, чтобы всякой там мистикой и колдовством заниматься. Материалист он, так сказать. Тут дело в другом.
— Вот именно материалист! — вторил ему другой. — Значит верит в материальную выгоду. А что может быть выгоднее, чем золото! Верно я вам говорю, золотишко наш Николай нашел на своих болотах. Или клад отрыл, который ему отец или дед евонные оставили.
— Да откуда у отца или деда Николая кладу-то взяться? — начал спорить с ними третий. Анисим, отец Николая, всю свою жизнь с малолетства батрачил на железной дороге, а дед его торф добывал, канавы рыл, болота осушал. Там и жил он на болотах-то, на заимке своей.
— Ну, а белые-то в девятнадцатом году по энтой нашей железной дороге улепётывали!
— Да может и растрясли золотишко-то свое буржуи, а тут Анисим его и подобрал. А может и стянул его у какого-нибудь буржуя!
— И схоронил до поры до времени на болоте! — заключил самый молодой из мужиков. — А место, куда клад спрятал, Николаю сказал.
— Да как он мог сказать Николаю про клад, если Николаю года еще не было, когда Анисим на фронт в сорок первом ушел и не вернулся оттудова?
— А дед Николая тем более не мог сказать, он еще в тридцатые годы помер.
— На заимке ихней вся разгадка находится!
— Так никто эту заимку не видал!
— Да, задача! — чесали затылки мужики.
Николай продолжал ходить в сторону болота. Возвращаясь с болота, затапливал баню.
И это его соседи заметили.
— Это ж надо ночью баню топить? — возмущались они. — Что он там в бане-то ночами делает? Неужели бабы правду говорят, что с нечистой силой он якшается?
После первого снега Николай, взяв у дальних родственников лошадь с санями, направился в сторону болот. Уже поздним вечером подъехал он к своему двору. В санях под рогожкой лежало что-то тяжелое и большое. Открыв ворота, завел он в ограду лошадь с санями.
— Ну что там он такое привез-то? — любопытствовала соседка, спрашивая у своего мужа, который пристально смотрел в окно.
— Спрятано в санях что-то! — отвечал тот ей. — Точно, Николай золотишком разжился или клад какой нашел! Эх, жаль не видно!
— А ты иди, прокрадись к воротам, да в щёлку посмотри, — советовала соседка своему мужу.
Так тот и сделал. Через некоторое время вернулся в избу, раздосадованный.
— Ну-ну, что там, не томи! — чуть ли не с криком набросилась соседка на своего мужика.
— Да не видать ничего, — пояснял сосед. — Темнотища! А Николай что-то длинное и тяжелое вынимал из саней и на руках перетаскал к себе в избу. Окна завешаны, не видать ничего.
— Ой, и что же это он такое таскал? — чуть ли не плача произнесла соседка. — Может украл что? Может участковому заявить?
— Да, ну тебя! — махнул на свою жену сосед Николая.
С раннего утра вся деревня стала наполняться слухами.
— Говорят Николай-то вчерась клад привез с болота, — рассказывала одна баба.
— Да какой клад на болоте? — одергивала ее другая. — Кикимору он привез! Люди видели, как он ее в полушубок закутал и как барыню в санях привез к себе во двор. А потом на руках в дом затащил!
— Да быть такого не может!
— А как ты хотела? Без бабы уж какой год мужик мается!
— А какая она из себя?
— Ну ясное дело, с хвостом, вот и носит ее на руках.
— Ну да, ходить-то она не может без ног-то.
— А на голове вместо волос тина зеленая растет.
— Ой, что делается! — крестились некоторые из баб.
С этого времени к Николаю зачастили односельчане. Подыскать предлог, чтобы прийти к столяру было не сложно. Мужики просили его кой-какой инструмент им сготовить либо подремонтировать старый, рамы оконные смастерить. Бабы просили кадушку сладить, черпак выдолбить, шкафчик сколотить, старухи — веретено выточить или прялку наладить. На все руки мастер был Николай, что касалось дерева. А гости его как ни придут, начинают глазами все углы осматривать, разные мелочи подмечать. Одни хотели сундук с золотом увидеть, другие хозяйку болотную заметить. Но толком ничего выведать не получалось. Все как обычно в доме у столяра Николая. Одна из комнат его под мастерскую оборудована была. Там верстак стоял, на нём стамески, пилы, рубанки, киянки, и всякий другой столярный инструмент лежал. На полу в углу деревянные чурбаны, обрезки досок и стружка кругом накидана. И не удивительно, так как всю жизнь Николай этим ремеслом занимается.
Заказов у Николая прибавилось. Вечерами Николай запирался у себя в доме и выполнял заказы односельчан. А соседи наблюдали за тем, как через занавешенные окна едва пробивался свет от лампочки, горевшей до самого рассвета.
— Что это он ночами-то делает? — любопытствовал сосед. — Никак золотые монеты считает, пересчитывает.
— А может он с болотной своей полюбовницей милуется?! — перечила соседу его жена.
— Да, ну тебя! — плевал сосед Николая в сторону своей жены.
Всю зиму деревня обсуждала Николая. Не проходило ни дня, чтобы кто-нибудь да не приходил в гости к нему. Забирали свои заказы, оставляли новые.
Так прошла зима.
Весной, уже ближе к майским праздникам, пришел Николай к заведующему сельским клубом. Принес ему набор для кухни, который тот для своей жены заказывал.
— Максим Федорович, а скажи-ка мне, — начал Николай, — вот у нас в клубе есть красный уголок. А истории нашей деревни нет нигде!
— А какую историю тебе надобно, Николай? — поинтересовался заведующий.
— Стена-то там одна совсем пустая стоит.
— Ну?
— Да я вот подумал, что неплохо бы ее украсить? — сказал Николай.
— Так что на нее повесишь, карту разве что?
— Пойдем ко мне в дом, Максим Федорович, там я кое-чего изготовил. Затею я одну выполнил, показать тебе хочу.
Заинтересовал Николай заведующего местным клубом. Зайдя в избу, хозяин провел гостя в свою мастерскую. У стены, во всю её длину и высоту, огромное резное деревянное панно стояло. Работа была удивительно тонко выполнена. Максим Федорович замер, долго рассматривая её.
В центральной части панно была изображена вся их родная деревня, с домами, улочками и переулками, колодцем, скотным двором. А края были обрамлены специальными вставками с сюжетами из жизни деревни. Тут были и уборка хлебов, и сенокос, и резвящаяся в реке детвора, и стада коров на выпасе, и стирка бабами белья в реке, и даже сценка чьей-то свадьбы и прочее. Работа Николая была настолько удивительна, что среди изображенных людей угадывались конкретные лица, которых можно было сразу узнать. Местами панно изменялось разными оттенками за счет вставок разного дерева.
Максим Федорович долго молча разглядывал работу Николая как завороженный.
— Ну и золотые же у тебя руки, Николай! — наконец сказал заведующий. — Это ты чем это таким дерево пропитал, что оно так выглядит красиво, само по себе темное, а словно светится изнутри?
— Это болото наше так дерево пропитало! — улыбаясь ответил столяр.
— Как это?
— Морёное дерево разных пород, — пояснил мастер.
— Пошел я как-то к болоту за клюквой, — начал свой рассказ Николай. — Набрел на тропу сильно заросшую. Шёл я по ней долго и вышел на небольшую полянку, что была на возвышенности. А с краю этой поляны увидал я избушку полусгнившую, всю мхом покрытую. Это заимка моего деда оказалась. В зарослях, то тут, то там едва различимые канавы видно было, а в низинах стоячая вода. Когда уже решил возвращаться, в одной из заводей на глазах вода начала вздуваться большим пузырем. Надулся этот пузырь и с грохотом лопнул, грязь болотную вокруг расплескав. Меня тоже окатило изрядно. Когда жижа успокоилась, на ее поверхность пиленные стволы начали подниматься. Видимо мой дед еще их пилил. Вот этот топляк скопившимся болотным газом со дна на поверхность и вытолкнуло. Но самое главное, древесина не сгнила, а только потемнела. А на ощупь каменной стала. Вот и вытаскивал я этот топляк из заводи долгое время. Там и лиственница, и береза, и осина, и даже можжевельник попадался. Складывал все рядом с избушкой. Вытаскивал бревна и каждый ствол толстым слоем мха укутывал, чтобы медленнее просыхало и не трескалось.
— Так вот ты зачем на болота-то все это время ходил? — засмеялся заведующий. — А вся деревня в неведении была, куда и зачем ты ходишь, всякие небылицы стали сочинять про тебя. Даже на болотной кикиморе тебя обженили!
— Понимаешь, работа грязная и тяжелая, — пояснял столяр. — Пока это бревно из трясины вытащишь, весь как черт в грязи угваздаешься. А возвращаться в деревню в таком виде не хотелось. По темноте приходил домой, и сразу в баню мыться. А как просохли бревна, привез я их по первым морозам. Ну и за работу уселся.
— А узор этот затейливый я на окладе одной из старинных икон в доме Фаины увидел, — указал Николай на красивые завитки, что во многих местах на панно были вырезаны. Дивным мне он тогда показался. Решил его в своей работе повторить.
— И ты, Николай, хочешь такую красоту к нам в клуб, верно?
— Да, хочу, чтобы все наши деревенские жители смотреть могли.
— Хорошее дело, Николай!
После майских праздников все деревенские жители заходили в клуб, посмотреть на работу Николая. Дивное деревянное панно раскинулось во всю стену. Каждый подходил и узнавал на нем либо себя, либо своих родственников или соседей. В одной резной фигурке бабы признали Наталию-покойницу, умершую жену Николая.
— Ой, баско как вырезал всё Николай-то наш! — хвалили работу старухи.
— Ой, затейник какой, от Бога все у него энто!
— Наталию-то он свою как красиво изобразил!
— Любил её очень, Николай-то!
— Видно и сейчас забыть никак не может.
— Хороший мужик!
— А дерево-то как светится, переливается! — изумлялись мужики. — Словно не дерево, а самоцветы какие! Ох и дивную штуку сотворил Николай!
— Золотые руки у нашего Николая! — говорили меж собой бабы. — Такое диво сделал на радость всей деревне, на память нашим потомкам.
До сих пор диво это в сельском клубе находится, и местные жители мастера Николая добрым словом вспоминают.
Ведьмино племя
После полудня прошел сильный ливень. Выглянувшее из-за туч солнце озарило своими лучами всю округу. Над полями снова стали петь жаворонки.
По полевой дороге, окруженной с двух сторон пшеничными полями, неторопливо шла лошадь, запряженная в телегу. Раскисшая после дождя дорога затрудняла движение. На колеса то и дело налипали большие комья мокрой земли. На телеге ехали четверо. Молодой мужик держал вожжи. Рядом с ним сидел старик, тихо покуривая папироску. За стариком сидела старуха, подле неё молодая баба. Все четверо сидели, покачиваясь в такт движениям телеги, свесив с неё ноги. Направлялись они в свою деревню, которая уже показалась на горизонте.
— Ох, как полило хорошо! — смотря на уходящую тучу заметил старик. — Хорошая трава попрет сейчас. С Божьей помощью не один зарод сена поставим нынче.
— Да, хорошо, — передразнила старика старуха. — Все вымокли до нитки!
— Ага, сушить всё, не пересушить, — вторила ей молодая баба, выкручивая край своей юбки.
— Не зря сосед наш на рыбалку сегодня пошел, — продолжала старуха.
— И что из того, что он пошел на речку удить? — спросил мужик.
— Так, он всегда перед дождем рыбачить ходит, — поясняла старуха. — Сколько раз он сам говорил, что клюет лучше перед грозой.
— Ну? — вытянул старик, выпуская струйку дыма изо рта.
— Всё от Даниловны, от прабабки своей, перенял он! — заскрипела старуха. — Ведьмино племя!
— От неё, от Даниловны! — поддакивала старухе молодая баба.
Мужики только молча смеялись над суеверием баб.
— А что вы смеётесь, — вскипела старуха. — Разве не знаете, что Даниловна ведьмой была?
— Да, ладно тебе, — старик махнул рукой на старуху, не оборачиваясь в ее сторону.
— Даниловна сильная ведьма была, по ветру могла навести! — вступилась за старуху молодая баба.
— По ветру только по-большому али по-малому сходить можно, — сострил молодой мужик.
Мужики в голос засмеялись.
— Тьфу на вас, — сплюнула старуха. — Ржёте как кони. — Даниловна и сына моего троюродного племянника сгубила. Он с армии только пришел. И все, пропал парень. Даниловна его к своей внучке присушила. Опутала корнями, ведьма старая, одурманила парня. Приходит он, бедолага, к родителям. Одно только и талдычит, мол женюсь да женюсь. Им бы его лечить от навета, а они его женить! Вот, ведь как бывает!
— Им бы его лечить, а они его женить, — рассуждала молодая баба. — Не поняли они, что роднятся с ведьминым племенем!
Мужики еще громче смеются.
— Смейтесь, смейтесь, проклятые, — разошлась старуха. — А Бог-то видит, кто кого обидит. Не построить счастья на чужом несчастье-то. Вот и не пожили молодые. Только у них родился первенец, они оба в тот же год в могилу ушли друг за другом.
Мужики притихли.
— Говорили, что Даниловна же и напустила на них? — спросила старуху молодая.
— Так без нее и не обошлось! — еще пуще разошлась старуха. — Видать ей от молодых-то младенец нужен был, чтобы силу свою ему передать. Ей же, окаянной, тогда девятый десяток был. Правнук родился, его родители и померли. Явно Даниловна опоила их своими снадобьями, чтобы на тот свет спровадить. А младенца при себе держать стала. При ней он и рос. А сама она после этого проскрипела ещё пятнадцать лет. Живучая, ведьма, была.
— Как не живучая, если из других соки тянула! — вторила молодая.
— Померла Даниловна, но и тут напоследок всем устроила, — продолжала рассказ старуха. — Боженька её прихватил зимой, сразу после Рождества. А на следующий день такие страшные морозы стукнули, ну не продохнуть на улице. Пар от дыхания в лёд стразу превращался. Так не могли и захоронить, Даниловну-то. Мужикам никак не удавалось могилу выкопать. Все замерзло. Они бедолаги и костры жгли, пытались оттаять землю. Никак! Ни лопатой, ни ломом. Три дня копали могилу. Не пускала в себя святая земля наша Даниловну, ведьму эту! Видать много наворожила она за свою жизнь!
— А какой падёж коней у нас был в деревне помните? — вдруг вспомнила молодая. — Это Даниловна, по ветру наговор пустила.
— Даниловна напустила! — подтвердила уже разъяренная старуха. — Умела она это делать. Пошепчет, пошепчет на ветер. И всё, через несколько дней, либо кто в деревне нашей, али в соседнем селе, али в районе захворает, либо и вовсе окочурится.
— Ой, свят, свят, — перекрестилась старуха.
— Свят, свят, — перекрестилась баба.
— Так, когда падеж лошадей был, Даниловна уж полгода как на кладбище лежала, — пытался возразить старик.
— Даниловна, это! — еще больше взбесилась старуха. — Даниловна навет сделала так, чтобы через какое-то время ворожба её заработала. Видать перед своей смертью много таких заготовок она сотворила! Сразу после Даниловны в один год три человека в деревне у нас умерло.
— Так, старухи же древние умерли, — не поворачиваясь, возражал мужик, держа вожжи перед собой.
— Даниловна это! — начала уже огрызаться старуха. — Если не она, так правнучек еённый, ведьмино племя, это сделал!
— От них всё зло-то идет, — раздухарилась молодая баба. — Ведьмино племя!
— Да, пустое! — возразил старик.
— Даниловна это сделала! — уже не выдержала старуха, заправляя под платок свои седые волосы. — Вы, мужичье, знать не знаете, ведать не ведаете, как некоторые бабы, этим колдовством могут владеть. У нас в деревне полно ведьм. Идешь порой по улице и чувствуешь, чуть ли не в каждом окне ведьма на тебя смотрит и шепчет, шепчет, шепчет. А ноги так и подкашиваются, дурно становится.
— Да, полно ведьм! — поддакивала старухе баба. — Каждая крест серебряный в стакан воды опускает, шепчет заклинания и потом эту воду в глаза детям брызгает, чтобы хворобу на них наслать.
— Так, ты же, старая, сама на воду шепчешь каждую субботу? — уже возмутился старик. — Баню топим, перед тем как идти в неё мыться, ты крест в воду опускаешь, шепчешь в стакан и потом этой водой на каменку брызгаешь, на полок и во все углы бани. Разве не так?
— Я от угара это делаю, дурень старый! — бесилась старуха. — Молитвы святые творю!
Лицо старухи вытянулось, нижняя беззубая челюсть выдвинулась вперед, клоки седых волос еще больше выбились из-под платка, а глаза её светились злобой.
— Это от угара делается! — вторила ей молодая баба, лицо которой тоже искривилось от злости. — Ничего не понимаете, мужичьё-дурачьё, только и ржете как сивые мерины! Это от порчи защита такая, так как кругом ведьм полно!
— Полно в деревне нашей ведьм! — бесилась старуха, выпучивая свои глаза.
— Да, полно их, — вторила ей молодая, брызгая слюной! — Все ведьмы!
— Все ведьмы! — с оскалом на лице кричала старуха, выдвигая вперед нижнюю челюсть с единственным желтым зубом.
Мужики молча переглянулись.
Наконец старик, докурив сигаретку, затушил её в ладони, выбросил окурок. Потом он повернулся к старухе и легонько толкнул её с телеги. Старуха соскользнула с телеги и угодила прямо в лужу. Молодой мужик, не разворачиваясь, в пол-оборота, одной рукой спихнув с телеги молодую бабу. Она тоже упала в грязь.
— Пошли прочь, ведьмино племя! — засмеялся старик.
— Долой ведьм с телеги! — хохоча, крикнул мужик, погнав лошадь что есть мочи.
Старуха и молодая баба, поднявшись с земли, поправили свои юбки. Стряхнули с одежды грязь. Старуха спрятала под платок пряди своих седых волос. Подняв кулак, она долго трясла им в воздухе, крича что-то вслед мужикам. Молодая баба повторяла за старухой. С удаляющейся от них телеги ещё долго был слышен громкий хохот мужиков.
Друг мой, Тришка!
Мне исполнилось пять лет, когда мы с мамой переехали в деревню. Деревня эта была очень маленькая, две улицы на три десятка изб. Она затерялась в окружении бескрайних полей и дремучих лесов. Рядом с деревней протекала небольшая речушка, которая называлась Шайтанкой.
В конце лета мы с мамой поселились в большом старом бревенчатом доме. Он находился почти на краю деревни. Придя в первый раз к дому, мама отворила со скрипом ворота. Войдя через них в ограду, мы оказались в огромных зарослях крапивы и лопуха. С противоположной стороны ограды стоял бревенчатый амбар. Рядом у амбара стояла сколоченная из досок собачья будка.
— Мама, а здесь жила маленькая собачка? — поинтересовался я, увидев крохотное строение для собаки.
Мама, осторожно приминала ногами крапиву, пробиралась к дому.
— А у нас будет собака? — снова спросил я свою маму.
— Давай сначала обживёмся на новом месте, а там поглядим, — ответила спокойно мама, отпирая огромный ржавый замок на дверях сеней.
В это же время мое внимание быстро переключилось на резкие звуки у себя над головой. Над сенями находилось гнездо ласточек. Своим появлением мы их сильно потревожили.
Отворив с грохотом дверь, мы вошли в дом. Посреди избы находилась огромная русская печь, слева от дверей стояла впритык к стене широкая лавка. В доме было довольно светло. Я насчитал семь окон. Два окна выходили в ограду, три на улицу, а ещё два — в заросший палисадник. Там росло огромное дерево с темной, даже черной корой на стволе. А рядом находилось деревце поменьше. Мама пояснила, что большое дерево называется черемухой, а другое рябиной.
Выйдя из дома, мы снова пробрались через заросли крапивы, открыв воротца в огород. Там тоже все заросло высокой травой.
— Теперь это наш дом, — сказала мама. — Здесь, сынок, будем мы жить. В доме всё вымоем и выкрасим краской. Крапиву всю выкосим, а огород распашем. Будет у нас хорошо и уютно.
Шли дни, я привык к нашему новому жилищу. Каждый день открывал для себя что-то новое. В старом амбаре нашел много всякого инструмента: деревянные вилы, грабли, серп, коромысло. В конюшне и на сеновале тоже было много разных вещей. Особенно мне понравилась керосиновая лампа, которую я нашел на приступке при входе в конюшню.
Мама потихоньку преображала наше жилище. Она выкосила траву в ограде и огороде, вымыла окна и стены, побелила печку. Выкрасила пол темно-зеленой краской, а потолок и стены светло-синей. Повесила занавески, принесла из кладовки стол со стульями и комод. В доме появилась и другая утварь, в том числе и шкаф, большое зеркало, кресло, разная посуда. Вскоре и огород был распахан.
Наступила осень. Природа готовилась к зиме. Наша черемуха, отряхнув с себя последние листья, стояла задумчиво. Ствол ее стал еще темнее. Всегда светлая и раскидистая рябина стояла печально и задумчиво. Все кругом также выглядело задумчивым. Некогда яркий и разноцветный лес стал невзрачным. Вспаханные поля скорбно чернели. Даже речка стала журчать по-другому. Всё кругом стихло в ожидании чего-то. Наблюдая за всем этим, мне стало не по себе. Я сильно испугался.
— Мама, всё вокруг умирает, — расплакавшись кричал я. — И мы тоже умрём?
— Никто не умирает, — обняла меня мама, поцеловав мои мокрые глаза. — Деревья и кусты, а также все жучки, бабочки и мухи засыпают зимой. А многие птички улетели зимовать в теплые края. Природа готовится к зиме. А весной солнышко согреет землю своими лучами. Деревья снова будут шелестеть своей зеленой листвой. В траве опять будут бегать жучки. Вернувшиеся в наши края птички будут петь нам с тобой свои веселые песни. Так бывает каждый год. Всё засыпает, а потом снова всё просыпается. Просто в городе ты не замечал смену сезонов. Здесь это видно отчетливей. Природа готовится к зиме.
— Не хочу зиму! — заявил я.
— А помнишь, как ты радовался, когда катался с горки у нас во дворе? — спросила мама. — А разноцветные огоньки на новогодней елке тебе тоже нравились. И ты очень веселился, когда Дед Мороз со Снегурочкой приходили к нам с подарками.
— Это в городе все было! — не унимался я. — А здесь я один. И друзей у меня вовсе нет. Одни старухи вокруг! Зачем мы сюда приехали?!
Мама, как могла, успокоила меня, пообещав, что зимой у нас будет горка и новогодняя елка.
Шли недели. Зима полностью вступила в свои права, сковав льдом нашу речку. Снег выбелил всю округу, накрыв собой пожухлую траву и спрятав черноту полей.
Из кучи снега мама смастерила горку, катание с которой было моим основным занятием на улице. Но одному кататься с горки мне было всё-таки скучно.
Ещё одним моим занятием было изготовление разноцветных ледяных гирлянд. Мама научила меня этому. В железную кружку с водой нужно было развести одну из моих красок А в подкрашенную воду опустить два кончика ленточки. Кружка выставлялась в сени на мороз и через пару часов гирлянда была готова. Их мы с мамой вешали на ветви рябины, которая росла в палисаднике рядом с нашим домом.
Мама привязывала к веткам кусочки сала или корочки хлеба. Тогда из окна мы могли наблюдать как синички и снегири весело сновали между ветвей и разноцветных ледышек.
В одно зимнее утро мама внесла в дом елку и принялась устанавливать её на крестовину.
— Вставай, соня! — улыбалась мама, когда я проснулся. — Пока мы завтракаем, елка обогреется, и мы её будем украшать. Скоро Новый год!
— Ура! — начал я прыгать на кровати. — Новый год! Ура!
В те новогодние праздники к нам в гости приходили старухи-соседки. Они приносили с собой пироги, шаньги, блины или конфеты. А вот Дед Мороз со Снегурочкой так и не пришли, хотя я их очень ждал.
Прошло ещё несколько длинных недель. И вот на крыше, на краю шифера, я стал замечать появление сосулек. Охота за сосульками стало моим новых развлечением. Было радостно слепить из мокрого снега снежок и бросить его в сторону крыши, сбив при этом несколько сосулек. Сквозь них я смотрел на яркое весеннее солнце. Солнечный свет в сосульках чудесным образом преломлялся и мерцал.
Наступила весна. По нашей улице в считанные дни маленькие ручейки превращались в потоки вешней воды. Мои разноцветные ледышки, висевшие на рябине, исчезли. Горка и стоящий рядом снеговик тоже растаяли. Возле амбара стала появляться ярко-зеленая трава. Местами начали цвести жёлтые цветочки. Почки на нашей старой черемухе набухли, стали проклевываться зеленые лепестки. Прилетели скворцы и стали весело петь свои песни, сидя на козырьке крыши нашего дома. Все происходило так, как говорила мне мама. Все стало просыпаться и оживать.
Когда остатки снега растаяли, а земля уже местами подсохла, мама взяла меня с собой. Мы отправились к одному из домов, стоящих на другом конце нашей улице. По пути мама сообщила, что у хозяев появились щенки и она решила взять нам одного из них. Услышав это, я не поверил своему счастью.
— Мама, мы собаку заведем? — уточнил я.
— Да, — ответила мама. — Мы живем почти на краю деревни и нам нужен сторож. Да и что за двор у нас такой, если в нём нет собаки? Ты со мной согласен?
— Ура, у нас будет собака! — начал я прыгать от счастья и кричать на всю улицу.
Нас встретил хмурый мужчина. Заперев собаку в конюшне, он подвел нас к большой коробке, что стояла у сеней. В коробке было пять одинаковых по окрасу маленьких щенков. Все они были светло-коричневые с темными, почти черными мордами.
— Не могу понять, в какого пса они такие народились, — сказал мужчина, указывая на щенят. — Вроде и кобелей на древне у нас таких нет.
Щенята, урча, копошились в коробке, перебирая своими лапками. Я с восхищением стал разглядывать всех. Мужчина достал из коробки самого маленького и тощего из щенков, держа его за загривок. От того, как держали это маленькое живое создание мое сердце сжалось от жалости к нему.
— Один этот чахлый остался, никто не берет, — пояснил мужчина. — Хотел завтра его на пруд отнести и утопить, да тут вы. Ну так будете брать?
Я тогда не мог еще понять такого страшного слова «утопить». Только и понял из всего сказанного мужчиной то, что щенок провинился перед хозяином тем, что родился меньше, чем остальные.
— Да, берем, — моя мама взяла щенка, освободив его из плена сильной руки. — Сколько с нас?
— Ну если за этих мне дают по десятке, то за этого, рублей пять возьму.
— Этот не хуже других, — прижав щенка одной рукой к себе, мама вынула из кармана десятирублевую банкноту и отдала её хозяину щенка. — Вот возьмите, и спасибо.
Она тут же взяла меня за руку и быстрым шагом пошла из ограды на улицу. По движениям и взгляду мамы я понял, что она была недовольна этим человеком. Но почему именно я не совсем понимал.
Придя домой, мама попросила меня подержать щенка. Я взял в руки теплый комочек и стал рассматривать его блестящие глазки, маленькие ушки, носик и хвостик. Он мне показался самым милым созданием на свете. Найдя большую картонную коробку, мама положила туда солому. Рядом поставила блюдце с подогретым на плите молоком.
— А теперь давай покормим нашего питомца, — радостно сказала мама. — Он родился самым маленьким. Другие щенки видимо его постоянно отталкивали от маминого молока, и он рос медленнее остальных. Ну ничего, мы его вырастим!
Она взяла щенка, поднесла его к блюдцу с молоком и аккуратно ткнула мордочкой в молоко. Щенок сначала фыркнул, заурчал и стал лакать молоко своим розовым язычком. Я подполз к щенку.
— Мама, смотри ест, ест! — радостно воскликнул я. — А как мы его назовем?
Мама подумала и сказала, что нужно придумать такую кличку, в которой есть шипящие и звонкие звуки, так животные лучше на них откликаются. Я никак не мог понять, что это за звуки такие.
— А давай назовем его Тришкой? — предложила она. — Можно его Тришкой или Тришей кликать, а когда и Трифоном величать!
— Давай! — охотно согласился я, погладив щенка. — Тришка, наш Тришка!
— Мама, а сосед сказал, что хотел утопить Тришку, это как?
— Знаешь, сынок, люди бывают иногда жестоки к животным, да и к другим людям тоже, — не сразу ответила мама. — Если бы мы не забрали нашего щенка, то он мог бы вскоре погибнуть. Сосед не стал бы его держать. Он бы бросил щенка в пруд, чтобы тот наглотался воды и утонул.
— Разве так можно, мама? — изумился я, едва удерживаясь, чтобы не разреветься. — Он же живой и такой милый! Мама, так нельзя делать!
— Сынок, в жизни много хорошего, но есть и плохое. И каждый человек должен бороться с плохим, чтобы всем было хорошо. Вот мы сегодня с тобой сделали очень хорошее дело. Мы спасли этого щенка от гибели, и тем самым мы сделали хорошо и ему, и себе. У нас появилась в доме собака, сторож. А у тебя появился новый друг.
После этих маминых слов я успокоился, взял на руки Тришку и прижался к маме. Она обняла меня и поцеловала в макушку. Правой рукой погладила нашего пёсика.
Вот так и появился у нас в доме Тришка. С этого момента дни напролет я не отходил от своего нового друга. За несколько недель щенок окреп. Я постоянно гладил его, наблюдал как он играет, бегает, грызет разные предметы. Щенок стал даже подавать голос. До этого он только мог урчать. Ко мне и маме пёс быстро привык. Он уже отзывался на свою кличку.
За лето щенок сильно подрос. Окрас у Тришки стал рыжевато-коричневого оттенка. Шерсть короткая и ровная по всему телу. Область вокруг глаз, носовая часть морды, щеки и подбородок были окрашены черным цветом. По спине, вдоль всего позвоночника, шерсть тоже была темная. Глазки вытянутые, по краям слегка заострены. Взгляд у пса был живой, умный и внимательный. Пасть у Тришки была черная. В чёрных дёснах сверкали белые крепкие зубы и трепетал розовый язык. Телосложение у него оказалось крепким, лапы мускулистые. Хвост широкий, с слегка загнутым кончиком.
У моего пса была особенность. Тришка, заметив что-то новое для себя, приседал на задние лапы, приподнимал свои уши, и при этом начинал вертеть головой по оси своей морды. При этом кончик уха, который приближался к земле, выпрямлялся, а кончик другого уха падал. Поворачивая голову в обратную сторону, выпрямившийся кончик уха падал, а другой выпрямлялся.
Мне нравилась эта особенность в моем друге. Отойдя от него на несколько шагов, я начинал издавать ещё незнакомые для пса звуки: кряканье, шипение и цыканье. Тогда Тришка начинал усаживаться на задние лапы и внимательно следить за мной, присматриваться и крутить головой. Это вид пса сильно смешил меня. Расхохотавшись, я подзывал его к себе. Понимая, что со мной всё в порядке, пёс начинал улыбаться своей собачьей улыбкой и срываться с места. Быстро подбегая ко мне и проникновенно заглядывая в глаза.
— Все хорошо, Тришка, — обнимая пса, говорил я. — Это была всего лишь шутка!
Пёс вставал на задние лапы и доставал мордой до моего лица, лизал мне щёку. От этого я ещё больше заливался хохотом, а Тришка подпрыгивал, крутился и весело подвизгивал.
Мы часто проводили время на поляне возле нашего дома. Я убегал от пса, он догонял меня, мы с ним кувыркались на траве. Я громко смеялся, а Тришка звонко лаял, заливаясь восторгом. Устав от игр, я ложился траву и смотрел в небо. А мой пёс устраивался рядом. Он клал свою голову ко мне на живот и от удовольствия закрывал свои темно-карие глаза.
В конце лета мама соорудила из огромного деревянного ящика конуру для Тришки. Снаружи обтянула конуру рубероидом, чтобы дождь её не промочил. С внутренней стороны входа повесила плотную тряпицу, чтобы внутрь не задувал ветер. Новую конуру она поставила на место прежней, оставшейся от собаки бывших владельцев дома. По сравнению со старой, Тришкина конура казалась огромной. Я с легкостью мог пролезть внутрь конуры. Что я и сделал, когда её только установили. Маме это не понравилось, и она взяла с меня обещание, что я не буду залезать в конуру к Тришке. Я пообещал маме. Но вскоре, втайне от нее, я всё-таки стал забираться в гости к своему псу. Мы оба лежали на теплой соломе, вслушиваясь в звуки, доносившиеся с улицы, наше с дыхание и стук двух сердец.
Однажды, в один из тёплых осенних дней мы играли с Тришкой на нашей поляне перед домом. Вдруг появилась соседская курица. Пёс, навострив уши, встал в охотничью позу и с громким лаем бросился на курицу. Та, от неожиданности, с громким кудахтаньем понеслась к своему двору. Тришка вслед за ней. В несколько прыжков он догнал птицу и придавил её передними лапами к земле. Курица начала громко пищать и барахтаться под лапами пса. Тут показалась хозяйка курицы.
— Это что же такое творится? — вопила она на всю деревню. — Собак на цепи не держат, они всех куриц передавили. Куда хозяева смотрят? И людей искусать могут и скотину задрать. Это что же делается? Это что же за вредительство-то за такое?
Заслышав крики соседки, Тришка выпустил из лап курицу. Она с громким кудахтаньем скрылась во дворе. Сам же пёс, вслушиваясь в продолжающие крики соседки, присел на задние лапы и внимательно начал смотреть на неё, привычным образом вертя своей головой. Тут я подбежал к Тришке, обхватил его за шею и потащил в сторону нашего дома. Через несколько минут соседка пришла к маме жаловаться на нашего пса. Тришка почувствовал, что его обвиняют в чем-то плохом. Опустив свой хвост и склонив голову, он стал прижиматься к моей ноге. После ухода соседки, мама присела на лавочку и тихим голосом пояснила мне, что Тришка подрос и его нужно посадить на цепь.
— Мама, но он же не задавил курицу, — начал я оправдывать своего друга. — Он только хотел поиграть с ней. Ты же знаешь, Тришка добрый пёс. Ему будет плохо на цепи.
— Мы брали его для охраны, — пояснила со вздохом мама. — Мы его не привязывали, так как он был совсем маленьким. А сейчас Тришка вырос. Он уже не щенок. Люди пугаются взрослых собак. Ничего не поделаешь, сынок. В городе собаки на поводке и в наморднике гуляют. Такова жизнь.
Тришку посадили на цепь. Но когда мы с мамой уходили за деревню, всегда брали с собой нашего пса. Там, отстегнув его с поводка, давали ему вдоволь набегаться по просторам.
Однажды зимой, глубокой ночью мы с мамой услышали странный Тришкин лай с визгом. Мама вышла во двор посмотреть, что там случилось. Тришка крутился на цепи, подвизгивал и смотрел в сторону огорода. Мама решила, что в туда пробралась чужая собака. Подойдя к воротцам, мама заметила, что из предбанника соседской бани идет дым. Почуяв, неладное, мама побежала к соседке. Из-под крыши бани начал подниматься черный дым, а в окне стало видно мерцание от пламени огня. Разбудив соседку, мама побежала к другим домам, звать на помощь.
Жители соседних домов быстро направились к месту пожара. Несколько мужчин пробрались к горящей бане, открыв дверь, они стали лопатами закидывать внутрь снег, пытаясь сбить пламя. Подоспевшие соседи с ведрами, наполненными водой, заливали огонь. Вскоре пожар удалось потушить.
Утром соседка пришла к нам.
— Я баню вчерась решила немного подтопить, чтобы наутро стирку завести, — поясняла соседка. — Видимо уголь из печи выкатился, и такая оказия вышла. Ну, спасибо, что спасли баню мою, предупредили о пожаре.
— О пожаре предупредил наш Тришка, — пояснила мама соседке. — Он необычно громко лаял и подвизгивал.
— Недавно за курицами моими бегал, а сейчас от пожара спас, — внимательно посмотрев на пса, сказала соседка. — Бывает же такое?!
Тришка, сидел на задних лапах и внимательно смотрел на людей, довольно высунув свой алый язык.
После ухода соседки мама подошла к Тришке и стала его гладить.
— Спасибо тебе, Трифон, — сказала мама. — Ты очень умный пёс.
С этого дня мама всегда называла нашего пса Трифоном. Я же по привычке продолжал звать его Тришкой.
Общение и игры с моим псом с окончанием лета и осени не прекращались. И зимой мы были не разлей вода. Катание с горок, рытье тоннелей и ходов в сугробах — все делали вместе. Еще одним моим любимым увлечением было катание на лыжах. Надев лыжи, я брал на поводке своего пса. Уходили мы с ним обычно по проложенному среди полей зимнику далеко от деревни, к ближайшему лесу. На опушке леса, держа в одной руке поводок, я разворачивался в сторону дома.
— Тришка, домой! — кричал я своему другу. И пёс с громким лаем увлекал меня за собой. Стоя на лыжах, я все быстрее разгонялся по ровной и хорошо накатанной дороге. Восторга от этого было немерено. Мы с моим другом радовались свежему ветру, бьющему в лицо, искрящемуся на ярком солнце снегу, синеве неба и бескрайним просторам.
Каждый день резвились с моим псом на нашей заснеженной поляне, гоняясь друг за другом. Я бросал пригоршни пушистого снега в сторону Тришки, а мой пёс со звонким лаем ловко уворачивался от летящего в него снега. Потом он зарывал свою морду в снег и резким движением вверх поднимал в воздух тысячи снежинок, которые летели мне прямо в лицо. Всё это сопровождалось громким хохотом и озорным лаем. Тришка чувствовал мою радость всему, что нас окружало, был очень доволен этим.
Проводив зиму и весну, мы наслаждались летними солнечными днями. Часто ходили с псом на нашу речку Шайтанку, чтобы плескаться в тёплой воде. Я брызгался водой, мой пёс отскакивал от меня. Иногда он выжидал момент и резко прыгал в воду рядом со мной, поднимая вверх брызги воды. Наигравшись, я выходил из воды на берег и ложился на тёплую и мягкую траву. В этот момент Тришка, незаметно подкрадывался ко мне и с шумом начинал отряхивать со своей шерсти воду, брызгая во все стороны. Это было завершением наших водных забав. Потом мой друг снова отправлялся к воде и начинал ловить пескарей. Было любопытно наблюдать за ним. Зайдя в воду, пёс замирал на несколько минут, зорко смотря в воду. Заметив рыбу, он резко погружал в воду свою морду, делал несколько шагов и вытаскивал из воды пойманную им рыбу. Подняв свою морду вверх, он с хрустом съедал пойманную добычу. Вдоволь порыбачив, пёс подходил ко мне и устраивался рядом со мной, положив свою мокрую морду мне на грудь. Прикрыв свои глаза, он начинал мирно дремать.
С осени я начал ходить в школу, которая находилась в соседнем селе. До школы и обратно я ездил на автобусе. В школе у меня появились друзья. Но прогулки и игры с моим псом по-прежнему продолжались.
Как-то в конце зимы Тришка сорвался с цепи и на насколько дней убежал из дома. Такое бывало с ним и раньше. Уходил на несколько дней из дома. Часто возвращался домой весь потрепанный, а иногда и покусанный другими кобелями.
В этот раз Тишка не появлялся дома уже неделю. Мы с мамой начали сильно беспокоиться. Особенно мама стала переживать, когда узнала, что в соседнем селе отстреливали бродячих собак. Я стал успокаивать себя и маму, сказав ей, что на Тришке ошейник и издалека видно, что он домашний.
В один из дней, окончив учебу в школе, я с другими школьниками ехал на автобусе в сторону нашей деревни. Проезжая полем, мы увидели необычную картину. На краю заснеженного поля стоял УАЗик. А рядом с ним, на снегу, лежали трупы двух собак. В поле за тремя собаками мчался снегоход. На снегоходе ехали два мужчины. Сидевший позади управлявшего снегоходом, стрелял из винтовки в бегущих впереди них собак. После очередного громкого хлопка одна из убегающих собак замертво упала, зарывшись мордой в снег. Остальные две побежали в сторону деревни. Но вдруг один из псов, вернулся убитой собаке. В этом все я узнал своего Тришку. Некоторое время Тришка бегал вокруг погибшей собаки. Снегоход быстро приближался к нему. Пёс рванул в противоположную от деревни сторону, к лесу. Стрелки помчались за ним.
— Остановите автобус! — соскочив со своего места, я кричал на весь салон. — Там мою собаку стреляют, остановите!
Водитель только выругался и продолжил движение. Заехав в деревню, автобус притормозил на остановке. Я бросился в открытую дверь и побежал в обратном направлении. Мое сердце сжалось от боли. Дорога передо мной размывалась от слёз. Я запинался и падал, снова вставал и бежал. Вдали виднелся уезжающий с поля УАЗик. В поле не было ни души. Я подбежал к тому месту, где стоял автомобиль. На снегу было несколько темно-красных пятен. Направился туда, где застрелили собаку. Снова страшная отметина смерти на белом снегу, а вокруг несколько следов от обуви. Тут же были и следы собаки. Это были следы моего Тришки. Я побежал в сторону леса по следам своего пса, которые местами пропадали под следами снегохода.
— За ним гнались! — думал я, громко рыдая.
На опушке леса я потерял следы своего пса. Были только следы снегохода. Они петляли среди молодых сосен. Подбегая к одному из деревьев, я заметил на снегу брызги крови.
— Кровь моего Тришки! — вырвался крик изнутри меня. — Они его подстрелили!
Отчаянно рыдая, я снял рукавицу и начал трогать красный снег. Кровь ещё не успела застыть на снегу. Меня обуяло отчаяние. Подступивший к горлу ком не давал мне дышать, а слезы рекой текли по моим щекам.
— Нет, Триша, Триша, — упав на снег, я неистово закричал. — За что?!
Сколько я пролежал тогда на снегу не помню. Опомнился только, когда уже стемнело и в деревне зажглись фонари. Я брёл по снежному насту через всё поле, в сторону деревни. Навстречу шла мама.
— Мама, они нашего Тришку! — снова зарыдал я, бросившись в объятия мамы.
— Сыночек, пойдем домой, — успокаивала она. — Ты видел, как они его подстрелили?
— Нет, — захлебывался я слезами. — Только его кровь и следы.
— Трифон очень умный пёс, — сказала тихо мама. — Он не мог просто так сгинуть. Он обязательно вернется.
Мы зашли в дом. У дверей на полу стоял мой рюкзак, который принес кто-то из школьников. Мама предложила мне поесть. Но я отказался. Она тоже не стала ужинать. Уложила меня в кровать и села со мной рядом. Начала гладить меня по голове. Потом тихо перешла на свою кровать. В эту ночь я заснул тяжелым сном. А мама ранним утром сходила в соседнее село и выяснила, что отстрелом занимались охотники. В этот же день она съездила в районный центр к охотникам.
Вернувшись после обеда, она застала меня ещё спящим. Не снимая валенки, и верхнюю одежду, держа в руках шаль, мама склонилась надо мной. Она смотрела на меня и улыбалась.
— Я ездила к охотникам, — сказала мама, когда я открыл глаза. — Я видела трупы собак. Среди них нет Тришки. Он убежал от них!
— Убежал? — вскочил я с кровати и обнял маму. — Значит он жив! Мама, он жив! Наш Тришка жив!
Мама обняла меня, выронив из рук на пол свою шаль.
— Но, где же он тогда? — спросил я.
Я накинул на себя пальто и шапку, сунул ноги в валенки и выбежал из избы. Заглянул в конуру, там было пусто. Рядом лежала цепь. Вышел на улицу. Никого не было. Я тщетно всматривался в поля. Вернулся грустным в дом. Мама настояла, чтобы я поел. Мы пообедали. После чего я оделся потеплее и снова вышел во двор. Чтобы занять себя делом я начал разгребать дорожки от снега, закидывать снегом завалину дома и бани, носить воду в баню. Я не знал, что ещё сделать, чтобы время шло быстрее. Делая домашние дела, постоянно глядел в сторону полей. Поля были безжизненной пусты. Меня одолевало отчаяние, и мне хотелось снова рыдать. Но надежда, которую дала мне мама была сильнее.
— Мой Тришка жив, мой друг жив! — крутились целый день в моей голове мысли.
Начало смеркаться. Мама вышла на крыльцо и позвала меня в дом. Я пошел запирать на ночь ворота и взглянув уже в сотый раз в поле. Вдруг на краю поля мелькнула маленькая тень. Она появилась и исчезла. Потом снова появилась. Я вышел за ворота и стал всматриваться в темнеющую даль поля.
— Это он, мама! — закричал я и бросился к своему другу. — Это Тришка!
Пёс едва двигался. Сделав несколько шагов, он падал в снег. С усилием поднявшись, ковыляя, снова падал. Я подбежал к нему. Тришка мне «улыбнулся», и проскулив, свалился к моим ногам. Шкура его была в крови, ухо разорвано, сбоку виднелась большая рана. Я оторопел от увиденного. Подбежала мама.
— Занесем его в дом, — сказала она.
Я подхватил пса на руки. Он начал скулить от боли. Мне не удалось сдерживать слёзы.
Тришку мы занесли в дом. Мама бросила к печке на пол одеяло, и мы уложили на него нашего пса. Тришка скулил. Мы осмотрели его раны. При свете лампочки мы обнаружили, что его левая передняя лапа тоже была изранена. Мама, обработав псу раны, перевязала их. Я согрел молока и размочил в нём хлеб. Но Тришка отказался от еды, опустив свою голову на пол, прикрыл глаза, стал тяжело дышать и постанывать.
Тришка пролежал четыре дня. Он не ел и не пил. Лежал, часто дыша, и все время скулил. На пятый день Тришка начал есть. Раны его затянулись. Глаза повеселели. Мы с мамой были счастливы, что наш пёс шел на поправку.
— Ох, и заставил ты нас понервничать, Трифон — говорила мама, очередной раз меняя ему повязки. — Зачем убежал из дома? Мы места себе не находили. Ну хорошо, что живой вернулся!
Больше двух месяцев Тришка прожил у нас в доме. Лишь после того, как он полностью восстановился, мы определили его в конуру.
С того времени в моем псе я стал подмечать перемены. Он перестал резвиться как раньше. Играл со мной, но уже без былого задора. Кроме того, он изменился и внешне. Вместо правового уха осталась лишь культя. Того непослушного кончика уже не было. Тришка стал прихрамывать. Во сне громко скулил, сильно дёргал своими лапами. Все это было последствием той облавы на бездомных собак и ужасной бойни, в которую попал мой пёс. Это были отголоски человеческой жестокости, с которой столкнулся Тришка, и я вместе с ним.
Тогда ко мне пришло полное осознание того, что жизнь чрезвычайно хрупка. Она может оборваться в любой момент. В любое время мы можем потерять близких и любимых. От этого понимания я стал больше ценить те дни, которые проводил с мамой и моим Тришкой.
Прошел год. Пёс уже не убегал на свои собачьи свадьбы. Он жил в своей конуре. Он также гулял со мной по полям, лесу и у речки. Но уже не ловил в Шайтанке пескарей, как это было раньше.
В один из августовских дней мы с мамой решили пойти в дальний лес за грибами, который находился за покосами. И конечно же мы взяли с собой нашего пса. Я был счастлив от того, что рядом моя мама и мой лучший друг.
В этот день Тришка был очень веселый. Он «улыбался» своей собачьей улыбкой, прыгал то на меня, то на маму, бегал вокруг нас. С громким лаем убегал от меня или, наоборот, гнался за мной. Мы с мамой вспоминали тот день, когда пёс появился у нас в доме и каким крохотным он тогда был. А сейчас рядом бегал огромный сильный пёс.
День прошёл весело. Начало вечереть, и мы направились в сторону дома.
При выходе из леса, на опушке нам повстречалась лисица. Она неподвижно сидела прямо на дороге, по которой мы шли, возвращаясь в нашу деревню. Заметив нас, лисица не стала скрываться, а медленно поднялась с места и пошла навстречу нам.
— Смотри, мама, лиса, — сказал я, указывая на лисицу. — Не убегает, ручная, наверное?
Но на лице мамы я заметил беспокойство. Дикий зверь приближался к нам всё ближе и ближе. Лисица, шла медленно, качалась из стороны в сторону, а её язык сильно вываливался из пасти. Мама прижала меня к себе. Чем ближе зверь подходил к нам, тем сильнее начинал рычать и лаять своим охрипшим голосом. Мне стало очень страшно. Я понял, что с лисицей что-то не так. Еще несколько шагов и она могла вцепиться своими клыками в меня или маму.
В этот момент с оглушительным лаем из кустов вылетел Тришка и снёс лисицу с дороги на обочину. Завязалась драка. Лиса, широко открыв свою пасть, начала нападать на нашего пса и кусать его. Тришка уцепился зверю в шею и начал душить лисицу своим мощным хватом. Возня в траве длилась несколько минут. Потом всё затихло. Вскоре пёс вынес в зубах бездыханное тело лисицы и положил его на землю перед нами. Он сел рядом и начал «улыбался» нам, виляя хвостом. Пёс был доволен и горд собой. На голове у Тришки было несколько рванный неглубоких ран. Мама сняла свой платок и вытерла кровь с его морды и лап.
По дороге к дому Тришка, по-прежнему резво носился рядом с нами, громко и весело лаял.
На следующий день Тришка не выходил из своей будки и не прикасался к еде.
— Мама, что с Тришкой? — спрашивал я. — Он заболел?
— Да похоже, — огорченно сказала мама. — Ну ничего поправится.
Утром мы обнаружили, что пёс снова сорвался с цепи и убежал.
На исходе третьего дня на нашей поляне появился Тришка. В это время мы с мамой укладывали поленницу.
Шкура у Тришки была вся мокрая и в грязи. Поскуливая, он стал медленно подходить к нам.
Почуяв неладное, мама подошла ко мне вплотную. Тришка прилег на землю, тяжело и часто дыша с едва слышным присвистом. Он положил морду на свои лапы и стал смотреть своими грустными глазами то на меня, то на маму. Затем пёс привстал, подошел к маме и лизнул её ладонь. Медленно приблизился ко мне и лёг у моих ног, положив свою голову на мой ботинок. Он лежал с полминуты. Приподнявшись, Тришка посмотрел на меня, лизнул мою руку. Пёс обошел вокруг нас с мамой, а потом отдалился на несколько метров. Остановившись, Тришка снова обернулся, посмотрев в нашу сторону. Через мгновение он побежал в сторону леса.
Я посмотрел на маму. По её щекам текли слёзы.
— Мама, что с Тришкой? — с замиранием в сердце спросил я. — Он какой-то странный, мама!
— Сынок, Трифон приходил попрощаться с нами, — тихо сказала мама.
— Как попрощаться? — мои глаза наполнились слезами, а к горлу подступил комок. — Мама, что ты такое говоришь? Он ещё молодой пёс!
— Тришка! — крикнул я, побежав в сторону леса вслед за своим другом. — Стой, Тришка! Остановись!
Добежав до конца поля, я пробрался на опушку леса. Моего пса нигде не было.
— Триша, ко мне! — снова и снова я звал к себе моего друга. — Триша!
Но ответ я слышал только свое эхо. Мне стало очень страшно снова потерять своего пса. Обойдя весь лес, я спустился к нашей речке. В том месте, где мы часто с ним плескались в воде, и где мой пёс когда-то ловил своих пескарей, не было ни души. Домой я пришел, когда уже совсем стемнело.
Прошло несколько месяцев с того дня, когда мы видели Тришку в последний раз. Снегом занесло его будку. Рядом висела цепочка, глухо звеня на ветру. Тело нашего любимого пса нам не удалось отыскать. Собаки, почуяв, приближение своей смерти, часто уходят прочь из дома. Так поступил и Тришка. Он спас нас от лисицы ценою своей собственной жизни. Его организм, подорванный полученными ранами при облаве, не смог справиться с заразой, которая проникла в его организм при укусах дикого зверя. Предчувствуя свой конец, он пришел проститься с нами.
Прошли годы с тех событий. Я повзрослел и даже успел немного состариться. Но своего пса до сих пор вспоминаю с теплотой. Тришка подарил мне много ярких и счастливых дней. Каждый раз, приезжая в деревню, в которой прошло моё детство, я прохаживаюсь по любимым нами местам. Здесь дни напролёт мы весело резвились, радуясь друг другу, наполняя всю округу звуками весёлого смеха и звонкого лая.
Маловытный
Толпа баб собралась у крыльца сельмага. По деревне прошел слух, что сегодня после обеда в магазин, или как местные его называют «лавку», привезут трикотаж, ситец и другие товары легкой промышленности.
— Что-то уж совсем с тканями худо стало! — возмущалась одна из баб. Это была не совсем старая, широкая в груди и в бедрах, женщина.
— Ой, и не говори, Мироновна! — согласилась с ней другая.
— Такого безобразия раньше не было, — распалялась Мироновна. — Это ведь вредительство какое-то началось. Может еще чё похлеще будет, все с голоду сгинем, страну разваливают на глазах! Это же скоро все жить будем как Санька-маловытный. Яйцо на завтрак отварит, а бульон от него на обед хлебат! Нет, бабоньки, не для того такую страшную войну отстояли и страну поднимали, чтобы сейчас так по-маломальски жить. Не хочу я такого ни себе, ни детям своим, ни внукам. Да, что мы мало за свою жисть наголодовались?!
Многие бабы качали головами в знак согласия.
— Ой, а ты Степанида, сказала Саньке-то, что товар привезут, — Мироновна широко улыбаясь и блестя металлическими коронками, обратилась к тощей старушонке, стоящей рядом.
— Да, надо ему?! — махнула та в ответ.
— Да знаю я! — ответила Мироновна. — Он у нас маловытный, одни портки полвека носить может! Бабы все разом засмеялись.
Вскоре в «лавку» привезли товар, и меньше, чем через час полки в магазине опустели. Бабы довольные разошлись по домам, неся в руках свертки с покупками.
До закрытия магазина оставалось еще несколько часов. За прилавком сидела продавщица-Надя. Это была молодая и веселая девушка лет двадцати. Она работала в этом магазине уже около двух лет. Устроилась сюда после окончания в городе курсов по торговле.
В полудреме она смотрела в проем открытой двери на улицу. Слушала жужжание мух, ползающих по металлической решетке между оконными рамами. Периодически сдувала упрямую белокурую прядку волос со своего лица, которая всё время норовила сползти ей на глаза.
На крыльце магазина послышались шаги. В дверном проеме показалась знакомая фигура. В магазин вошёл худощавый седовласый старик, одетый в поношенную сатиновую темно-синюю рубаху и светло-серого цвета габардиновые брюки. Ноги у него обуты были в галоши. Штаны и рубаха во многих местах были заштопаны. Даже на левой галоше была аккуратно сделанная резиновая заплатка. Несмотря на множество заплат, вся одежда его, тем не менее, выглядела чистой и опрятной.
— Здравствуй, Надюша! — сказал, улыбаясь, вошедший.
— А, Сан Саныч, здравствуй! — приветливо ответила Надежда. — Как обычно?
— Да, буханку ржаного и грамм двести конфет каких-нибудь.
— Опять только через два дня придешь? — спросила продавщица. — Вот масла вчера постного привезли, надо?
— Да нет, полбутыли еще есть.
— Сегодня трикотаж завозили, — как бы про между прочим сказала Надежда.
— Да, к чему он мне? — улыбаясь, сказал Сан Саныч. — У меня есть все, что нужно для жизни.
— Ты уж извини меня, Сан Саныч, — начала Надежда. — Но вот сколько я тебя знаю, ты всё в одном и том же ходишь. Зимой только полушубок, валенки и шапку с рукавицами надеваешь. Купил бы себе новые пиджак, брюки, рубашку с ботинками! Приоделся бы. И глядишь, самым завидным женихом на деревне был!
Сан Саныч смотрел на Надежду и улыбался, обнажая свои желтые, но крепкие зубы.
— Ну на самом деле, Сан Саныч, смотреть на тебя жалко! — продолжала продавщица. — Сменил бы уж свои одёжи-то!
— Да, зачем мне наряжаться-то? — недоумевал старик. — Давно уж я отженихался.
— Ой, и скупой же ты Сан Саныч, — начала корить его Надежда. — Моришь себя, ничего уж лишнего у меня никогда не купишь. Вот смотри сырокопченая осталась, сыр. А вот беленькая стоит, пшеничная! Возьми, не жалей денег. Это раньше монахи всё голодом себя морили. А ты вроде неверующий, но никогда себя ничем уж не побалуешь.
— Да, почему вдруг голодом-то себя морю? — удивился старик. — Ем я вдоволь. У меня и огород есть, коза, куры, улей, своё хозяйство.
— Ой, знаю я твое хозяйство.
— Ну мне хватает, куда мне больше-то?
Надежда, прищурившись, уставилась на Сан Саныча.
— Сан Саныч, а ты деньги-то куда копишь от экономии-то такой? — улыбаясь, полушёпотом спросила его продавщица. — У гроба-то карманов нет!
— Да не коплю я их специально, — удивился старик. — Часть на книжке лежат. А часть тебе приношу сюда же. Много ли мне, старику, надо?
— Ага, приносишь! — захохотала продавщица. — Два раза в неделю булку хлеба берешь и масла постного раз в три месяца. Ну вот разве что конфет еще покупаешь ребятам. Не пьешь, не куришь, на баб не тратишься. Вот куда деньги деваешь, Сан Саныч?
— Не понимаю я, Надя, что ты от меня хочешь услышать?
— Да странный ты, Сан Саныч, — как бы вслух рассуждала продавщица, рассчитывая старика за товар. — Всё в одном и том же ходишь. Берешь всё одно и то же. Вроде не голодные годы, а ты настолько себя зажал во всем. Эх, потому ты и один всю жизнь, ни одна баба и не посмотрит на такого эконома.
— А про баб могу одно сказать, — старик положил буханку хлеба в авоську, а конфеты ссыпал в карманы брюк. — Мне кроме моей Валюши никто и не нужен был никогда! Надя, запомни одно: счастье не купить, а жить лучше одному, чем с кем попало!
— Так, одна жизнь-то у нас у всех, — со вздохом произнесла продавщица. — Хочется жить широко, счастливо.
— Так и живи широко, Надежда, — поучал её Сан Саныч. — Ты молодая, в глазах искорки веселые светятся, чем же это не счастье?
— Так, чтобы жить широко, нужно много денег, чтобы покупать для себя всё, чего хочется, — приводила свои доводы Надежа. — А без этого, ну какая жизнь?
— А при чём тут покупать что-то?
— Ой, Сан Саныч, мы с тобой на разных полюсах видимо находимся, — еще раз вздохнула Надежда.
— Если бы ты могла себе купить много вещей, то от этого ты стала бы счастливее? — поинтересовался Сан Саныч у Нади.
— Непременно! — ни на секунду не задумываясь, ответила Надежда.
Старик не стал возражать ей, а только улыбнулся.
— Ну, до свидания, Надя!
— До свидания, Сан Саныч! — сказала отрешенно Надежда. Она снова задумалась и уставилась в окно.
Через некоторое время на пороге магазина появилась Мироновна.
— Ох, запыхалась! — блестя металлом во рту, сказала она, подходя к прилавку. — Кое-как дотащила покупки до дома. Всё на всех примерила, разложила по шкафам.
— В пору хоть всё пришлось? — поинтересовалась Надежда.
— Моему старику только брюки длинноваты оказались, — ответила Мироновна. — Ну ничего, подошью и поносит, никуда не денется. А куртки внукам подошли хорошо. А постельное-то, когда закажешь?
— Так в прошлый месяц же привозили? — удивилась Надежда. — Ты же, Мироновна, всё и скупила.
— Ну, пусть будет про запас.
— Давай заказ сделаю, — улыбаясь сказала Надежда. — Потом шепну, когда привезут.
— Ой, спасибо, Надюша, — разлилась в улыбке старушка. — А сейчас дай-ка мне халвы килограммчика три, раз сахару у тебя нету. Сыра отрежь мне килограммчик. Вон той колбасы ещё нарежь килограммчик. Нет полтора давай. Макарошек давай килограмма три. Конфитюра вот энтого тоже давай. Конфеты-то какие есть?
Мироновна, прищурившись осматривала все полки и их содержимое, тыкала пальцем на товар. Надежда проворно металась от полки к полке.
— Ещё что-то? — весело спрашивала продавщица.
— А зубровки мне давай! — несколько поразмыслив, ответила Мироновна. — Портвейна ещё бутылку прихвати!
Надежда подставила табуретку, вскочила на неё и потянувшись за бутылками, стоявшими на верхней полке. Тут Мироновна увидела надетые на Надежду джинсы.
— Ба, Надя, ты где такие джинсы отхватила? — с изумлением спросила старуха.
— А, это мне подруга припасла, — улыбаясь поясняла Надежда. — Она у меня в городе, в кафе, работает. Вот ей привезли, она и взяла две пары. У нас с ней размер одежды одинаковый.
— Внучата мои у родителей тоже все клянчат джинсы, — поясняла Мироновна. — А зятёк-то мой, на свой оклад инженера не сильно может пошиковать. Пришлось им подкинуть деньжонок. Что поделать? Вот дочь замуж вышла. Хоть и не сильно проворного мужика нашла, а считай пристроена. А младший мой сынок, Пашка, все холостой ходит. Ему же уже двадцать пятый год пошёл.
Мироновна снова сверкнула своими зубами, широко улыбаясь.
— А ты мне размеры запиши, я подруге передам, — предложила Надежда, как бы не слыша рассказ Мироновны про Павла. — Как привезут джинсы их размера, так она и отложит, а потом мне передаст.
— Спасибо, Надюшка, — улыбаясь, сказала Мироновна. — Тебе не в нашей лавке, а повыше, где робить и торговлю развивать!
— Да я бы с радостью! — ответила Надежда. — Кто бы взял?
— Ничего, возьмут, — обнадеживала старуха. — Ты девка расторопная!
— Ой, спасибо, Мироновна, на добром слове.
— Да, что ты!
— Ты у меня самый постоянный покупатель!
— Да ладно тебе!
— Правда, — пояснила Надежда. — Как не придешь, всё скупишь.
— А для чего я всю жисть роблю и деньги зарабатываю, чтоб смотреть на них что ли?
— Вот! — подняв указательный палец вверх, воскликнула Надежда. — Вот об этом я сейчас до твоего прихода сюда и говорила Сан Санычу.
— Ой, что ты? — сморщилась Мироновна, замахала руками. — Нашла кому объяснять. Разве такому маловытному что-то объяснишь? Живет как птенец, ей-Богу.
— Я поначалу думала, что он умалишенный или пьяница какой? — поделилась Надежда. — Все время смеётся и глаза у него веселые-веселые. И чему веселится, непонятно? А он всегда такой скупой был?
— Да посчитай всю жизнь так, — начала сплетничать Мироновна. — Редко что для хозяйства подкупит. В основном всё сам колотит. И мебель, и инструменты всякие сам смастерил. Ну рукастый так-то он, этого уж не отнять. А вот, чтобы копеечку потратить лишний раз, это уж не про него.
— У него жена в войну погибла? — поинтересовалась Надежда.
— Да, он добровольцем ушел на фронт, когда еще студентом-инженером был, — стала рассказывать Мироновна. — А Валька его в медицинском в это время училась. Только они свадьбу сыграли, война началась, он и ушел на фронт. А Валька и месяца не стала ждать, тоже на фронт медсестрой на передовую подалась. Ну и что? Весной 42-го её и убило там. А он до Берлина дошел. Потом после Победы несколько месяцев на Дальнем Востоке японца добивал. Вернулся с войны, а Вальки-то нет. А баб сколько вокруг! И вдовые, и молодухи. Но ни на кого не заглядывался. Бабы даже шептались меж собой, предположив, что на фронте-то ему кой-чего отстрелили! А в 47-м году на год с лишним пропал.
— Как пропал?
— Написал на работе заявление и уехал, — пояснила Мироновна. Ни слуху, ни духу. Местные думали, что известие про Валентину получил. Но через год снова у нас тут появился. Один приехал. Говорят, что какого-то родственника выхаживал, который в аварию попал что-ли. Вот снова работать в колхоз устроился. Потом в совхозе главным инженером. Так всю жизнь один и прожил.
— Ну, да, — задумалась Надежда. — Баба осталась бы жива, так не стал бы он скупердяем-то таким, наверное.
— Да, так-то он не скупой! — заступилась Мироновна за Сан Саныча. — Тут ему посчитай вся деревня задолжала. Работал, когда зарплату получал, а сейчас у него пенсия. А расходов-то у него никаких. Значит деньги водятся. Ну вот кто на свадьбу попросит, кто сына в армию провожает, кому очередь на машину подошла, а денег не хватает. Так все они к Саньке идут, взаймы просят. Никому не отказывает. Даст денег, а обратно и не спрашивает даже.
— Ну, да, — ещё больше задумалась Надежда. — И конфеты каждый раз полные карманы наберет, и по пути детишкам раздает. Так, а почему же он всё экономит-то? Ремки свои не сменит? Лишнего ничего не купит?
— Такой уж он, маловытный, — сказала Мироновна, пожав плечами. — Ну, Бог с ним. Ты, вот что, Надюша. Я уже давно заметила, как мой Пашка на тебя пялится. Ты что по этому поводу думаешь?
Надю этот неожиданный и прямой вопрос несколько смутил. Она не нашла ничего ответить подходящего, а только быстро вскинула плечами.
— Ты, Надюша, не думай — продолжала Мироновна. — Пашка у меня хоть и телок, весь в отца пошёл, но парень хороший, моя кровь! Ему бы девку побойчее, да порасторопнее. А то найдет себе какую-нибудь размазню, кулёму, так и проживет с ней постно. Не хочу, чтобы у него жизнь как у нашего Саньки-маловытного была. Что хорошего в этом?
Женщина впилась в Надежду глазами.
— Ну, что думаешь, Надя? — не отставала старуха. — Как тебе Пашка мой?
— Да, как тебе сказать, — замялась Надежда. — Он у тебя добрый, симпатичный, плечистый, но мягкий чересчур какой-то.
— Ну, так я и говорю, что он телок, — поясняла Мироновна. — А девка ему побойчее нужна, вот как ты, — Ну?
— Ну, что я скажу, — нехотя стала говорить Надежда. — Пару раз он меня до дома провожал. Да тебе уже, наверное, и соседи напели про это?
Мироновна улыбалась, молча смотря на Надежду.
— Ну, и всё, — как бы оправдывалась Надежда.
— Надюшенька! — умоляюще произнесла Мироновна. — Да всё я знаю. И Пашке допрос учинила тогда, он мне во всём и признался.
— Да? — удивилась Надежда. — И что же он?
— Ну, что-что? — хмыкнула старуха. — Нравишься ты ему. А главное мне по сердцу ты пришлась, Надя! Мы с тобой едино мыслим. Бабе ведь, что главное нужно? Ей надо, чтобы в доме достаток был. Чтоб дом был полной чашей. Согласна?
— Да, с этим не поспоришь.
— Ну, вот!
— Только Павел сам инициативу не проявляет никак, — поясняла Надежда. — Идет и молчит как немой.
— А ты сама инициативу бери, я тебе во всём подсоблю, — обнадеживала её Мироновна. — Одно слово телок. Ты бери его в оборот и всё тут! Я со своей стороны подтолкну его. Ой, да я вам такую свадебку сварганю! Я вам и дом отдам брата своего. Он умер пять лет назад, племяннички мне и продали дом-то его. Так он пустой и стоит на краю деревни, по соседству с Санькой-маловытным. А дом наш папка еще строил. Крепкий, хороший дом. Да деньжонки у меня на книжке есть. Машину купите. Ну как?
— Ой, Мироновна, — растерянно сказала Надежда. — Ты меня прямо как корову на базаре покупаешь?
— Да, почему покупаю-то? — удивилась старуха. — Если уж у вас с Пашкой все сговорено, так я только вам подсобить хочу. Неужто я своему ребёнку враг. Я хочу, чтобы он жил широко. Чтобы нужды у вас не было ни в чём. А ты девка цепкая, знаешь, чего хочешь.
— Ой, я аж растерялась, Мироновна.
— Да все у вас ладно будет, — успокаивала Мироновна, положив свою ладонь на руку Надежде. — Вы у меня, голубчики, как сыр в масле кататься будете!
Надежда посмотрела на Мироновну и улыбнулась, кивая.
Через месяц назначили свадьбу. Мироновна всё это время пребывала в делах-заботах. Она взяла на себя все свадебные хлопоты.
— Пашка, Надя, вы бы сходили и соседа вашего пригласили, а то неудобно как-то, — посоветовала Мироновна. — Вдруг перехватить у него в долг придётся когда-нибудь.
— Да я думала об этом, — ответила ей Надежда. — Паша пошли!
Молодые направились к дому Сан Саныча. Надя шла легкой походкой, что-то напевая себе под нос. Павел за ней плелся молча, как бычок на привязи.
Подойдя к дому Сан Саныча, Надежда отворила калитку в палисадник и, подскочив к окну, постучала в раму.
— Сан Саныч, ты дома? — крикнула Надежда.
— Дома, дома, — послышался голос хозяина из ограды. — Заходи!
Надежда выскочила из палисадника и направилась к воротам, резко их отворив.
Под навесом на крыльце сидел Сан Саныч и стамеской выдалбливал корытце.
— Сан Саныч, здравствуй! — весело поприветствовала его Надежда.
— Надя, Павел, здравствуйте, проходите! — хозяин дома поднялся с места и подошел к гостям, пожал руку Павлу. — Проходите в дом.
В доме у Сан Саныча было весьма аскетично. Мебель вся была сделана руками хозяина. На кухонном столе стояла нехитрая утварь. Сан Саныч усадил гостей за стол. Сам направился ставить на плиту чайник. Из кухонного шкафчика достал мед.
— Сейчас вас копорским чайком с мёдом угощу, — говорил Сан Саныч, разливая горячий отвар в стаканы.
— Спасибо, Сан Саныч, — благодарила его Надежда. — У нас свадьба назначена в эту субботу. Вот всех соседей обходим. Тебя пришли пригласить.
Павел сидел и молча пил чай, периодически дул на кипяток.
— Спасибо, Надя! — улыбался хозяин дома. — Слышал я про вашу свадьбу. Спасибо за приглашение.
Надя всё осматривала жилище Сан Саныча. Всё кругом ей казалось каким-то пустым. Но при этом она подметила исключительную чистоту в доме.
— Да уж, богато живёт, ничего не скажешь! — иронично подумала про себя Надежда. — Нет, уж такого счастья мне точно не надобно!
Внимание Нади приковали два небольших фотопортрета на стене. На одном изображена молодая довольно-таки симпатичная девушка в белом халате. Очевидно это молодая жена Сан Саныча. Другой фотопортрет озадачил Надежду. Он изображал молодого человека, сидящего в инвалидном кресле. Поза сидящего была неестественна. Его корпус был завален на один бок, а голова его свисала на грудь. Рядом стояла старушка в чёрном платке.
— А это твоя жена Сан Саныч? — спросила Надя.
— Да это моя Валюшенька, — ответил старик. — Война разлучила нас. Я прошёл всю войну, а Валюша под Харьковом споткнулась.
— А это что за старушка и кто это рядом с ней?
— Это Антонина Васильевна и её сын Андрей, — пояснил Сан Саныч. — Она была моей учительницей в начальной школе, а Андрей моим лучшим другом. Вместе с ним на один курс механического факультета поступили, вместе добровольцами на фронт ушли.
— Это в войну его ранило?
— Нет, это уже после войны произошло, — начал Сан Саныч. — В войну Андрею повезло. Мы оба не получили серьезных ранений. А после войны я сюда, в наши края вернулся. Надеялся, что Валюша объявится. Так и остался тут. А Андрей в Запорожье остался восстанавливать заводы. Женился там. А в 47-м году при монтаже силового кабеля с высоты сорвался. Врачи дали ему мало срока. Жена его бросила. Заботу об Андрее его мать на себя взяла. Антонина Васильевна, перевезла его с Украины к себе в Рязань. Мне написала. Я приехал. Помогал ей с Андреем. Андрей прожил около восьми месяцев. Антонина Васильевна после смерти сына тяжело заболела, потом совсем слегла. Пережила она сына всего на три месяца. Как всё устроил с похоронами, взял на память о них фотокарточку.
Сан Саныч замолчал. Павел и Надежда тоже молчали.
— Так, когда говоришь, Надя, свадьба-то у вас? — первым оборвал молчание Сан Саныч.
— Двадцать первого расписываться будем.
— Жить-то в соседях значит будем?
— Только обжить нужно дом-то, — пояснила Надежда. — Он же пустой стоял столько лет. Уйму чего нужно приобрести в дом.
— Ну это дело наживное, — подбадривал её старик.
— А у тебя Сан Саныч пустовато как-то? — Надежда снова обвела взглядом обстановку, — Вещей маловато. Вроде как бы и не нажил ничего за всю свою жизнь?
— Много вещей тоже не всегда хорошо, Надя! — пытался пояснить хозяин дома. Избыток их не только жилье захламляет, но и саму нашу жизнь. Таких вещей, без которых жить совсем невозможно, мало. И все они у меня есть.
— Ну, Сан Саныч, я уже говорила тебе, что мне этого не понять, — попыталась возразить Надя. — Мне для полноты жизни нужно очень много вещей.
— Видимо каждому своё, — заключил Сан Саныч, улыбаясь глядя на неё.
Вся деревня гуляла на свадьбе у Надежды и Павла. Мироновна сдержала своё слово. Закатила пир на весь мир. Молодым подарила дом, отдала деньги, отложенные за последние годы. Надежда через день после свадьбы, взяв Павла в охапку, съездила в областной центр. Через несколько дней обратно они приехали на новеньких «Жугулях». Мироновна была на седьмом небе от счастья. Надежда тоже радовалась. Дела у неё шли в гору.
Вскоре Надежда, уволилась из магазина и перешла работать в Райпотребсоюз. Для Павла она выбила тёплое и денежное место. Так, они с Павлом перебралась в город. Стала Надежда, как всегда мечтала, жить на широкую ногу. Все у неё было в достатке.
Как-то поехали Надежда с Павлом в деревню, навестить Мироновну. Проезжая мимо автобусной остановки Надя, заметила знакомую ей фигуру высокого старика. Он как раз выходил из здания сберегательной кассы.
— Сан Саныч! — окликнула Надя из открытого окна своей новой Волги.
— А, Надя, Павел, здравствуйте! — поприветствовал Сан Саныч молодых людей.
— Ты в деревню? — спросила Надя.
— Да.
— Ну, садитесь, мы тоже туда едем, свекровь навестить.
По пути Надя и Сан Саныч рассказывали друг другу последние новости, шутили и смеялись. Павел молча вёл автомобиль.
— А в городе-то что делал Сан Саныч? — поинтересовалась Надежда.
— Да нужно было дело одно завершить, вот и пришлось ехать в город.
— Ага, знаю я, Сан Саныч, какие дела у тебя, — насмешливо проговорила Надежда. — В сберкассу ходил, поди опять на книжку сэкономленные денежки складывал. Ух, какой ты подпольный миллионер, Сан Саныч.
— Да скажешь тоже! — смеялся ей в ответ старик. — Нет, нужно было кое-что сделать.
— Ну ладно-ладно, Сан Саныч, не буду я в твои финансовые дела вникать!
— Да какие мои дела, стариковские? — отшучивался Сан Саныч. — Вы-то как живете, Надя? Свадьбу-то сыграли и недолго пожили в деревне. Почти сразу уехали. Опять ваш дом пустым стоит.
— Да, разве это дом? — несколько пренебрежительно отозвалась Надя. — Так, хибарка. Всё никак руки не доходят, чтобы продать его. А так всё хорошо у нас. Квартиру получили, вот машину сменили. В квартире все обставили.
— Ну и хорошо, Надюша, рад я за тебя, — улыбнулся старик. — Только в глазах вот у тебя Надюша, прежних искорок нет почему-то!
Надя призадумалась, посмотрела в окно.
— Старею, Сан Саныч, наверное! — задумчиво сказала она.
Старик ничего не ответил ей, только смотрел на неё своими весёлыми глазами.
Надежда и сама стала подмечать, что в погоне за лучшей долей, наполнением своего дома всё новыми и новыми вещами, она, может быть, и стала жить «широко». Но за этой «широтой» скрывалась ограниченность и скудость самой жизни, мыслей, чувств. Всматриваясь в лицо Сан Саныча, Надежда только сейчас начала понемногу понимать его философию «маловытности». Старик отнюдь не дурак, не умалишённый, он здраво мыслил, и самое главное, он был счастлив. Эти мысли погрузили её в какое-то оцепенение. Она не заметила, как машина подъехала к воротам дома её свекрови.
Прошел месяц. В следующий свой приезд в деревню, Надежда со своим мужем узнали, что Сан Саныч умер.
— Вот такие дела! — сидя за столом, делилась новостями о Сан Саныче Мироновна, — Степанида прибежала ко мне и говорит, что Санька-маловытный откинулся. Рассказывала, что сам на кровати лежит, а в сенях новенький гроб у него стоит. Так это ещё что! Почтальонка тут рассказала, что он незадолго до смерти всё в город ездил и дела свои какие-то заканчивал.
— Да, точно мы его у сберкассы с Павлом встретили однажды.
— Так, самое-то главное вы не знаете! — взахлеб рассказывала Мироновна.
— Что такое? — удивленно спросила Надежда.
— Санька-то на книжке скопил пятьдесят четыре тыщи и все их разом в какой-то детский дом перевел! — подняв руки вверх, с расстановкой сказала Мироновна.
— Пятьдесят четыре тысячи?! — поперхнувшись, переспросил Павел.
— Пятьдесят четыре тыщи! — повторила Мироновна. — Это же шесть, нет, даже восемь машин можно купить! И разом всё в детский дом. Вот ведь как экономил, все копил и не воспользовался этаким богатством. А наши деревенские, кто у него занимал, тоже уйму денег Саньке задолжали. Те, кто задолжал ему в свое время, пытались ему вернуть деньги. А Санька не брал. Говорил, что пока путь дескать деньгами пользуются, а отдадут потом. Ой, страсть! Это только наш Санька-маловытный такое отчебучить мог! Да уж, маловытный-маловытный, а таким богачом оказался.
Надя, вслушиваясь в восклицания своей свекрови, перебирая в голове мысли. Она окончательно поняла, что Сан Саныч был широкой души человеком.
— Сан Саныч действительно оказался очень богатым человеком! — после продолжительного молчания произнесла Надя. — Быть таким богатым не каждому дано!
— Да и не говори, — продолжала взахлеб судачить Мироновна. — И всё богатство разом бухнул!
— Пятьдесят четыре тысячи! — бурчал про себя Павел.
Надежда встала из-за стола и подошла к окну. По какой-то непонятной пока для неё причине она не могла смотреть на своего мужа и его мать. Их восклицания и пересуды по поводу скопленных Сан Санычем денег стали ей невыносимы. Она ещё долго стояла и смотрела в окно, думая о чём-то своем.
Страда
На летние и зимние каникулы родители отправляли меня в деревню, к моим дедушке и бабушке. Летом, когда наступал июль, почти вся деревня начинала выдвигаться на покосы. Дедушка с бабушкой были не исключением. Ведь в хозяйстве их была корова и несколько овец. Поэтому приходилось летом заготавливать сено на зиму для домашнего скота.
К покосу приступали, когда наступало бездождливое, или как его называли в деревне, вёдренное, время. Это очень хлопотный, тяжёлый и напряжённый по срокам труд. Нужно было успеть заготовить сено на долгую зиму. Местные жители эту пору называли страдой или страдным временем.
Сено косил дедушка вручную литовкой несколько дней кряду. Косить начинал засветло, по росе.
— Ну всё, завтра можем выйти все вместе на покос, — улыбаясь сказал дедушка. — И тебя, Илюха, уже под вилы ставить пора, четырнадцать лет уж тебе.
— Чего вздумал, старый, под вилы ребетёнка ставить! — возмутилась бабушка.
— Я с десяти лет сено метаю!
— То, ты! — не унималась бабушка. — Тогда время такое было!
— Страда в любые времена и есть страда! — заключил дедушка.
— Соседка Тамара с дочерью своей вызвалась нам помочь.
— Тогда точно должны управиться.
— Нюрка тоже на покос с нами пойдет? — спросил я у бабушки.
— Да, пойдет, — ответила бабушка.
Нюрка была дочерью соседки нашей, тёти Тамары. Мы иногда общались с ней, когда я приезжал в деревню на каникулы. Но особо я с ней не дружил. Она была младше меня на два года. И я к ней всегда относился как к малявке. Мне с ней было не очень интересно.
На покос мы впятером вышли рано утром. Несли вилы, грабли, топор, веревки, провиант.
Впереди шли бабушка с дедушкой, за ними тетя Тамара с Нюркой. Я шёл позади всех. Нюрка сильно подросла за последний год. Сейчас она была уже не той неказистой девчонкой с рыжими волосами и веснушками на лице. как в прошлый год. Но характер у нее не изменился. Она также громко и быстро тараторила и всё время зубоскалила.
— Да, помолчи ты хоть минутку, егоза, — часто можно было слышать от тёти Тамары. Тогда Нюрка затихала и начинала оборачиваться на меня, всё время улыбаясь. Я шёл, не обращая на нее никакого внимания.
Придя на покос, мы принялись дружно сгребать скошенную и сухую траву граблями в валки, то есть специальные гряды. Сено сгребали, переворачивая нижнюю часть пласта скошенной травы вверх. Валки сена ворошили, растрёпывая их рукоятками граблей для того, чтобы сено ещё лучше просушивалось.
— Пойдем-ка, Илюша, подсобишь мне, — попросил меня дедушка.
Мы отправились с ним к ближайшему перелеску. Там мы подрубили несколько молодых березок и притащили их на покос. На взгорке мы с дедушкой устроили основание наших будущих копен, перекрестно уложив наши деревца.
— Ну что, паря, пошли метать копну! — улыбнулся дедушка. Он плюнул себе на ладони, и взял в руки самые большие трехрожковые деревянные вилы, концы которых были покрашены синей краской. Так часто в деревнях делают, чтобы отличить свой инструмент от инструмента соседей.
Сухое сено, лежащее в валках, дедушка подцеплял вилами и сваливал в большие плотно уложенные кучи — копны. Я повторял за дедушкой.
Навильник за навильником мы укладывали сено в копну. Бабушка, тётя Тамара и Нюрка в это время подскребали остатки сена, делая новые валки.
Укладка копны — дело очень ответственное, сено должно лежать равномерно и плотно, чтобы не развеялось ветром и не промокло от дождя. Сено уплотняли или как говаривали, топтали. Для этого на копну садили молодых девок или ребят.
Занятие мётчика показалось мне намного сложней, чем просто подскребать граблями сено. Палящее солнце жгло лицо. Осыпающееся за воротник рубахи обмелье, постоянно кололо шею и спину. А ещё десятки назойливых паутов и слепней пытались укусить именно в тот момент, когда обе руки напряженно держали высоко над головой тяжелый навильник сена.
Небольшое облегчение приносил с собой ветер. Но если дуть начинал он сильнее, то причинял больше неудобств, так как сено с навильника и с верхушки копен он постоянно сдувал.
Видя мою усталость от ещё не привычной работы метчика, дедушка время от времени просил меня делать перерывы, залазить на копну и топтать её. Туда же и Нюрку подсаживали. После носки тяжелых навильников топтать сено казалось легким и даже веселым занятием. Вместе с Нюркой, хохоча, мы прыгали на вершине зарода, успевая уворачиваться от сена, которое со всех сторон наваливал на нас дедушка.
Постепенно куча сена под нами росла, становилась все выше и выше.
Так, ближе к обеду мы поставили три копны и готовились отобедать.
Обедали мы на покосе обычно всегда на одном и том же месте, у старой березы, что росла на краю нашего покоса, отделяя его от полей. В этом месте росло большое количество васильков — синих звездочек.
Отобедав, дедушка молча курил, бабушка с тётей Тамарой обсуждали дела, убирая съестное. Я молча сидел и смотрел на дальний лес, уходящий в синеву горизонта. А Нюрка в это время вила из васильков венки, один из которых надела себе на волосы. Глаза у Нюрки от этого стали ещё синее. Второй венок она нацепила на меня, незаметно подкравшись сзади. Я молча снял с себя венок и небрежно бросил на валок сена.
— Я не девка в цветах ходить, — буркнул я Нюрке.
Она в ответ на это только рассмеялась.
После обеда работа продолжилась. К вечеру мы поставили еще несколько копён.
— Эх, Илюха, знал бы я, что ты таким метчиком окажешься славным, не копны, а зарод начал бы метать! — смеялся дедушка.
Я был доволен, что дедушка меня похвалил при всех. Нюрка стояла, уперевшись на черенок своих граблей, и смотрела в мою сторону, улыбаясь. Хотя во всем теле я чувствовал невыносимую боль и усталость, но виду не подавал. Не хотел, чтобы меня за слабака посчитали, особенно Нюрка.
— Слава Богу отстрадовались! — сказала бабушка. — Спасибо вам, Тамара и Нюра.
— Вот, Илюша, уедешь скоро в город, к родителям, — печалился дедушка. — Начнется осень, пойдут дожди, буду ходить на покос и копны наши щупать.
— А зачем, дедушка?
— А проверять надо сено, чтобы дождем его не промочило, — пояснял дедушка. — Подходишь к каждой из копён, зарываешь в сено руку и проверяешь сухость и температуру, «не горит» ли оно. Завсегда так делаю. А по первому снегу копны эти трактором по полю приволочём, прямо к пригону.
— Вот и зимой твоя Илюша помощь нужна будет деду, — смеялась бабушка. — Сено из копен на сеновал перекидывать.
— Да, с сеном завсегда так, — вставила тётя Тамара. — И летом, и зимой знай кидай его!
— Илюша уже научился сено ворочать, — зубоскалила Нюрка. — И зимой всё перекидает. Только зимой легче ему будет!
— Это почему же? — поинтересовался я у Нюрки.
— А зимой слепней нет, — ответила Нюрка. — Она быстрым шагом подпрыгнула и хлопнула ладонью мне по лбу, придавив впившегося в меня кровососа.
Все разом засмеялись.
Так, мы окончили наш покос.
Приехав к дедушке на зимние каникулы, я начал помогать ему перекидывать сено на сеновал. На улице было довольно-таки холодно. Пролетали редкие снежинки. Перекидывая сено, я совсем не замечал холода.
— Сейчас, Илюша, перекидаем сено, да в баню пойдем! — смеялся дедушка, стоя у створа сеновала, принимая перекидываемое мной сено.
— Эх, а потом пирогов поедим, — смеялся я. — Бабушка разных напекла!
Работа шла весело. Но вот, разворошив вилами очередной пласт сена, я обнаружил в нем сухой темно-синий венок из васильков. Взяв его в руки, присел в душистое сено и начал рассматривать хрупкие синие звездочки.
— Что там нашел, Илюша? — всматривался сверху дедушка.
— Венок Нюркин! — пояснил я, засмеявшись. — Помнишь, она нам на покосе помогала. Все время венки эти делала?
— Да, помню, — ответил дедушка. — Хорошая девка растет, работящая и уважительная. Эх, повезет же какому-нибудь парню, который не оробеет посвататься к ней, когда та подрастёт. Дедушка стоял, улыбался и внимательно смотрел на меня.
Я осторожно повесил сухой венок на столб изгороди и еще долго смотрел на него, вспоминая прошедшее лето, палящее солнце, страдную пору и тёмно-синие колючие глаза веселой и озорной девчушки.
Сильная сердцем
У Валентины с её мужем Григорием было две дочери и сын. Валентина работала, не покладая рук, и на стройках, и по дому. Здоровье свое она сильно подорвала на тяжелом и вредном производстве, да ещё и в условиях Крайнего Севера. Выработав стаж, вышла Валентина на пенсию в сорок восемь лет.
Выход на пенсию здоровья ей не прибавил. Сильно у неё ноги стали болеть, желудок мучил и давление всё время подскакивало. А какое может быть здоровье в условиях Крайнего Севера. Между тем, Григорию до выработки стажа оставалось ещё два года. Вот и порешили на семейном совете, что Валентина с младшеньким шестилетним Генкой поедет на «большую землю». Будет жить в деревне, где проживала Христина, мать Григория. Старшие дочери в это время уже учились в институте в областном в центре, недалеко от родной деревни Григория. Смогут часто навещать свою мать с младшим братом. А когда Григорий пенсионный стаж выработает, то он к жене с сыном приедет.
Так и сделали. Поехала Валентина с младшим сыном в деревню, в которой свекровь её проживала. Хорошо она эту деревню знала. Считай каждый год отпуск вся семья здесь проводила. Долго у свекрови Валентина жить не стала, не хотела старуху стеснять. А, как и было обговорено с Григорием, купила дом в этой же деревне, почти на самом краю. Стали они вдвоем с Генкой в нём жить, Григория дожидаться.
В соседях у Валентины жила по одну сторону Надежда. Она была лет на двадцать старше Валентины. Старика она своего не так давно похоронила, — тот болел сильно. А с другой стороны от дома Валентны проживала древняя старушка Ираида. Изба её на самом краю деревни находилась. Старушка эта хоть и стара была, но крепка здоровьем, хозяйство своё небольшое имела: две овцы, да кур с десяток, огород в порядке держала. Живая и хозяйственная старушонка. Мужа и двух своих сыновей с невестками пережила. Третий сын у неё жил в этой же деревне.
Ираида любила нахваливать себя и родню свою, называя её «породой».
— Я почётная труженица колхоза, — показывала старуха сухие свои морщинистые руки с длинными костлявыми пальцами. — Всякий знает сколько вот энтими самыми руками уработано, вся деревня знает. Я всю жизнь в передовиках проходила. У меня и грамот цельный сундук и орденов не перечесть! У меня ведь на ладошках мухи-то никогда не плодились! И я, и мужик мой Иван, и сыны мои — все работники заслуженные, передовики! Вся порода наша работящая!
Слушая эти речи соседки, Валентина удивлялась нескромности старухи, но, зная по себе нелегкую жизнь простого труженика, с пониманием относилась к ним, а бахвальства старухи старалась не замечать.
В тот год в деревне центральный водопровод строили, через каждые сто метров водоразборные колонки ставили. Вот и рядом с домом Валентины принялись рабочие технический колодец под колонку закладывать. Увидела это Ираида, подбежала к рабочим.
— Это почему вы тут колонку решили делать? — накинулась она на рабочих. — Почему не напротив моей избы? Я ветеран труда, я почетная труженица! Мужики удивленно смотрели на старуху, а бригадир начал пояснять.
— По нормам строительным рассчитано, колонка будет установлена между домами, так, чтобы равное расстояние было от каждого дома к колонке!
В это время Валентина, выходила из дому.
— Здравствуйте! — приветливо улыбаясь, поздоровалась Валентина с рабочими и соседкой.
— И тебе не хворать! — резко оборвала Ираида Валентину. — Почему они колонку рядом с твоим домом ставят? Аль я моложе тебя бегать за версту за водой?
— Мы по проекту делаем, там все рассчитано! — ещё раз громко пояснил бригадир старухе.
— Знаю я ваши проекты, это она вас подмаслила, вот вы колонку у еённого дома и ставите, решили старуху обмануть!
— Да что Вы такое говорите, я тут при чём, если инженеры так решили! — Валентина от таких слов опешила.
— Я, почётная труженица, буду с грыжей воду на питье себе за версту таскать, а Вальке почти в дом воду завести хотите! — не унималась старуха. — Я буду председателю жаловаться! Не дам здесь колонку устанавливать!
Рабочие только в затылке чесали, молча на бригадира смотрели.
— Это у нас последняя на деревне колонка, — разводил руками бригадир. — Мы работу заканчиваем, должны к концу недели водопровод запустить по всей деревне.
— Не дам здесь делать колонку, ко мне ближе ставьте её! — как бешеная кричала старуха. — Валька молодая, пущай и ходит за водой к моему дому.
— Ещё раз повторяю, — сплюнув, сказал бригадир. — Расстояние одинаковое, хоть от Вашего дома, хоть от её дома! Сами проверьте, до сантиметра посчитано!
— А мне плевать на ваши счёты — не унималась старуха. — Рядом с моим домом колонка должна быть! Я, труженица почетная, мне положено!
Спор между бригадиром и Ираидой продолжался бы долго, если бы Валентина не вмешалась.
— Поставьте колонку ближе к дому соседки, — сказала Валентина. — Я не против.
— А как же проект? — как бы спрашивая себя, заметил бригадир. — И акт я как подпишу? Можно, конечно, на один пролет трубы сдвинуть, ну это всего шесть метров!
— А хоть шесть метров, а ногам стариковским и это далеко! — скрипела Ираида. Бригадир только молча рукой махнул. Валентина молча пошла к своему дому.
Через неделю запустили систему водоснабжения по всей деревне. Люди радостно с ведрами к колонкам пошли, проверять на деле как вода подается, чистая ли она. Напор воды в колонках был хорошим и в верхней части деревни и тем более в нижнем её краю, вода серебристой струей из колонок била.
У многих во дворах были колодцы. Но, в основном, обветшавшие. Мало у кого они хорошо были обустроены. У многих колодцев в деревне и срубы прогнили, и свайки покосились. И у Валентины во дворе находился старый колодец. Верхний ряд в срубе его прогнил, ворот от цепи сильно истёрт. Но вода, зато в нем, была чистейшей и очень вкусной.
Но с колонками удобнее всё равно стало жителям деревни.
Вот и на поляне рядом с избушкой Ираиды тоже новенькая колонка стояла, чернела посреди зелени травы.
Валентина решила с Генкой до магазина за продуктами сходить. Выйдя из ограды, Генка показал на новенькую колонку.
— Мам, пошли попробуем, — предложил Генка. — Узнаем есть ли вода. Они подошли к колонке, Генка резво повис на рычаге, но вода не текла.
— Резче нажимай и держи, не отпуская! — подсказала ему Валентина.
Генка резко нажал на рычаг и так держал его несколько секунд. В утробе колонке раздался шум, бульканье, шипенье и из нее полилась вода.
— Вода бежит, мама, бежит! — весело начал кричать мальчишка.
В это время раздался стук ворот соседского дома. Из-за зарослей малины показался беленький платок Ираиды, она быстрым шагом направлялась к колонке.
— Это Вы зачем общественное имущество ломаете? — накинулась старуха.
— Да никто не ломает ничего, — спокойным голосом ответила. — Вот проверить хотели есть вода или нет.
— Вот руки бы тебе поотрывать! — накинулась старуха на ребёнка. — Что проверять? Всё работает! Эта колонка мне государством установлена! А вы поломать её задумали!
— Не смейте моего ребёнка обижать! — не выдержала на сей раз Валентина. — Кто Вам право дал так на людей нападать?
Старуха на секунду замерла, вытерла краем платка свой морщинистый рот, спокойно посмотрела на Валентину.
— Я, заслуженная труженица, — возмутилась старуха. — А ты со своим приплодом, приехала сюда права качать.
— За что же Вы так ополчились на нас? — с горечью проговорила Валентина.
— А нечего со своим уставом в чужой монастырь заходить, — попрекала Валентину соседка. — Муж твой бросил тебя, в деревню сослал. Так живи и помалкивай. Аль думаешь я не знаю, что Григорий тебя бросил, себе другую бабу там нашел. И правильно сделал!
— Да ты что, дура старая, такое мелешь? — не выдержала тут Валентина. — Мужик мой до пенсии дорабатывает. Как язык-то у тебя поворачивается такое говорить?
Взяла Валентина за руку Генку, повернулась и пошла прочь от соседки.
— Вся деревня знает, что ты брошенка! — не унималась старуха. — Гришка не вернется к тебе, остаток дён одна будешь маяться! Тутошных жителей ты уважать должна, а не норов свой показывать!
Шла Валентина и слезами умывалась. Генка рядом молча носом шмыгал. Увидела это из своего огорода соседка Надежда, подошла к изгороди, Валентину покликала.
— Ты чаво это девка, плачешь, али кто обидел? — спросила Надежда.
Рассказала всё Валентина соседке.
— Ты нашу соседку не слушай, — успокаивала Надежда Валентину. — У неё и по молодости скверный характер был. И её родители всё время бахвалились своей породой. А по округе мироедами слыли, раскулачили их в конце тридцатых, да за Урал сослали. А Ираида в деревне осталась, так как за Ивана вышла замуж к тому времени. Иван из батраков был, выпивать любил, да на сторону от Ираиды ходил, бил её и детей. В войну его забрали, там и погиб он. А Ираиду, как вдову с тремя детьми колхоз не бросил, всем миром ей помогали. Сыны у неё выросли, да все в отца видать пошли. Ни специальности, ни профессии. Так и проболтались всю жизнь, кто где. Старших, уж, и в живых нет. Младший, Афонька, у неё бракованный. Его в армию не взяли по здоровью. Холостым до сорока лет был. Вот только недавно обженился на вдове одной из соседней деревни. А свела их вместе выпивка. Что Афонька, что его баба по спиртному привычку сильную имеют. Что не нахалтурит по деревне Афонька, всё вмиг вместе пропивают. А ведь ребетёнка народили. Сережке их уже пятый год, а он ни слова не говорит, а все потому, что на пьяни замешанный. Ираида всё это понимает. Вот и злится на жизнь и людей. Не расстраивайся так. Григорий приедет и замолкнет эта кочерга старая.
Выслушала всё это Валентина и от сердца у нее отлегло. Поняла она причину злобы соседки. Не на неё злилась Ираида, а на свою жизнь. Но за водой ходила на другую колонку, которая была дальше от её дома.
Во время отпуска своего приехал Григорий к Валентине. Дочери Оксана с Людмилой тоже из города приехали к родителям. Собралось всё многочисленное семейство. Григорий подарков с собой привез, Валентине и дочерям всяких нарядов накупил, Генке игрушек разных, матери своей шаль подарил.
Хозяйка с дочерями наготовили всяких угощений. Мать Григория на почётное место за стол посадили. Соскучились все друг по другу, все радовались. Валентина в обновках новых светилась счастьем, рядом с мужем своим сидела, на детей радостно глядела.
— Ну, Валюшка, потерпи немного — говорил Григорий жене. — Полтора года быстро пройдут. Все снова вместе будет. Девки специальность получат, Генка в школу скоро пойдет. Приеду и заживем! Верно я, мамка, говорю? — обратился он к своей матери.
— Верно-то, верно, — ответила мать Григория. — Только ты сам подумай, как Вале тут одной с ребёнком. Я старуха, чем могу помочь? Навестить изредка, да за Генкой присмотреть. А хозяйству мужик нужен. Тут досточку приколотить, тут подправить, тут починить. Как же бабе-то одной управиться?
— Всё мамка понимаю, но жизнь такая, — опустил Григорий голову. — Не баклуши на северах бью, столько лет угрохал, и сейчас не могу я всё бросить. Новый цех налаживаем, в следующем году его запускаем. А там и до пенсии всего ничего. Не бросать же всё сейчас. А здесь я где работу по специальности своей найду?
Валентина только молчала, крошки со скатерти ладонью в сторону сметала.
Отпуск Григория шёл. Многое успел по хозяйству все сделал: изгородь обновил, трубу подмазал, каменку в бане переложил. Под конец решил он колодец подновить.
— Хоть и центральный водопровод пустили по деревне, но колодезная вода не сравнима с артезианской, — рассуждал Григорий, заканчивая работу и устанавливая новый ворот на свайки колодца.
Валентина в это время с дочерьми в лес по грибы, да по ягоды пошли. А Генка при отце дома остался. Во дворе играл новыми игрушками.
Тут во двор Ираида вошла.
— Ой, Гришенька, здравствуй, миленький! — сладким голосом зажурчала старуха. — На побывку приехал, аль насовсем?
— Здравствуй тётка Ираида, — улыбаясь ответил Григорий. — В отпуске я, уж скоро снова на работу уезжаю. А твое здоровье как?
— Да ничего милок, не жалуюсь. Чаво жаловаться, здоровье-то всё ещё в молодости угробила на работах в колхозе. Знашь ведь как робила в колхозе-то? Ой! Да и сейчас вот хозяйство у меня какое-никакое. Две овцы, да пятнадцать кур. Огород ещё. Поляну за огородом кошу на сено овцам. Всё роблю и роблю. И всю жисть так. А наград сколько у меня, а грамот всяких, уйма. Я же заслуженная труженица! Сам знашь. Только вот сичас не в почёте труженики. Кто помоложе, так обидеть норовят нашего брата.
— Да кто ж тебя, тётка обижает здесь? — спросил Григорий.
— Ой, Гришенька, не хотела тебе говорить, так придётся, — стала прикладывать к своим глазам кончики платка, повязанного узелком под подбородком, и громко пошмыгивать носом. — Обижают старуху-то твои же, Григорий. Вона, как меня Валька твоя отматюкала, когда колонки-то нам ставили. Не хотела, чтобы рабочие по смете ставили колонку напротив избы моей, как положено ветеранке. Такой хай подняла, хоть святых выноси! А Генка твой, стервец, в огород ко мне повадился лазить, огурцы в парнике все ободрал, подсолнухи поломал, грядки истоптал. Еще и у пеструшки моей из кладки яйца вытащил и на крышу бани кидал, в окошко запустил одно. Всё перебил. Окно в бане все в желтке яичном. Я как баба понимаю, что Валентине недогляд за ним. Без мужика тяжело, да не весело. Бабе завсегда мужик нужон, без мужика баба дичат. Может и на чужих мужиков засматриваться. Во как! Некогда Валентине с Генкой-то управляться. Уедешь и начнется снова шалман здесь без тебя. Валька непонятно где и днём, и вечор быват. Генка без догляда.
Старуха начала слегка всхлипывать. Помрачнел Григорий от всего сказанного соседкой, желваки на скулах у него заходили.
— Ну, ладно Гришенька, — прощалась, уходя Ираида. — Пошла я, морковь поливать надо, да грядки подровнять, да окно в бане помыть. — Прощевай, Гришенька.
Вышла старуха из ограды. А Григорий так и стоял, кулаки сжав.
— Генка, ты где? — рыкнул на весь двор Григорий.
— Пап, я здесь! — с палисадника откликнулся Генка, быстро направившись к отцу.
Григорий ухватил за ухо подбежавшего к нему мальчонку.
— Ну отвечай, паршивец, ты зачем к соседке в огород залазил? — выкручивая ухо сыну, допытывался отец. — Ты зачем напакостил у неё во дворе?
— Ай, папка, больно! — начал хныкать Генка. — Я не ходил к ней. Она злая. Она маму ругала.
— Смотри у меня, услышу ещё раз, что по соседским дворам шаришь, выдеру как сидорову козу! Понял меня? — отпустив хныкающего Генку, пробасил Григорий.
Генка весь в слезах убежал в дом. А Григорий отправился к своей матери.
Он передал Христине весь разговор с соседкой. Мать Григория качала головой.
— Гриша, ты кого слушаешь? — стала успокаивать Христина сына. — У Ираиды же язык как помело поганое. Да и Генка не пакостный мальчишка растёт. В гости к кому и то робеет ходить. А чтобы уж на такое? Не верю. А самое главное на Валюшку зря не греши! Что это старая кочерга язык свой поганый распускает? Я при встрече ей всё в глаза выскажу! Что выдумала, ведьма старая! Валька совестная баба. Тебя и детей любит! Я хоть и свекровка ей, но она мне как дочь родная. Я на свадьбе вашей тебе ещё тогда сказала, что повезло тебе с невестой. И сейчас от своих слов не отступлюсь. Сколько лет вы с ней прожили. Детей нажили. А сейчас думаешь вдруг Валентину подменили, и она станет хвостом крутить. Да как ты такое подумать мог, голова твоя садовая. Дала она за всю жисть тебе повод усомниться в ней? Наслушался злых речей труженицы этой проклятой и поверил, ребетёнка еще зря разобидел! Эх, ты, дурная голова!
Возвращался Григорий от своей матери уже не таким мрачным. Во дворе встретил Генку. Мальчишка с опаской посмотрел на отца и хотел убежать.
— Генка, стой, подь сюды — улыбаясь, мягко сказал Григорий, приседая на корточки перед сыном.
— Ты точно не лазил к Ираиде во двор и огород? — спрашивал отец.
— Не лазил! — начал было хныкать Генка.
— Ну-ну, будя, паря, сопливиться, — обнял сына Григорий. — Ты прости меня, что надрал уши тебе!
Подхватил Григорий сына, усадил его к себе на шею пробежался по ограде. Генка от восторга стал смеяться, повеселел.
Через несколько дней Григорий уехал. Вскоре и старшие дочери Валентины на учёбу в город отправились. Остались Валентина с Генкой снова вдвоем.
Началась осень. Колхоз стал развозить по улицам солому для утепления технических колодцев водоразборных колонок. К каждой колонке подъезжал трактор с телегой. Работники скидывали к колодцу несколько навильников соломы. А жители рядом стоящих домов, открыв люк колодца, накыдывали солому на заранее установленный в верхней части настил, чтобы даже в самые лютые морозы, вода в колонках не перемерзала.
На следующее утро, Валентина выйдя за ворота своего дома, обнаружила у своей ограды набросанную солому. Соломенный след вёл в сторону Ираидиной колонки. От привезенной еще вчера большой кучи соломы осталась маленькая кучка. Валентина догадалась, что соседка прихватила для своих овец солому и, чтобы подумали не на нее, решила потрусить солому к дому Валентины. Тем самым навести на Валентину подозрение в краже соломы.
Валентина, увидев это, сильно расстроилась. Взяла грабли и сгребла остатки соломы обратно к колонке.
Днём на улице Валентина встретила Ираиду, сухо поздоровалась с ней. Та в ответ улыбалась беззубым ртом.
— Ты, Валентина, что хошь мне говори, а уважения у тебя к старикам нету, — снова начала старуха учить жизни. — Вчерась солому привозили к колонкам. Все колонки в деревне утеплили, осталась тока наша с тобой колонка. Я же не могу на худых ногах в колодец нырять, солому туда скидывать. Я навильник уже в руках не могу удержать. А ты не торопишься.
— Хорошо, я возьму во дворе вилы, скидаю солому, — тихо ответила Валентина.
— Ну вот и ладненько, — сгорбившись, пошла Ираида. — А я до лавки пойду, хлеба хоть чёрного прикуплю.
В магазине было много народа, ждали подвоза хлеба. Стоял гомон, все делились новостями друг с другом.
К магазину подходила и Христина. Уже на крыльце услышала она знакомый скрипучий голос Ираиды.
— Вот ведь совсем нет у людей ни стыда, ни совести! — громко кричала Ираида, стоя в магазине посреди толпы баб. — Общественную солому и то утащила к себе во двор. Всё готова утащить, и живое, и мёртвое! И Генку своего совсем воспитывать перестала после того, как Гришка их бросил!
Тут стало ясно Христине про кого говорит Ираида.
— Ты чего это дура старая тут выдумываешь?! — подступилась Христина к Ираиде. — Ты пошто смеешь Валюшку с Гришкой тут при людях позорить, наговаривая на них. Тебе чаво неймётся, кочерга ты старая?! Ты почто язвенница беззубая, все тень на плетень наводишь?! Мало тебе, что своих двух снох со света сжила, на чужих перекинулась. Ведьма старая! Я тебе покажу!
— Люди добрые, это почему это мне, заслуженной труженице, рот закрывают? — гордо заявила Ираида.
— Только мельничному делу всегда была труженицей! — заметила Христина.
— Это почему это? — удивилась Ираида. — Я на мельнице никогда не робила!
— А потому, что всю жизнь всяку чушь молотишь! — уточнила Христина.
Вокруг все громко захохотали, глядя на эту сцену.
Шло время. Валентина уже забыла обиды и нелепые обвинения своей соседки. При встрече здоровалась с ней. Вела с ней короткие разговоры. Все также слушала рассказы соседки про ее породу, труженичество, награды, грамоты и почетное ветеранство.
Григорий, выработав положенный стаж, приехал к Валентине. Начал развивать хозяйство. Обзавелся коровой, лошадью, поросятами, курами. Работал круглый год по хозяйству.
При каждой встрече с Валентиной Ираида нахваливала Григория.
— Повезло тебе Валентина с мужиком, — мило улыбалась старуха. — Работящий какой, прямо как мой мужик с сынами. Ты знаешь у нас ведь вся порода работящая. А я почетная труженица! Что ни праздник, что ни награждения, то меня чествуют! А почему? Так, потому что на руках-то моих мухи не плодятся! А мужик у тебя тоже работящий. Такому мужику ноги мыть, да воду пить! Эх повезло тебе, Валька!
Прошла пара лет. Ираида схоронила последнего своего сына Афоньку. Тот, напившись, замерз зимой на крыльце своего же дома. Жена его ещё больше стала пить и вскоре тоже померла. Сережку, внука Ираиды, органы опеки направили в детский дом. Совсем одна осталась Ираида. Годы брали свое, здоровья не прибавлялось. Ираида уже перестала держать скотину. Меньше садила в огороде. Реже выходила в деревню. Начала чаще болеть.
Валентина стала навещать старуху. Заказывала в городе дочерям нужные для Ираиды лекарства. Помогала по хозяйству. Прибиралась в доме, готовила еду, поливала грядки в огороде. Просила Григория или сыновей привезти и наколоть старухе дров.
А когда Ираида совсем занемогла, начала Валентина ухаживать за ней.
Уже на смертном одре, тихим голосом Ираида позвала Валентину.
— Валя, — подозвала к себе старуха Валентину. — Ты меня прости за всё. Смотрела я на твою семью и свою вспоминала. Не было у меня такого семейного счастья как у тебя. Вот и завидовала. Ты прости меня, Валя!
Промолвив эти слова, старуха тихо прикрыла свои глаза и умерла.
Похоронные хлопоты взяли на себя Валентина и Григорий.
Долгие годы окна избы Ираиды оставались заколоченными.
Когда внук Ираиды, Серёжка, достиг совершеннолетия и отслужил в армии, он приехал жить в деревню, вселившись в избу своей бабки.
Валентина и Григорий со своими детьми помогали ему обустроиться. Григорий с Генкой подправили забор, починили крышу, распахали огород. Перетаскали во двор к Сергею дрова из одной своих поленниц. Валентина с дочерями, прибрались во всём доме, побелили печь, вымыли окна, пол и потолок покрасили, в огороде грядки разбили и засадили их луком, морковью, чесноком, свеклой, редькой и прочей мелочью. Вместе, сообща посадили и картошку.
Окончив посадки, все уселись на меже.
— Как дальше-то, Сергей, жить думаешь? — поинтересовалась Валентина у соседа.
— Ой, не знаю пока, тётя Валя, — ответил Валентине Сергей. — Женюсь, наверное, робить буду, заживу. Вы же знаете, что у нас в роду все работящие и почетные! Вся наша порода работящая.
Валентина с Григорием в ответ молчали.
— Вот и руки у меня утружены ещё с детства, — Сергей показал свои руки. — На руках-то моих мухи не плодятся! Проживу как-нибудь!
Наследие ведуна
О необычном предке поведала мне мама, когда мне исполнилось лет десять. Она рассказала, что её дедушка жил в сибирской деревне и все считали его ведуном. Меня поразил этот рассказ, и я стал приставать к маме с расспросами.
— Ну расскажи про прадеда!
— Да сказки это все, — смеясь, сказала мама. — Я деда не знала. Мама моя рассказывала, что дедушка ведуном был и сильно поссорился с моим отцом из-за своей дочери, мамы моей, твоей бабки Марии.
Мне стало очень интересно, и я попросил маму рассказать все, что она знает о прадеде. Мама согласилась и начала свой рассказ.
— Жил мой дедушка в одной сибирской деревне, — начала мама свой рассказ. — Звали его Ефим Брянцев. И слыл он по округе ведуном, лечил и людей, и домашний скот. Что бы ни произошло, крестьяне даже из соседних деревень к Ефиму шли за помощью.
Жена Ефима при родах померла. Больше Ефим не женился. Воспитывал единственную свою дочь Машу, которую любил больше всего на свете.
Раз случилось так, что у зажиточного казака Костерина из соседней деревни, одна из лошадей, на которой его сын ездил, ни с того ни с сего перестала в конюшню заходить. Как только коня заводили во двор, подводили к воротам конюшни, он на дыбы вставал и начинал метаться по двору, громко ржать. Остальные две лошади спокойно в стойла заходили. Позвали Ефима. Его встретили сам глава семейства, его жена и девятнадцатилетний сын Никифор. Ефим попросил всех выйти со двора. Подошел к коню. Конь был красив, рыже-гнедой масти, с черными гривой и хвостом, с белым пятном на лбу. Положил Ефим свою руку на лоб коню. Стоял так долго, молча смотрел в глаза коню. Конь под рукой ведуна не шелохнулся. Ни копытом, ни хвостом не взмахнул. Потом Ефим подошел к воротам конюшни и стал водить рукой по петлям ворот и косякам. Снова он подошел коню. Еще раз положил ему на лоб свою ладонь и начал шептать ему что-то в ухо. Все эту сцену хозяева наблюдали из окна малухи, летней избы, которая стояла впритык к их дому.
Вскоре Ефим позвал хозяина и сказал, чтобы заводили коня в конюшню. Костерин велел своему сыну Никифору заводить.
— Нет, ты сам заводи! — закричал Ефим. — На коня навет навели через твоего Никифора, сын твой пусть не подходит к коню три седмицы!
— Да кому же мой Никифор плохо сделал? — удивился хозяин. Никифор при этом голову опустил.
— Если и не сделал, так чую, сделает, — строго ответил Ефим. — Пусть пока к коню не подходит.
С этими словами ушел со двора. А хозяин, на удивление хозяйке и сыну, спокойно завел коня в конюшню.
Через некоторое время пришла весть, что в деревне Костерина одна из деревенских девок утопилась в реке. Слухи ходили, что была влюблена она в Никифора, но брак между ними не случился, и несчастная с горя погубила себя.
Шло время, Ефим по-прежнему людей выручал в их бедах, Мария же отцу помогала по хозяйству.
И так случилось, что на святках повстречала Мария молодого Костерина. Сильно Никифор прикипел к дочке ведуна. И Марии Никифор по нраву пришелся.
Вот послал Никифор сватов в дом Ефима. Но ведун и слышать ничего не хотел про сватовство, отправил сватов восвояси. Мария после ухода сватов вышла к отцу и сказала, что люб ей Никифор.
— Чую, не одной девке он жизнь загубил, — обняв свою дочь, сказал Ефим. — И тебя он погубит, если не забудешь его. Тень вижу нехорошая за ним. Забудь его!
Но не смогла забыть Мария своего Никифора. И вышла за него замуж без благословения отца своего, убежав из дома темной ночью. Осерчал Ефим. Пришел в дом к Костериным, вызвал дочь свою во двор.
— Не послушала ты меня, осрамила отца своего с этим баламутным! — сурово проговорил Ефим. — Недолго с ним проживешь, а потом горе оставшуюся жизнь мыкать будешь. Нигде дома тебе не будет. Как кукушка без гнезда, так и ты мыкаться будешь по белу свету.
Ефим удалился со двора. Больше он не виделся со своей дочерью. Вскоре, Мария узнала, что отец ее продал дом и уехал на Брянщину, откуда предки их были родом.
У Марии и Никифора каждый год по сыну прибавлялось. Жили они в доме родителей Никифора. Все хорошо у них складывалось. После пятого сына родила Мария девочку. Аполлинарией ее крестили, Полюшкой в быту звали.
А через год началась война. Никифора на фронт забрали, отца его тоже. Оба в первые же месяцы войны погибли. Стала Мария вдовой с шестью малолетними детьми. Свекровь через год снова вышла замуж и попросила Марию с детьми со двора уйти.
Мыкалась Мария по деревням со своими детьми. То у одних дальних родственников или знакомых поживет, то у других. То здесь подработку возьмет, то там. Чтобы на кусок хлеба заработать нанималась на лесоповал, в колхоз на уборочную или посевную, к односельчанам — конюшни и свинарники чистить, огороды полоть. Но не могла она прокормить всех своих детей. Старших двух сыновей в город в речное училище отдала, трех других в детский дом власти определили. Хотели и младшую дочь Полину у Марии в детский дом определить. Но не отдала Мария дочь, при себе её оставила.
Шло время, война кончилась. Но жизнь после войны долгие годы также тяжелой была. Мария все также работала, дочь при ней находилась. Определила на восьмом году Полину в школу. Старшие сыновья в это время обучение закончили, работать стали и себя кормить начали. Вернули Марии из детдома других ее сыновей под условием, что учиться они в городе будут. Условие это, Мария выполнила, отправив и этих сыновей в город. Все также Мария с дочерью по родственникам скитались.
Прошли годы. Мария сильно постарела, стала часто болеть. Взял их с Полиной в город старший сын. Жила она у него несколько лет. Полина уже в училище поступила и стала жить отдельно в другом городе. Через некоторое время старший сын решил с семьей переехать на новое место. Мать он оставил в доме своего младшего брата. Но тот вскоре женился и мать обузой стала. Переехала Мария к третьему своему сыну. Но и там долго она не прожила.
Наконец, Марию забрала к себе Полина. К этому времени Полина уже замуж вышла, детей пока у нее не было. И молодые взяли к себе старуху. Несколько лет прожила Мария у своей дочери с зятем.
Уже перед смертью Мария рассказала дочери про своего отца, про то, как он любил её, но не смог простить ей позора семейного. А еще она поведала дочери, что от отца она унаследовала способность одну. В тихую погоду ветер сильный вызывать умела. Вскоре Мария умерла.
— Вот и весь сказ, — сказала мама, слегка улыбаясь, завершив свое повествование.
Я слушал этот рассказ и удивлялся. Неужели мой прадедушка колдуном деревенским был, и у него были такие способности. И непонятно мне было из рассказа маминого, проклял он свою дочь, мою бабушку, или же судьбу ее предсказал.
Рассказ мамы меня ошеломил, и я стал расспрашивать её о том, как можно ветер вызывать. Мама, улыбнувшись, снова повторила, что все это сказки.
— А нужно какие-то слова сказать? — не унимался я. — А что нужно сделать?
Мама сдалась и пояснила, что нужно при тихой погоде выйти в поле и начать свистеть. Но свистеть не как обычно мы свистим, а горлом, вроде как волк воет. Звук будет походить на что-то среднее между воем и свистом.
— Так дедушка свистел, когда знойная погода долго стояла, и дождей не было — заключила мама.
В этот день я стал тренироваться этому особенному свисту. Во дворе я начинал подвывать. Сначала ничего у меня не выходило. Ворочал языком во рту то так, то сяк. Но вот я приноровился и услышал собственный полусвист-полувой.
Я тут же побежал в поле и начал свистеть. Погода при этом была пасмурная, но тихая и сухая. Свистел я так минут десять. Прислушивался. Ничего не происходило.
— Сказки всё! — произнес я вслух и направился в сторону дома.
Вдруг, почувствовал, как зашумела пшеница в поле, подул ветерок. Меня это приободрило, и я начал снова свистеть. Ветер стал резко усиливаться, поле стало все больше наполняться шумом, вихри стали закручивать стебли пшеницы. Порывы ветра стали сбивать меня с ног. Я очень сильно испугался и побежал к дому.
— Мама, это я вызвал! — закричал я, забежав в дом. — Я в поле свистел! Что теперь будет?
Мама вопросительно посмотрела на меня, потом посмотрела в окно. За окном листва на деревьях, растущих рядом с домом, сильно шумела, а ветви гнулись от порывов сильного ветра.
— Успокойся, — спокойным голосом сказала мама. — Туча набежала, скоро все прекратится. Просто так совпало.
Через несколько минут действительно ветер утих, выглянуло солнце.
Прошло пять лет. В одни из зимних каникул в школе, которая находилась в соседнем от нашей деревни селе, проходил туристический слёт. Всем классом мы ходили за реку, в лес. Проводили эстафету, бегали на лыжах, делали обед на костре. Погода была солнечной и теплой. Все веселились. День прошел быстро. Начало смеркаться. Все начали собираться по домам. Все ребята из класса были местные, из села. Только я был из деревни. Ребята решили меня проводить до моей деревни. Дорога шла полем. По пути мы дурачились, смеялись. И тут я решил всех разыграть. Начал свистеть своим особым свистом, похожим на вой волка. Некоторые девчата, не поняв, что происходит, начали кричать и утверждать, что слышат волка совсем рядом. Остальные стали смеяться, указывая на меня. Я снова продемонстрировал свой свист. Все рассмеялись и пошли дальше. Вдруг на горизонте, прямо над моей деревней, к которой мы направлялись, появилась черная туча. Туча быстро росла и двигалась в нашу сторону. Подул сильный ветер со снегом. Мы заметили в туче вспышки молний. И это зимой! Ветер все усиливался. Мы уже не видели друг друга. Многие испугались и стали упрашивать меня вернуться в село, переночевать у знакомых. Мы уже было повернули, но буря стала стихать. Я все же решил пойти домой. Попрощавшись со всеми, побежал домой в сторону своей деревни.
Придя домой, мама интересовалась, как я дошел, сообщив, что из-за сильного урагана из трубы выскочила вьюшка. Не раздеваясь, я признался маме, что незадолго до бури я свистел дедушкиным свистом. Мама в ответ посмотрела на меня внимательно, но ничего не ответила.
Может все это было простым совпадением? А может сила моего прадедушки передалась мне? Я не знаю ответа. Но с тех пор я никогда не пытался вызывать ветер.
Димкины трудни
Димке исполнилось семнадцать лет. Особых стремлений у него никаких не было, планов на будущее он также не строил. После окончания основного общего образования продолжать учиться в школе у него не было никакого желания, так как он считал себя уже довольно взрослым, чтобы продолжать ходить в школу. По настоянию отца Димка поступил в местное ПТУ. Но, спустя несколько месяцев, ближе к весне, учебу он забросил. Отец его был недоволен этим, мать лишь горько вздыхала. Родители были обеспокоены судьбой своего единственного сына.
— Что за человек ты такой, никуда ни сгодился, — бранился отец. — Летом восемнадцать лет исполняется, а ты все как малый ребенок. Ну если не хочешь учиться, иди тогда работай. На днях я со своим приятелем Николаем переговорю. У него бригада лесорубов. Они за Дальним Кордоном под ЛЭП участки расчищают. Поработаешь у него пока.
У Димки особого желания ехать работать куда-либо, тем более в соседнюю область в глухую тайгу, тоже не было. Но, учитывая обстоятельства отчисления его из ПТУ за прогулы, спорить с отцом он не решился. К тому же попреки отца и вздохи матери ему были уже невыносимы.
Димкин отец созвонился со своим знакомым и договорился о трудоустройстве своего непутевого сына.
— Да, ты, Николай, там не нянчись с ним, — говорил по телефону отец Димки. — Пусть жизнь понюхает. Глядишь, так быстрее стружка-то с него облетит. Не захотел учиться, пусть поработает до армии, а там видно будет, что из него получится.
— Хорошо, Андрей, сделаем из твоего Димки человека, — отвечал своему старому приятелю Николай Павлович, — как раз мне обрубщик сучьев нужен. Бригада выдвигается уже после майских, Димку ждем к пятнадцатому числу. Участок большой в этом году выделили, планируем до начала октября закончить.
Через пару недель Димка уже ехал в пригородном поезде. Сойдя на станции, пересев в автобус, добрался до маленького рабочего поселка, затерявшегося на бескрайних просторах Сибири. В обусловленном месте Димку ждала машина «Урал».
— Дима? — приоткрыв дверь кабины спросил молодой парень, лет двадцати.
— Да, я.
— Залезай, — сказал водитель. — Вещи свои в кузов забрось.
Димка залез в кабину, захлопнул за собой дверь.
— Меня Саня зовут, — протянул свою руку водитель.
Димка пожал сильную руку водителя.
— Ну, погнали, — запустив двигатель, сказал Саня. — До лагеря часа три ехать, надо дотемна успеть.
По пути Саня расспрашивал Димку о его жизни, рассказывал о своей. Машина шла по бездорожью, ее сильно трясло. Мимо проносились деревья, овраги, ручьи и речушки, склоны, усыпанные курумником. Изредка вдали проплывали вершины синеватых сопок.
— Значит, батя твой на перевоспитание к нам тебя направил? — скалился Саня, переключая передачи.
— Да, он достал меня, если честно уже, — пояснял Димка. — Сам рад, что уехал. Хоть отдохну тут от него.
— Ну поживем, увидим, — снова улыбнулся Саня. — А я уже третий год в бригаде Палыча. Сразу после дембеля к нему пошел. Работа, конечно, нелегкая, но зато сам себе хозяин. И заработок неплохой.
Уже начало смеркаться, когда они подъехали к лагерю.
На берегу небольшой реки стояла деревянная бытовка на железных полозьях, сваренных из толстостенных швеллеров. От неё вела разбитая тяжелой техникой грунтовая дорога. Едва успев выползти на противоположный берег, эта дорога скрывалась за густыми елями. В паре сотен метров уже начиналась делянка.
Перед бытовкой стоял навес, крыша которого была покрыта еловым лапником. Под навесом стоял наскоро сколоченный из досок стол и две лавки. Рядом с навесом было кострище. На треноге над огнём висел котел. У костра мелькали три фигуры.
— О, в нашей команде пополнение, — первый приветствовал Димку Николай Павлович.
Николай Павлович, или Палыч, как его называли, был высокого роста, крепкого телосложения. По возрасту он был старше всех в своей бригаде, ему исполнилось на тот момент пятьдесят три года. Бывший геолог, объехавший, а точнее сказать прошедший, всю Сибирь. После выработки стажа в геологоразведочной партии и выхода на пенсию, он стал брать подряды по расчистке участков под высоковольтными линиями или под их будущую прокладку. В округе таких бригад как бригада Палыча было много, у каждой из них были свои участки и сектора. Бригады эти, находясь друг от друга на большом расстоянии, работали относительно автономно. Палыч подобрал в свою бригаду проверенных работников. Вместе они работали уже не первый сезон.
— Здрасьте, — несколько оробев ответил Димка, пожимая руку бригадиру. Николай Павлович познакомил Димку со своей бригадой. В ней работали бульдозерист Гоша и вальщик Витя. Оба они были средних лет. Моложе всех в бригаде был Саня. Он числился вальщиком, но зачастую был за водителя грузовика, ездил раз в неделю за провиантом до поселка, в котором и встретил Димку.
Димка обратил внимание, что все лица мужиков были темные, обветренные и распухшие от укусов гнуса, который тучей облепил его самого, как только он вылез из кабины. А еще руки у всех были темные, чуть ли не черного цвета, и заскорузлые от многолетних мозолей. Все, кроме Сани, носили бороды и усы.
— Ребята у нас все надежные, — пояснял Димке Палыч. — Не первый год с ними работаем, во всём помогут, все объяснят.
— Только чур по работе не филонить, если что не так, сразу запинаем! — усмехаясь, сказал Саня.
— Никогда не сачковал! — не полез за словом в карман Димка, отвечая Сане.
— О, наш человек! — отметил, приветствуя Димку, Витя.
— Сработаемся! — прогудел Гоша.
Николай Павлович, провел Димку в бытовку, показать, где тому расположиться.
Едва успел Димка войти внутрь бытовки, в нос ему ударило смесью запахов смолы, дёгтя, пота, грязной одежды и сапог, окурков, дизельного топлива и хозяйственного мыла. Палыч заметил, как Димка сморщил нос.
— Так пахнет взрослая жизнь! — ободрительно сказал Палыч, хлопнув Димку по плечу.
Внутреннее убранство было весьма простым. При входе на стене висела вешалка, на которую была беспорядочно накидана одежда, под ней в ряд стояла обувь. У единственного окна стоял стол с задвинутыми под него деревянными ящиками. На столе стояли несколько кружек, жестяных банок, пополненных сигаретными окурками, ножи, ложки, пара засаленных газет, и разделочная доска. В угол бытовки прижалась чугунная печка-буржуйка, труба из которой, через колено, была выведена в окно. У противоположной от окна стены стояли широкие двухъярусные нары. На них хаотично валялись какие-то дерюги и полушубки. Палыч снял с вешалки какой-то изношенный тулуп и бросил его на нары.
— Вот здесь будешь спать, — пояснил Палыч. — Когда на делянке дальше продвинемся, бытовку эту тоже перевезем. Отоспаться только сюда забредаем. А когда работы полно, зачастую, и на делянке ночуем.
— Как на делянке?
— Лапника накидаем на землю и ночуем у костра.
— А где тут руки мыть и куда в туалет ходить? — спросил Димка Палыча.
— За бытовкой, справа, будка туалетная стоит, а умыться и помыться — так вся речка твоя. Раз в неделю Гоша баню нам походную устраивает. Речные валуны накалит, на костре, а над костром на жердях брезент натянет — вот и баня тебе.
Все увиденное Димкой и услышанное от Палыча, немного привело молодого парня в замешательство. Палыч заметил его растерянность.
— Ничего, Дима, обживешься-обвыкнешься! — ободрил Палыч. — А теперь пошли к ребятам, ужинать.
Ужин состоял из варенной картошки и тушенки. В отдельном котелке был засыпан в кипяток рассыпной чай и каждый черпал своей кружкой из него столько чая, сколько ему было нужно.
— Да уж, хорошенький ужин! — отметил про себя Димка.
Было видно, что все устали за день. А завтра снова нужно было всем выходить на делянку. Так что никаких посиделок у костра не было. Да и вездесущий гнус не давал толком спокойно посидеть. Мужики спасались от укусов лишь без конца дымя своими папиросами. После быстрого ужина Гоша с Витей потащили мыть котелки к речке, так как сегодня было их дежурство.
— Ну ладно, ребята, пошли на боковую, — скомандовал Палыч. — Завтра ты Саня с Димой дежуришь!
— Принято! — отчеканил Саня.
После ужина все побрели в бытовку.
Все улеглись по полатям и вскоре над потолком до самого утра повис тяжелый густой храп вперемешку с назойливым жужжанием комаров. Димке было непривычно ночевать в таких условиях, вдали от родного дома. Заснул он только под самое утро.
На востоке занялась заря. Небо над сопками окрасилось в сине-розовый цвет с желтыми разводами полупрозрачных облаков. Первый луч солнца приветствовали верхушки столетних сосен, елей и лиственниц.
— Малой, вставай! — потряс Саня Димку за плечо. — Пошли кашеварить.
Выйдя из бытовки, Димка был объят холодом утренней тайги.
— Давай за хворостом, а я воды наберу! — скомандовал Саня, который умывался, стоя в реке по пояс раздетый.
— Так тут же гора дров!
— Эти сухие сейчас используем, но нужно, чтобы всегда запас дров был.
Тяжелое утро выдалось для Димки. Несколько раз Саня его упрекнул в работе по розжигу костра, был недоволен количеством принесенных Димкой дров, и скоростью, с которой все это делал сонный Димка.
— Ты давай поторапливайся, здесь некогда рассусоливать! — подгонял его Саня.
Вскоре из бытовки вышли остальные. Сходили по своим делам и подсели к костру. Молча курили, ожидая, когда приготовится завтрак.
Димка, подкидывал в костер ветки, и заметил, как Палыч неоднократно, хмуро посматривал на часы у себя на руке.
— Выдрыхлись и торопятся пожрать! — думал про себя Димка. — Куда торопиться, рань такая!
После быстрого завтрака все как один направились к «Уралу». В кабину сел Палыч, за руль Гоша, в кузов залезли Витя, Саня и Дима. Машина тронулась и пошла в сторону делянки.
На делянке стоял бульдозер. Рядом со старой сосной был натянутый тент, под которым лежал весь необходимый инструмент. Вся делянка была утыкана пнями от недавно спиленных деревьев и усеяна кучками веток и сучьев.
Мужики выскочили из машины, подошли к убранным под тент инструментам. По очереди брали бутылку, лежащую тут же, и выливали черную вонючую жидкость на руки, размазывая её по лицу и шее. Это был дёготь с добавлением керосина.
— Это чтобы заживо не сожрали! — пояснил Гоша.
Димка сделал как остальные. Приятного в этом ему показалось мало. Места недавних укусов защипало, а вскоре от сильного запаха у него закружилась голова.
— Ну вот, Дима, натягивай на руки вачеги, бери топор и вперед за ребятами на обрубку сучьев, — пояснил Палыч. — Только к вальщикам не подходи близко, держись поодаль. Еще Гоше нужно будет помогать бревна чекировать, когда первый ряд деревьев подпилим.
Палыч, Саня и Витя спиливали взрослые деревья. Гоша на бульдозере свозил их в кучи. Димка принялся рубить сучья. Через пару часов такой работы его фуфайка была насквозь мокрой. Мышцы рук ныли от боли, кисти рук дрожали от перенапряжения, на ладонях полопались мозоли. Лицо и глаза щипало от остатков дегтя, не смытого потоками пота. Мошкара впивалась в веки, уши, шею, залезала в рукава. Все лицо опухло и чесалось.
— Ну и работку же мне папаня подсунул! — злился про себя Димка.
Удалось Димке передохнуть только когда все сели обедать.
После обеда подоспела очередь свозить бульдозером бревна. Димка с Палычем подцепляли тросами бревна, обвязывали их, накидывая петли. Вдобавок к мозолям руки у Димки были исколоты стальными тросами.
— Иди дёгтем смажь, полегче будет! — посоветовал Палыч.
— Что там? — поинтересовался высунувшийся из кабины бульдозера Гоша. — А трудовые мозоли, бывает, пройдет!
— Ну, вот, Дима, такие у нас трудовые будни, — пояснил Палыч. — Между собой ребята их называют трудни! Теперь у тебя начались настоящие трудни.
К вечеру Димка настолько устал, что еле передвигал ногами. Когда начало смеркаться, мужики, уложив под брезент инструменты, прыгнули в машину, которая их быстро добросила до лагеря. Мужики прошли в бытовку. Димка направился с ними. Но Саня задержал Димку.
— Малой, давай за дровами, ужин надо готовить! — скомандовал Саня.
— Дай отдохнуть! — не вытерпел Димка.
— Сделай дело и отдыхай! — рявкнул на него Саня.
Димка не выдержал и со злости пнул треногу с котелком. Саня, недолго думая, подлетел к Димке и отвесил ему подзатыльник. Димка с еще большей злостью накинулся на Саню, который увернулся, ловко сбил Димку с ног. Саня прижал голову Димки коленом к земле.
— Ты чего, щегол, офигел? — кричал Саня.
— Пусти, сволочь! — пытался освободится и вылезти Димка из-под Сани. — Сука, пусти меня!
После этих слов Димка сразу получил кулаком по носу.
— Эй, хорош! — вылетели из бытовки мужики. — А ну, перестаньте!
Саня отступил от Димки, успев его слегка пнуть. Гоша с Витей загородили собой Димку, оттеснив Саню.
— Пнул, стервец, треногу с котелком, — объяснял Саня мужикам.
— А чего ты раскомандовался? — кричал в ответ Димка, утирая шедшую из носа кровь.
— Ты не на курорт приехал! — не успокаивался Саня, которого Витя уже успел отвести на значительное расстояние от костра. Гоша в это время, взяв топорик, пошел к кустам за дровами. Палыч, подойдя к Димке, отряхнул его со спины.
— Чего он командует? — как бы оправдываясь, начал Димка.
— Саня прав, — спокойно объяснил Палыч. — Работа сам понял какая. Мужики устали и жрать хотят. И нужно быстрее еду сготовить.
— Сразу в морду мне, сволочь! — сплюнул кровь на землю Димка.
— Еще раз такое услышу, сам тебе в морду заеду! — гаркнул на него Палыч.
Димка присмирел.
— Иди, умойся, и принимайся за костер! — спокойно проговорил Палыч.
Сначала Димка решил потребовать от Палыча, чтобы его отвезли до поселка, но вовремя одумался, так как понял, что никто его никуда не повезет. А перспектива идти пешком ночью по тайге в неизвестном направлении не внушала оптимизма. Димке пришлось смириться с тем, что произошло.
Через несколько минут Димка и Саня хлопотали у костра, как будто ничего между ними и не произошло. Однако все это время они меж собой не проронили и слова. Остальные тоже вели себя, как и прежде, ничем не выдавая произошедший между ребятами конфликт.
На следующий день дежурили Витя и Гоша. В последующие дни Палыч разбавлял собой дежурство Сани и Димки. То он дежурил с Димкой, замещая Саню, то наоборот, дежурил с Саней.
Так прошло несколько дней. Старые раны на Димкиных руках рубцевались, свежие появлялись вновь. К укусам овода и гнуса его тело уже почти привыкло. Боль в мышцах тоже стала не такой отчетливой. С Саней они уже разговаривали, как и раньше, забыв старые обиды.
В одно утро зарядил сильный дождь. В этот день бригада не занималась вырубками.
— Ну вот, весь день у костра будем! — потягиваясь, сказал Саня, выйдя из бытовки.
— Не поедем сегодня на делянку? — обрадованно спросил Димка.
— Поедем, только валить лес в дождь по технике безопасности запрещено, — спокойно пояснял Саня, — будем сучки и ветки сжигать.
Разводить костры и сжигать остатки деревьев было намного легче, чем работа в предыдущие дни. Настроение у Димки поднялось и даже проливной дождь не испортил его.
Наступила долгожданная всеми суббота. По субботам мужики не выходили на делянку. Это был банный день. Каждый стирал в речке свое белье, одежду, кто-то что-то чинил, пришивал. Гоша, как обычно, смастерил на берегу речки походную баню. Скинув на землю грязные одежды, все разом залезли под брезент и уселись на деревянные ящики. Периодически плескали воду на раскаленные камни из стоящего рядом ведра. Кто-то выбравшись наружу, сразу кидался в холодную воду реки, кто-то стоял по колено в воде, натирая себя мыльной мочалкой с головы до ног.
После таких процедур зуд от бесчисленных укусов и боль во всем теле проходила. Вечером мужики сидели у костра, ждали приготовление ужина. Палыч, к общей радости, вынул из-за пазухи пузырь. Выпив и закусив все повеселели. Витя вынес откуда-то гитару и почти весь вечер играл на ней. Палыч с Гошей пели песни, Димка с Саней подпевали. В перерывах между песнями мужики делились историями из своей жизни, много говорили о своих семьях и детях, оставшихся дома, рассказывали сальные анекдоты, обсуждали женщин, спорили, смеялись.
Так, в работе до изнеможения и условиях далеких до комфортных, прошли пять месяцев. Бригада Палыча далеко продвинулась вглубь сибирского леса.
Наконец, все работы на участке бригады Палыча были завершены с недельным опережением. Все были рады окончанию работ. Мужики истосковались по своим семьям. Настало время возвращаться домой.
Отсутствие привычных удобств городской квартиры, окружение серьезных мужиков, не брезгающих использовать при объяснении элементарных вещей крепкие слова, назойливость гнуса, строгая дисциплина в бригаде Палыча, тяжелейшая работа, суровая природа тайги — все это оставило неизгладимый след в душе Димки. За это время Димка многое понял и принял. Он стал лучше понимать людей, на своем опыте познал, как тяжело зарабатывается на жизнь, научился преодолевать трудности и невзгоды, осознал свои ошибки и промахи. Он лучше стал понимать своего отца с матерью, переоценил и свои поступки.
Месяцы, проведенные в бригаде Палыча, дали Димке и бесценный опыт коллективного труда, слаженности в работе, достижения общей цели, построения товарищеских отношений.
Домой он возвращался уже совсем другим человеком, значительно повзрослевшим.
— Здравствуй, мам! — обнял Димка свою мать, войдя в квартиру.
— Здорово, батя! — крепко сжал он ладонь отца в своей сильной, почерневшей и заскорузлой от мозолей руке. — Вот я и приехал.
— А это вам, — вынул Димка из кармана тугую пачку бумажных купюр.
— А это сын тебе, — с настороженностью в голосе проговорил отец, протягивая повестку из военкомата.
Димка бегло прочел документ. Посмотрел на мать и отца.
— Ну, значит будем Родине служить! — улыбнувшись, сказал Димка.
Теперь у Димки начиналась новая глава его жизни.
Ипичка
Грузная баба, подобрав левой рукой подол своей юбки, склонилась с веником в руках посреди избы. Бубня себе под нос, она выметала сор из-под лавок и стола.
— Ну, хоть сруб скатали, — говорила она. — Все вперед. Старая баня уж совсем просела.
Резкими движениями она орудовала своим инструментом. Чуть поодаль от стола, на широкой лавке тихо сидел её белесый тщедушный мужичок. Он смотрел за работой своей жены чуть осоловелыми светло-голубыми глазами. Изредка приглаживал ладонью прядку своих жиденьких седых волос.
— Ну, подыми лытки-то свои! — прикрикнула баба на своего мужа. — Не видишь чо-ли, что корячусь тут под тобой. — Пенёк обрызганный!
Старик бодро поднял свои ноги, согнув их в коленях.
— Иди хоть во дворе инструменты-то прибери! — в приказном тоне указала она. — А то так и свалили всё под ноги!
Старик шустро соскочил с лавки и направился во двор.
— Расселся тут, Ипичка! — продолжала она ворчать, метя пол. — Выпьет полстопки и уж весь разомлеет! Работничек!
Во дворе на тропинке были навалены разные инструменты: пилы, топоры, лопаты, наструги, ломы, несколько мотков веревок. Рядом стоял свежий сруб будущей бани. Меж венцами сруба то тут, то там торчали большие клочья желто-зеленого мха. Сруб будущей бани скатали сегодня мужики, которых пригласил на помощь хозяин. Хозяина звали Касьян Жуков, а его жену — Марьяна.
Касьян и Марьяна уже около сорока лет живут вместе. За всю жизнь детей они так и не нажили. Соседи в деревне считали, что именно по этой причине Марьяна имеет буйный нрав. Они постоянно наблюдали за тем, как Марьяна пилила своего кроткого мужичонку. Хотя соседкой Марьяна по деревне считалась хорошей. Всегда в хозяйских делах любую бабу выручит, что-то присоветует, чужому горю поможет. Особенно охотно Марьяна водилась с чужими детьми. Соседкам не нужно было долго просить об этом. Марьяна с радостью сидела с чужими детьми. Накормит, напоит, спать уложит, нос и другие места подотрет. Еще испачканные детские рубашонки выстирает.
— Приветливая Марьяна, — рассуждали бабы про нее. — Всегда поможет. Только вот почём зря мужика своего изводить. Злость у неё на него какая-то. Вроде он и не вредный мужик-то у неё.
— Чужа душа — потемки! — говорили другие. — Может и проштрафился Касьян перед Марьяной. Кто их знат?
В хозяйстве своем Марьяна полноправно всем распоряжалась, сгрузив на себя бабьи и мужицкие заботы. Касьян давно смирился с таким положением вещей. На непростой характер своей жены никак не реагировал, и в открытое противостояние с ней не вступал. Тихо и смирно терпел все атаки своей жены, исполнял все, что она скажет. По деревне среди мужиков Касьян конечно же слыл за подкаблучника.
— А скажи-ка Касьян, корову кто из вас доит, Марьяна али ты? — допытывались, усмехаясь, мужики.
— А юбку бабе своей не ты ли Касьян стираешь? — еле удерживали они смех.
— Да что ты все терпишь притеснения от бабы своей? — негодовали некоторые из них. — За космы потаскай её хорошенько, поддай ей, чтобы вмиг шелковой стала.
В ответ на все шутки мужиков и их советы Касьян только вздыхал и отмалчивался. Поворачивался и тихо брел в сторону своего дома, низко опустив голову.
— Ну все пошел до дому, за подол своей бабы подержаться! — осуждали Касьяна мужики.
А некоторые бабы Марьяне даже завидовали.
— Вот, у Марьяны какой Касьян исполнительный! — говорили они меж собой. — Был бы мой такой. Может не так бы и жили мы с ним. При мужиковой-то исполнительности и бабьим умом жить можно!
— Ну, уж с таким тютей и жизнь не в радость! — возражали другие. — Где его поставишь, там и стоит, куда положишь — там лежит. Хуже дитя малого.
— А что, лучше, когда кулаки свои об тебя чешет? — спорили первые. — Ты детей ему рожай, обшивай, обстирывай, корми, в кровать с ним ложись. А он, как ни выходной, как ни праздник, нажрётся со своими дружками, а потом домой приходит воевать. Прячься у соседей от него с детьми малыми. Зимой и нагишом из избы выбегать иной раз приходится. Так что ли? Нет уж, лучше пусть как Касьян, тихой сапой дома сидит.
— Да с таким как Касьян со скуки помереть можно, — делала вывод молодая баба. — Не зря Марьяна его шугает постоянно. Нет, бабоньки! Не по мне такой мужик как Касьян. Да и не в нем ли причина их с Марьяной бездетности. Настоящий мужик пусть уж и поколотит иной раз, а тёмной ноченькой к сердцу своему так прижмет, что дух из тела прочь! И такого мужика уж точно язык не повернется Ипичкой прозвать.
— Тьфу, срамота! — заключали бабы. — Все одно только, а жизнь-то семейная не из одних ноченек состоит.
А между тем все работы по хозяйству организовывала Марьяна. Касьяну оставалась лишь выполнять все, что скажет жена. Если подходило время очередной работы, Марьяна заранее думала о ее выполнении. Нужно было окучивать картофель, она велела Касьяну точить тяпки, наступала покосная пора — давалось указание мужу отбить литовку, наступало время сбора урожая — Касьян исполнял требование подправить яму, починить полки в погребе. В любом деле Марьяна продумывала все шаги наперед, давала готовые задания Касьяну для исполнения. А Касьян беспрекословно выполнял все, что скажет его жена.
Их совместная работа постоянно сопровождалась попреками со стороны Марьяны. Соседи только и слышали восклицания Марьяны.
— Так ты что стоишь как суслон? — окрикивала Касьяна жена. — Не видишь что-ли, что тут подержать надо, а тут подпереть!
— Ну честное слово, как туес замороженный! Не развернешься, не подпрыгнешь, не подскочишь! — попрекала она старика.
— Не стой тут болванчиком, пошевеливайся!
— Да, что у тебя вместо рук, грабли что ли? — продолжала она пилить своего мужика.
— Ну встал опять руки в брюки! — не унималась старуха. — Что смотришь-то?! Туча налетает, не видишь, совсем что ли ослеп, чума болотная!
— Да куда понес-то? Не туда? Под навес неси! — не унималась Марьяна.
— Опять тут встал! — гоняла она старика. — Отступи шага два назад! Вот горе луковое!
— Ну что стоишь, молчишь, смотришь? — не отставала Марьяна. — Опять зенки свои бельмовые вылупил!
Так и утюжила Марьяна своего мужика все дни напролет. Вдоль и поперек его пилила, сверлила, строгала. А Касьян невозмутимо всё сносил от своей бабы.
Соседи, слышали все эти попреки Марьяны в адрес своего мужа.
— Ох, и сварливая бабёнка у Касьяна! — говорил сосед своей жене. — Дал бы стерве промеж рогов, чтоб опомнилась! А он все терпит и терпит. Вот ведь и впрямь Ипичка!
— Иди уже, даватель! — наступала на соседа его жена. — Тебе ли лезть туда со своими советами? Может ему нравится так? Откуда знаешь?
— Чего? — возмущался сосед. — Как может такое нравиться?
— Иди уже!
— Я те пойду! — рявкнул сосед на свою жену. — Ишь вздумала орать тут на меня. Я тебе не Касьян. Терпеть не буду, вмиг вздую! Насмотрелась на Марьяну-то! Иди пожевать чего-нибудь приготовь!
Баба, присмирев, скрылась на кухне.
Так и обсуждали на деревне Касьяна и Марьяну. Все твердо были убеждены, что Касьян безобидный увалень, который волею судьбы подчинился тирании Марьяны. А бездетная Марьяна, по сути, несчастная баба, которая вынуждена жить с таким тетёхой, как Касьян.
— Вот ведь живут как! — рассуждала соседка. — Она его и в хвост, и в гриву. А он все отмалчивается.
— Ну так сама говорила, что ему нравится жизнь такая! — отвечал муж соседки. — Как говорится, по Сеньке шапка!
— Не понимаю, за что Марьяна своего мужика так изводит. Столько лет живут. Он ей поперек слова не сказал. Ну, тюхтя он, ну и что? За что она так его со света сживает?
— Стерва, потому что, как и все бабы! — заключил сосед. — Вам ведь только слабину покажи, сразу с костями сожрете, не подавитесь! Да ещё и яловая стерва.
— Но ведь Марьяна в деревне никому слова плохого не сказала! А своего мужика так изничтожает! Странно это как-то!
— Вот и говорю, что стерва! Стерва вдвойне! Если бы и другие на деревне были как её Ипичка, тоже может сгрызла всех! А так на людях из себя строит человека!
— Да тьфу на тебя!
— Но-но заплевалась тут, пошла на кухню!
— И уйду, лишь бы тебя не видеть!
— Иди-иди! –покрикивал сосед вслед своей жене.
Не проходило и дня, чтобы Марьяна не пилила своего мужа.
— Сруб поставил, а стропила, когда начнешь ставить? — спрашивала Марьяна. — До осенних дождей ждать будешь?
— Да, надо под крышу завести будет, — соглашался Касьян.
— Ну так иди, договорись с мужиками, чтобы снова подсобили.
— Да, надо поговорить.
— Так, ты заранее договорись, — напирала Марьяна. — Уборочная у них скоро. Не до тебя людям будет. Мужики работают, не все на пенсии сидят.
— Поговорю.
— Вот чума болотная, так иди, поговори! Или мне идти с мужиками по стройке договариваться. Иди, уж с работы-то они вернулись, дома сейчас.
— Ну пошел я, что ли? — как бы себя спросил Касьян, отправившись к соседям.
— Охохошеньки, что за мужик такой мне достался! — промолвила Марьяна, глядя вслед удаляющемуся мужу. — Ипичка! Ипичка и есть!
Ближе к осенним заморозкам все летние дела по хозяйству были сделаны. Урожай был собран и убран в яму, ботва на огороде прибрана. Сруб новой бани заведен под кровлю. Внутренние работы были уже почти завершены. На Покров истопили новую баньку. После бани Касьян, прилег отдохнуть, а Марьяна хлопотала на кухне, заваривая чай.
— Ну, сейчас, можно и старую баню разбирать, на дрова испилить, — рассуждала вслух Марьяна. — Но дровишек-то все равно надо припасти. Ты хоть до Совета сходи, пусть выпишут. Слышь, что говорю, Касьян?
Касьян молча лежал.
— Слышь, что говорю? — уже громче крикнула Марьяна. — Совсем оглох что ли, пенек обрызганный! Про дрова говорю.
Касьян не отвечал. Марьяна вышла из кухни. Касьян лежал тихо и смирно, только смотрел на Марьяну своими светло-голубыми глазами, и улыбался. Но на глазах его выступили слезы.
— Что это ты, старый чёрт, совсем ополоумел? — пристально посмотрела на него Марьяна. — Что ты свои губы тонкие растянул. Ой, смотреть моторошно, как две синюшные пиявки на хайло своё накинул. Вот красавец! Краше в гроб кладут!
Еще много нелицеприятного наговорила Марьяна своему мужу. А Касьян только улыбался и плакал. Наконец, выпалив весь свой заряд неприязни на мужа, Марьяна замолчала. Стояла у изголовья кровати на которой лежал её муж и смотрела на него.
— Марьяна, — после долгого молчания произнес Касьян. — Марьяна, я ведь умираю.
— Вот те раз!
— Марьяна, ты прости меня за всю жизнь нашу с тобой!
— Да, ты что, очумел, старый?
— Помолчи! — прервал её Касьян. — Я виноват перед тобой, Марьяна. Прости ты меня!
На Марьяну нахлынули воспоминания сорокалетней давности. Она вдруг увидела себя молодой, красивой, пышущей здоровьем бабой. Касьян вспомнился ей плечистым парнем, первым красавцем на деревне.
Долго добивался Касьян расположения Марьяны. Наконец отец Касьяна направил сватов в дом родителей Марьяны. Сыграли свадьбу на Покров. Безмерно счастлива была Марьяна. Ближе к лету следующего года Марьяна была на сносях. Ждала Марьяна появление своего первенца. Да и Касьян радовался будущему пополнению в его молодом семействе. Работал с утра до ночи, не покладая рук. Дни и ночи проводя в поле. Вернулся он в дом после посевной и был сильно навеселе. Хорошо отметил конец посевной с товарищами. И на пустом месте произошла у Касьяна стычка с Марьяной. Слово за слово, разразилась ссора. Избил Касьян свою Марьяну. В пьяном угаре не видел куда пинает в лежащую в его ногах беременную жену. Через несколько дней скинула Марьяна плод свой. Долго выхаживала ее свекровь, слывшая по деревне хорошей повитухой. Чтобы спасти Марьяну от гибели, выскребла старуха у нее всё нутро женское. После этого Марьяна не смогла более иметь детей. Очерствела она от этого, огрубела. Побои и унижения Марьяна простить бы смогла. Но не смогла простить она Касьяну того, что по его вине на всю жизнь осталась пустой, не способной породить жизнь. Касьян никогда не просил у жены прощения за содеянное. Муж жену поколачивает — обычное дело в деревнях. Не извинился, так и жил. Но чувство вины точило его изнутри. Поэтому и не слушал он советов своей родни, не бросил он своей бесплодной жены. Смирился он и с изменившимся характером своей жены. Знал причину этого. Так и жили все эти годы Марьяна и Касьян.
Вся жизнь пронеслась в голове у Марьяны. Бросилась она к своему умирающему мужу. Встав на колени у изголовья кровати, положила она свою голову на грудь своему мужу.
— Касьян, и ты меня прости, дуру, — зарыдала Марьяна. — Всю свою злость на тебя в сердце своем пронесла. Каждый день ядом тебя поливала и себя заодно.
— Перестань, Марьянушка, откуда яд этот взялся, известно. Искалечил я тебе твою жизнь и нашей совместной жизни не стало.
Положил Касьян свою ладонь на голову Марьяне и затих.
Схоронила Марьяна мужика своего. Злые языки в деревне только и судачили, осуждали смерть Касьяна, во всем Марьяну винили.
— Заела Марьяна своего Ипичку, — говорили по деревне. — Поедом его ела. А он тихоня и возразить не смел.
— Да, сейчас вот одна осталась.
— Некого пилить ей, — рассуждали на деревне. — Тоже видать вслед за Касьяном отправится.
И действительно, через неделю Марьяна умерла. Похоронили её рядом с Касьяном. И никто не знал, не ведал, какую боль в своем сердце через всю свою жизнь пронесли эти двое.
Афонька-юморист
Давным-давно это было. Отгремела гражданская война и вернулся в нашу деревню к мирной жизни мужичок один. Вернулся, да не весь. Вместо правой ноги у него деревянный протез появился. Звали его Афонькой. Уже больше ста лет прошло, а Афоньку в деревне помнят. Старики, вспоминая его, всегда смеются. Молодые, услышав от старшего поколения эти истории, тоже начинают зубоскалить. А смеяться есть над чем. Уж больно юморил наш Афонька. Вот какой случай приключился с ним однажды.
В начале НЭПа продразвёрстку заменили на продналог. В это самое время за сбором продналога в нашу деревню прислал нового продовольственного комиссара. Комиссар этот оказался груб, мог и по матушке пройтись, а иной раз и зуботычиной, не понравившегося ему по какой-то причине, наградить.
— Боров-то этот, нажрал бока на нашем хлебе, да ещё и нас же попрекает, — жаловались в деревне на нового комиссара.
— Опять всё до последнего зернышка выгребет, — досадовали другие.
— Ох, и тяжело же крестьянину русскому живется, — печалились третьи.
В период сбора продналога комиссар этот сидел за столом на крыльце сельсовета и записывал кто сколько продукции сдал государству. Рядом с ним счетовод крутился. Комиссар этот местных никого толком не знал. Счетовод был из местных, всех наперечет знал и подсказывал комиссару кто к нему пришел. А комиссар этот в списках своих отметки нужные ставил.
По разнарядке Афоньке нужно было сдать за этот год три пуда мяса. В назначенное время приковылял Афонька во двор сельсовета. Вскарабкался на крыльцо, постукивая по ступеням деревянным протезом. Подошел он к большому столу, за которым сидел комиссар, перебиравший свои бумажки. Счетовод незаметно шепнул комиссару на ухо имя и фамилию Афоньки и тут же исчез за спиной у комиссара. Комиссар покопался в бумагах.
— А ты Афанасий, чего пустой пришел? — спросил его комиссар.
— Так, посоветоваться, к тебе пришел, — ответил Афонька. — Вот три пуда мяса предписано мне сдать.
— Ну?
— Так, вот Борька-то у меня не вытягивает, малой еще! — жаловался Афонька. — Я и картошкой, и лебедой его кормлю, а он, зараза, не вытягивает.
— Ну? — вопросительно смотрел комиссар на калеку.
В это время счетовод, стоявший позади комиссара, начал улыбаться.
— А старшая моя, Нюрка, вся в старуху мою пошла, тощая стерва, одни кости.
— Ну? — медленно начал приподниматься комиссар, сильно хмурясь.
Счетовод уже громче начал смеяться.
— А Сережке в этом году в армии служить, — продолжал свои пояснения Афонька. — Жалко урон боеспособности Родине-то наносить, ежели я его под нож пущу.
— Да, ты что, издеваешься надо мной? — рявкнул комиссар, стукнув кулаком по столу. — Обрубок ты, недоделанный!
Счетовода сразу как ветром сдуло. Скрылся он в сенях здания сельсовета.
Ну ясное дело, Афоньку в район под арест определили. Через неделю вернулся он в деревню. Пришлось ему все-таки сдать нужное количество мяса, заплатив при этом ещё и штраф. А для того, чтобы заплатить продовольственный налог и штраф, пустил Афонька под нож, ни детей, ни жену-старуху, а единственную корову свою.
Через месяц приходит другая разнарядка уплатить налог картофелем. Афоньке предписано сдать государству пять пудов. Наученный горьким опытом, он уже не собирался юморить как в прошлый раз. Начал он выкапывать картофель, чтобы часть урожая сдать, как положено, государству. Но картофель, как назло, в этот год не уродился, еще и проливные дожди зарядили на неделю.
К назначенному времени Афонька привез на тачке нужное количество картофеля.
Комиссар наркомпрода в этот раз был ещё более придирчивее к Афоньке. Стал осматривать привезенный картофель.
— Это почему картофель у тебя сырой и весь в грязи? — издеваясь, начал строго спрашивать одноногого мужика.
— Ну какой уж есть! — начал огрызаться Афонька.
— Ты что, государству дрянной картофель хочешь подсунуть, с грязью пополам? — напирал комиссар на калеку. — Под суд захотел, вражина!
Афонька насупившись, молча стоял.
— Завтра привезешь картофель! — скомандовал комиссар. — Да, смотри, чтобы не сырой был! А то живо в кутузке окажешься, а может и вовсе у стенки!
На следующий день Афонька вёз к сельсовету на тачке картофель в двух огромных бочках.
— Ну, Афонька, привез картофель? — смеясь, спросил комиссар. — Не сырой хоть?
— Не сырой, — передразнил его Афонька. — Вот тут весь.
Комиссар подошел к бочкам с картофелем, склонился над ними и на время замер. Он медленно опустил руку в бочку. Вынув руку, он держал варёную картофелину. Весь картофель в бочках оказался вареный.
— Ты это зачем вареный картофель привёз? — спросил комиссар.
— Так, сам же ты мне велел вчерась привезти не сырой, — отвечал Афонька. — Вот я не сырой и привёз!
— Да, ты что сдурел что ли? — вскипел комиссар.
— Так ты сам мне велел.
— Что? – заорал комиссар. — Ах, ты, контра, тебя к стенке надо поставить за такое!
— Так, не сырой же…. — тихо сказал Афонька.
Снова Афоньку на неделю под арест в район оправили. Через неделю вышел он из кутузки. Пришлось ему все нормы картофеля сдать и штраф оплатить. Сам же он остался на зиму без коровы и запасов картофеля.
Что делать Афоньке? И смекнул он как в городе можно раздобыть немного продуктов. В те годы страшным бедствием были клопы. Клопы заедали всех. Особенно в городах народ страдал. Вот он и придумал как на этом деле прокормиться. Расколол он пару старых кирпичей, размолол их в пыль. Завернул ярко-оранжевого цвета порошок в бумажки, сложив из них конвертики. И повез в город на рынок. У рынка Афонька отыскал во дворах старый табурет, поставил его на тротуар вместо прилавка. Разложил на табурете свои конвертики и стал торговать.
— Новое действенное средство от клопов! — кричал своим писклявым голосом Афонька. — Подходи, народ, разбирай!
А тут рядом три торговки стояли. Они заметили Афоньку.
— И почём средство твоё, дядя, — спрашивали его торговки.
— А, что из съестного дадите, всё и возьму, не поморщусь, — отвечал Афонька.
Бабы эти сразу смекнули, что можно этого старого деревенского мужичка обмануть. За Афонькино средство от клопов отдали ему торговки чёрствый хлеб, подгнивший лук, кое-какие другие залежалые да подпорченные продукты. Афонька всё брал, не брезговал. А куда ему деваться, коли зиму надо прозимовать?
Раскупив у Афоньки весь порошок, торговки отошли на свои места и начали перешёптываться меж собой.
— Бабы, а знаете, что? — начала говорить одна из торговок своим товаркам. — Можно у этого дурака деревенского весь его порошок за залежалый товар брать и самим втридорога средство это от клопов перепродавать!
— Верно говоришь, — согласилась другая. — И дрянной товар в ход пустим и подзаработаем еще на этом простофиле!
— Так и сделаем! — решили торговки.
Снова подойдя к Афоньке, который уже успел собрать вещи, торговки предложили забирать у него весь порошок за продукты.
Тот согласился. Бабы радостные вернулись к своим прилавкам.
Несколько раз ездил Афонька в город, отвозил торговкам свой порошок, обратно из города вёз корзины с подпорченными продуктами, которые в его семье шли на употребление.
Через неделю Афонька в очередной раз привез торговкам свой порошок. Но торговки на этот раз уже не улыбались ему.
— Чего-то, дядя, твой порошок не сильно помогает? — начала одна из баб.
— Как так не помогает? — удивился Афонька.
— Не помогает! — вступилась за свою товарку другая баба. — Все покупатели жалуются, что не помогает! Возвращают товар со скандалами!
— А вы сказали покупателям как надо пользоваться порошком-то? — поинтересовался Афонька.
— Обыкновенно пользоваться, — удивленно ответила одна из баб. — Рассыпать по углам, под кровати и туда, где еще обычно клопы живут.
— Да, вы что?! — возмутился Афонька. — Неправильно!
— Как неправильно?! — в один голос напирали бабы.
— Как, как? — передразнил их Афонька, складывая свои вещи в авоську.
— Ну, так как? — не унимались бабы.
— Да, просто, — начал тянуть время Афонька. — Берете порошок, встаете там, где клоп у вас сидит. Потом, значит, когда он выползает, вы хватаете его, а порошок этот ему прямо в глаза сыпете. Клоп от порошка слепнет и вас уже не увидит. Ну и кусать он вас уже не сможет. Поняли?
Бабы с полминуты стояли молча, разинув рты. Одноногий в это время уже отходил от них.
— Так, это чё делается, бабы? — начала кричать одна из них. — Этот клоп одноногий нас обдурил получается!
— Хватай его! — заголосила на всю улицу другая.
— Бей его! — закричала третья.
Бабы попытались догнать калеку. Но тот, постукивая по брусчатке своим деревянным протезом, оторвался от разъяренных торговок. Больше Афонька своим «средством» от клопов не торговал и на рынке не показывался.
Много было в жизни у Афоньки таких случаев. Этим он и запомнился. Спустя даже сотню лет помнят его в нашей деревне.
Злой язык
За окнами уже стемнело. Редкие снежинки освещались светом фонарей, тихо опускаясь к земле. В небольшой кухне за столом молча сидел молодой человек лет двадцати. На столе стояла в рамке фотография немолодой женщины. Рядом с фотографией находилась небольшая незажжённая лампадка. Молодой человек смотрел на фотографию, что-то вспоминая.
— Это, неправда! — полушепотом произнес он. — Мама, это же неправда?
Он взял в руки фотографию и пристально всмотрелся в лицо своей матери.
— Это же неправда! — зарыдал молодой человек.
Вчера вечером он вернулся с похорон своей матери. Целые сутки он сидел на кухне, вспоминая свою мать и своё, как он считал до вчерашнего дня, счастливое детство.
На похороны матери пришли родные, знакомые и друзья. Все выражали слова соболезнования родным усопшей. Лучшая её подруга по имени Татьяна, женщина лет шестидесяти, с заплаканными глазами подошла к молодому человеку, оплакивающему свою мать.
— Миша, крепись! — сказала Татьяна, приобняв молодого человека. — Горе-то какое!
Михаил только молча кивнул головой.
После похорон все отправились в столовую на поминальный обед.
Татьяна не отходила от Михаила. Ухаживала за ним за столом.
— Миша, покушай! — убеждала Татьяна молодого человека, пододвигая ему тарелку с горячим супом. — Покушай, милый мой.
— Не хочу тётя Таня, — отвечал Михаил.
— Через не хочу, — настаивала Татьяна. — Тебе силы нужны.
Михаил сдался и проглотил пару ложек супа.
— А я что-то так продрогла, — наливая себе рюмку, сказала Татьяна. — Выпью за упокой души Натальи.
Татьяна выпила пару рюмок водки, и принялась есть суп. В супе она ложкой выловила кусочки лука и положила их на край тарелки.
— А ты Миша лук любишь? — улыбаясь, спросила Татьяна.
Молодой человек растерялся, и не найдя что ответить, просто пожал плечами.
— В детстве я помню ты не сильно любил лук?
— Может быть, уже не помню, — отстраненно ответил Михаил.
— А знаешь почему ты его не любишь?
— Почему?
— А Наталия луком тебя изгоняла.
— Как так? — заинтересовался Михаил.
— Ну Наталия тобой забеременела, а ей уже сорок первый год шел, — начала рассказывать Татьяна. — Испугалась она в таком возрасте рожать. Ко мне пришла. Ну вот мы с ней отвар луковой шелухи наготовили. Она и пила этот отвар. Потом я её на подоконник поставила, чтобы она с него прыгала на пол. Потом на шкаф усадила и помогала ей спрыгивать с этого шкафа. Ой, тогда она чуть ноги себе не переломала.
У Михаила широко раскрылись глаза, он перестал жевать. Ему казалось, что он падает в какую-то тёмную бездну. Он не верил своим ушам.
— Ну не помогло ничего, — продолжала Татьяна, наливая себе еще одну рюмку. — Крепко ты цеплялся за мать. Я со знакомой медичкой договорилась, чтобы без очереди и по-быстрому всё сделали. И Боря, отец твой, свое согласие дал. Наталия уже и на приём пришла, и документы там всякие подписала. А как повели её на процедуру, ты вдруг шевелиться начал.
Михаил молча слушал.
— Хотя это Наталье померещилось, скорее всего, — предположила Татьяна. — Какое шевеление, срок-то небольшой был. Решила оставить она тебя. Отказалась аборт делать. Ходила тяжело она с тобой. Возраст-то дал о себе знать. А рожала как она тебя! Двое суток! Сама вся измучилась, врачи измучились! Но зато какой красавец родился.
Татьяна обняла Михаила и поцеловала в щеку. Михаил смотрел на стол. Его взгляд сфокусировался на упавшую на стол крошку хлеба.
После возвращения домой Михаил не мог прийти в себя. Его жизнь теперь разделилась на до и после похорон его матери, точнее до и после рассказа Татьяны.
Слова Татьяны острым лезвием разрезали его душу, они засели в его голове как игла. Все воспоминания Михаила о матери будто покрылись тёмным саваном. Смех и улыбка матери, ее забота о Михаиле и её любовь к нему, теперь вспоминались Михаилом под другим углом. Теперь воспоминания для Михаила стали не источником радости, счастья и сил. А источником тянущей душу боли. Он не мог понять, как мать, которая всегда так сильно любила его, хотела убить его, избавиться от него. И как отец согласился на это.
Вся жизнь Михаила переосмыслялась. Его память стала высветлять моменты, о которых он никогда не помнил до этого. Стали проступать в его сознании обида и даже злость к матери, отцу, самому себе, к Татьяне, которая открыла ему обстоятельства его рождения. И чем он больше думал обо всем этом, тем больше убеждался, что Татьяна и является источником его сегодняшнего несчастья. Если бы она промолчала, не рассказала правду, тогда Михаил был бы по-прежнему счастлив в воспоминаниях о своей матери.
Михаил в сотый раз взял в руки со стола фотокарточку своей матери и долго смотрел на неё.
— Не может быть это правдой!
Несколько дней душу Михаила терзали сомнения, обида, злость и вина.
— А вдруг это всё неправда? — размышлял Михаил. — А что, если все слова тети Тани — это ложь? Но зачем ей это делать? Они с мамой всегда были подругами. И ко мне она всегда относилась как к родному. Нужно еще раз разобраться с этим.
На девятый день все снова собрались в столовой на поминальный обед. Татьяна хлопотала между столами, разносила еду, убирала пустые тарелки. Когда все стали расходиться, Михаил задержался, чтобы рассчитаться с заведующей столовой. В пустой столовой его ждала Татьяна.
— Миша, всю посуду я убрала, поминки раздала.
— Спасибо, тетя Таня, — тихо ответил Михаил. — Я всё думаю о том, что Вы сказали тогда на похоронах.
— Ах, об этом.
— У меня в голове до сих пор не укладывается.
— Давай Миша, выйдем на улицу, там и поговорим. Душно здесь очень.
Михаил и Татьяна шли по тихой улице. Шел снег. Снежинки то и дело попадали на ресницы и губы. Михаил сбоку посмотрел на Татьяну. По щекам ее лились слезы.
— Вы плачете?
— А, это снег в глаза попал, — пошвыркивая носом, ответила Татьяна.
— Я же вижу, что это не снег.
— Знаешь Миша, иногда бывает так, что сделаешь что-то в жизни не так, а потом вся жизнь твоя наперекосяк.
Михаил молчал.
— Я двадцать лет назад сделала большую ошибку в жизни. Самую мою большую ошибку. Не было у меня никогда детей. Да и с мужиками мне не везло. Повстречала я одного. Жили мы с ним вместе какое-то время. Потом я узнала, что беременна.
Отец ребенка очень сильно перепугался. Начал меня уговаривать на аборт. Я и сама испугалась. Какой ребенок в моем-то возрасте. Мне ведь тогда уже тридцать девять лет было. Подумала и приняла решение последовать совету своего сожителя. Но к врачам идти побоялась. Городок-то у нас маленький. Вот я тогда и пила отвар от луковой шелухи. И с подоконника прыгала. Но ничего не помогало. Пришлось делать операцию. Наталия, когда узнала обо всём, пыталась отговорить меня от задуманного, упрашивала оставить ребёнка. Я её не послушала. Сделала, что сделала. Сожитель мой вскоре испарился из моей жизни. Зависть меня взяла. А через пару месяцев Наталия обрадованно сообщила, что они с Борей ждут ребенка. Родился ты. Наталия была на седьмом небе от счастья. У Натальи и муж, и ребенок был. А у меня — одиночество. Всю-то эту жизнь я пронесла эту боль в сердце. Вот на похоронах Натальи и прорвалась она наружу. Не могла я смотреть как ты убиваешься по своей матери. Ведь у меня тоже мог быть сейчас такой же любящий сын как ты у Наталии. Подумалось мне тогда о том, как ты будешь мать любить, если узнаешь, что она хотела от тебя избавиться. Представила, чтобы мог почувствовать и мой ребенок, если бы остался жив. Чтобы он чувствовал ко мне. Вот и наговорила я тебе гадостей про Наталию. А зачем? И сейчас понять не могу. Злой язык у меня. Прости меня, Миша. Хоть я и не заслуживаю твоего прощения. Не могу я больше этот груз носить в своем сердце. Прости.
Тут Татьяна зарыдала, уже не скрывая своих слез.
Михаил молча смотрел на нее. С его плеч словно камень упал. Он с полминуты стоял, а потом молча обнял Татьяну. Она еще сильней разрыдалась.
Вернувшись домой, Михаил сел за кухонный стол. Он взял в руки фотографию своей покойной матери.
— Мама, прости меня!
Он отложил в сторону фотографию. На сердце у молодого человека стало легко и спокойно.
В рот компот
Исход лета. Еще довольно тепло, но жарких дней становится всё меньше. Комаров, мошкары и другого кровососущего гнуса поубавилось. Это лучшее время для того, чтобы съездить на рыбалку к давнему приятелю, который живет в деревне.
Мужчина взял в руки телефон и начал набирать номер своего друга.
— Миша, привет, — задорным голосом говорил он в телефонную трубку. — Вчера Серёга мне звонил и приглашал нас на выходные к себе в деревню порыбачить.
Звонившего звали Андрей.
— А, тебе тоже он звонил? — продолжал Андрей. — Хорошо!
— Ты согласен?! — обрадовался Андрей. — Отлично. Порыбачим, уху на костре сварим!
Вечером в пятницу на безжизненный остановочный пункт с электрички сошли двое мужчин. Обоим было около сорока лет. За плечами у них были рюкзаки, а в руках удочки и другая рыболовная снасть.
Наши путники отправились в сторону небольшой деревни, в которой жил их общий товарищ.
Небо вскоре стало серым, начал накрапывать дождь. Наши путники часом позже приблизились к деревне. Когда они подходили к первым домам, дождь зарядил в полную силу.
Двери веранды одного из ближайших домов открылись и на крыльце показалась фигура довольно-таки тучного мужчины, в заляпанной местами рубахе, трикотажных штанах и сланцах на босу ногу.
— Здорово, мужики! — обрадованно раскинул руки мужчина, встречая путников.
— Здорово, Серёга! — ответил Андрей.
— Здравствуй! — поприветствовал хозяина дома Михаил.
— Заходите в дом! — приглашал Сергей гостей.
— Ох, и погодка! — заметил Андрей, снимая в прихожей свою намокшую под дождем куртку. — Надо же, а по прогнозу погоды дождя не должно было быть.
— За ночь дождь прекратится, и мы поутру сходим на реку! — успокоил Сергей. — А пока, давайте к столу!
На столе стояли три бутылки и разная закуска.
— Ну, давайте, мужики вмажем за встречу, в рот компот! — чокаясь рюмками торжественно произнес Сергей.
Наши герои уютно сидели за столом и не спеша вели разговор, выпивали и закусывали.
— Закончилась, что ли? — через какое-то время заметил Сергей, разливая остатки по рюмкам. — Быстро же она, в рот компот!
— Не переживай, — уже заплетавшимся языком произнес Андрей. Он встал из-за стола, шатающейся походкой подошел к своему рюкзаку. Покопавшись в нем немного, он вынул бутылку и торжественно поставил её на стол.
— Ха, а я тоже с собой взял, — засмеялся Михаил, вытаскивая бутылку из своего рюкзака.
— Ну, в рот компот, молодцы ребята! — засмеялся Сергей.
— Погода сама подсказывает! — утверждал Андрей.
За окном становилось все темнее. На кухне у Сергея разговор трех приятелей становился все оживленнее и оживленнее. Незаметно для приятелей были опустошены и эти бутылки.
— Вот же, в рот компот, закончились! — досадовал Сергей.
— Что-то мы быстро их прикончили! — заметил Андрей. — И ведь ни в одном глазу!
— А что магазина тут нет нигде поблизости? — поинтересовался Михаил.
— Да какой магазин, — с досадой махнул рукой Сергей. — В соседнем селе только, да и то он уже закрыт. Тут тётка Нюра брагу ставит.
— Брагу? — поморщившись, удивился Михаил.
— Да, ладно, тебе Мишаня, — засмеялся Сергей, приобняв друга. — Тётка Нюра брагу на ягодах ставит, на изюме там всяком, компот одним словом! Натюрлих, никакой химии, в рот компот!
— Ой, Серёга, с браги-то мы в хламину будем?! — усомнился Андрей. — А ведь утром на рыбалку хотели пойти.
— Пойдём на рыбалку, — стал успокаивать друзей Сергей. — Пойдём! Вот только к тетке Нюре на другой конец деревни за бражкой по-быстрому сбегаем.
— Что-то я сомневаюсь по поводу браги-то, — продолжал Михаил.
— Другого выхода нет! — артистично вытянулся Сергей. — Кто не рискует, тот не пьет! Пошлите пока не совсем поздно стало, в рот компот!
— Так мы, Серёга, так-то уже хорошие! — пытался вразумить Сергея Андрей. — У нас уже языки заплетаются, как-то стыдно такими показываться на людях.
— А мы вот, что сделаем! — поднял вверх указательный палец Сергей. — Я буду говорить, как самый трезвый из всех из нас! Тетку эту я знаю, брал у нее как-то. А вы тогда молчите, раз языки у вас, в рот компот. Если спросит, я скажу, что ко мне в гости иностранцы приехали. Она, старуха тёмная, зауважает.
Ворота резко отворились и из ограды вышли три товарища. Они бодро шли по темной, едва освещенной единственным фонарем улице на другой конец деревни, к дому местной самогонщицы. Дождь прекратился, стало безветренно и тепло.
— Тётка Нюра! — начал стучать в раму окна Сергей.
Занавеска окна отдёрнулась, в проеме появился черный силуэт. Лица при этом разглядеть не представлялось возможным.
— О! — несколько замешкался Сергей. — Тётка Нюра, здравствуй!
— Кого это нечистая принесла в такую темень! — скрипучим голосом ответила хозяйка дома.
— Не узнала? — спросил ее Сергей. — Это я, Сергей, внук Лизаветы Петровны.
— А, Сережа! — признала его старушонка. — А чаво это ты по ночи шастаешь?
— Да, тут понимаешь какое дело, в рот компот, — начал пояснять Сергей уже заплетавшимся языком. — Ко мне вот друзья приехали, иностранцы, между прочим! — Сергей, поднял в верх указательный палец, выдержал паузу и указал на стоявших позади него Михаила и Андрея.
— Иностранцы?! — удивилась старушка.
— Ну, здравствуйте! — обратилась тетка Нюра к Андрею и Михаилу.
— Гутен таг! — произнес Андрей.
— Гутен морген! — отчеканил Михаил.
— Ну, вот значит, приехали ко мне друзья-иностранцы, а все закончилось у нас, в рот компот, — немного стушевался Сергей.
— А они, что по-немецки чё ли у тебя лопочут? — спросила старушка.
— Да, — уверенно ответил Сергей. — А по-нашему ни гу-гу!
— Надо же! — удивилась тётка Нюра. — Давно, в нашей деревне-то немцев не было. А ведь жило их тут много какое-то время, после войны-то сразу. Пленные всё. Пригнали их тогда сюда, чтобы они дома, коровники и элеватор строили. Некоторых пахать огороды запрягали вместо лошадей. Плохо же с лошаденками-то было после войны, всех угробили. День они, значит, на стройке, а вечерами нам по хозяйству помогали управляться. Нанимали их за кусок хлеба, проклятых. А куды деваться? Одни бабы, малолетние, да старики немощные в деревне-то нашей остались тогда. Запрягутся немцы-то по двое-трое и тащут плуг по огороду, буровят. Хорошо пахали, как сивые мерины! Вот земля-то всех сравняла тогда. Немчура огороды нам пахала, а мужики наши в земле лежали непонятно где.
— Ну, будет тебе, тётка Нюра, былое вспоминать! — оборвал воспоминания старухи Сергей. — Я к тебе за делом пришел, понимаешь? Закончилось у нас все, в рот компот!
— Да, поняла я, поняла! — махнула рукой старушонка. — Сичас вынесу!
— Вы это зачем по-немецки рявкнули? — спросил у друзей Сергей, когда старуха скрылась из виду.
— Так, я по-иностранному больше ничего и не знаю, — ответил Андрей. — Что в школе учил когда-то, то и вырвалось.
— Ага, я тоже, — подтвердил Михаил.
— Ну, вы, в рот компот, полиглоты! — засмеялся Сергей.
Через несколько минут в ограде послышался шорох. Лязгнул засов, приоткрылись ворота. Из ворот высунулась старушонка. В руках она держала трехлитровую банку.
— Вот, Сережа, дома процеди через марлечку, — поясняла старушка. — Я в потемках-то не стала переливать, побоялась опрокинуть.
— Тётка Нюра, ну не серьёзно же одну банку твоего компота на троих здоровых мужиков! — начал было возмущаться Сергей.
— Натюрлих! — подтвердил Андрей, войдя в свою роль иностранца.
— Ну, сичас ещё нацежу, обождите, — сказала старушка, вручив Сергею банку с тёмной мутной жидкостью.
Через пару минут тетка Нюра вынесла ещё одну трехлитровую банку. Сергей рассчитался со старухой и трое друзей направились в сторону доса Сергея.
По пути к дому решили они на полпути остановиться и посидеть на завалинке у пустующего дома, который стоял немного поодаль от центральной улочки.
— Ох, хорошо-то как! — улыбался Андрей. — Дождик кончился, тепло, свежо!
— Что хоть эта старая нам тут налила? — Сергей с интересом начал открывать банку и нюхать её содержимое. — Не видать ничего, а пахнет вроде неплохо.
Сергей отпил немного из банки через край.
— Неплохо, в рот компот! — сказал Сергей, причмокивая.
— А, ну-ка, дайка мне компота этого попробовать! — Михаил взял банку из рук Сергея.
— Ага, как компот пьётся! — подтвердил Михаил. — Только на зубах, что-то хрустит.
— Говорю же, ягоды всякие туда тетка Нюра пихает! — утвердительно сказал Сергей.
— Точно, как компот, — подтвердил Андрей, тоже отхлебнув из банки.
Вскоре одна банка браги была выпита нашим героями. Они открыли вторую.
— Хороша, бражка! — хвалил напиток Андрей.
— Хороша, в рот компот! — повторял Сергей.
— Только уж ягод много этих на зубах скрипит, — заметил Михаил.
— Да, ты так их глотай, в рот компот! — посоветовал Сергей. — Я их немного разжевываю, и глотаю.
Вскоре всё померкло, настала полная тишина.
Спускавшееся к горизонту солнце озаряло верхушки высоких сосен, росших на противоположном от деревни берегу, ярко-красным светом. У заброшенного дома, на поляне потихоньку начали просыпаться наши герои.
— Ох, в рот компот, голова! — сидя на траве, замычал Сергей, хватаясь за свою голову.
На его голос начал реагировать Андрей и что-то нечленораздельно говорить. Михаил при этом перевернулся на спину и приоткрыл глаза.
— Мы всю ночь тут проспали что ли? — наконец спросил Андрей.
— Похоже не только ночь, но и весь день, в рот компот! — заметил Сергей. — Сейчас уже вечер.
— А разве не утро сейчас?! — изумился Андрей.
Андрей и Сергей потихоньку встали на ноги. Начали подымать Михаила. Михаил пока не мог ничего сказать, только тихо мычал.
— Голова чугунная! — жаловался Андрей.
— Может, там компот этот остался, — предположил Сергей.
— Неплохо бы опохмелиться! — сказал Андрей, подходя к банкам, медленно склоняясь над ними.
— Вот тебе и компот с изюмом и курагой! — заметил Андрей, едва успев снять с банки крышку. В мутной жиже плавало множество мертвых мух. При свете уходящего солнца их можно было отчетливо разглядеть.
— В рот компот! — выругался Сергей. — С мухами брагу вынесла старая карга.
— Не зря она говорила, чтобы мы её процедили.
— Тьфу, старая! — плюнул в сторону Сергей.
Михаил, качаясь на ногах, стоял рядом. Он безмолвно смотрел на плавающих в браге мух.
Следующим утром в сторону остановочного железнодорожного пункта медленно плелись три фигуры. Сергей провожал своих друзей. За плечами у Андрея и Михаила висели рюкзаки, в руках они несли удочки.
Из-за леса стал доноситься шум приближающейся электрички. Сергей начал прощаться с друзьями.
— Мужики, может в следующие выходные приедете порыбачить?
— Да, можно, но, если только рыбачить — ответил Андрей.
— Ага, только рыбачить, — подтвердил Михаил.
— Исключительно рыбачить, в рот компот, — согласился Сергей, стукнув себя кулаком в грудь.
Выдумщик
Кольке было двенадцать лет. Жил он со своими родителями в деревне. Родители его трудились в колхозе. Мать была простой дояркой, отец — механизатором. Жизнь на селе в это время была уже не такой простой, как в прежние годы. Колхозы и совхозы начали разваливаться, деревня перестала развиваться. Сельский клуб и фельдшерский пункт закрыли. Шли слухи и о скором закрытии фермы.
Для детей тоже не была предусмотрена организация проведения ими досуга. Школа, в которой они учились, была в соседнем селе, да и последний кружок в ней закрыли. Ребята практически были предоставлены сами себе, придумывая различные игры и развлечения.
Колька с виду был обычным деревенским мальчишкой. Светлые волосы и белесые брови сильно выделялись на его загорелом лице. Курносый нос смотрел вверх. Худые руки и длинные ноги подчеркивали его подтянутое тело.
Он ходил в школу, играл с ребятами в различные игры, катался на велосипеде, купался в речке, удил рыбу — занимался обычными занятиями, характерными для ребят его возраста. У него было три друга. Их звали Петька, Вовка и Сашка.
Однако Кольку отличала одна особенность. У него было сильно развито воображение. Еще с раннего возраста, едва Колька обучился говорить, он начал придумывать, поначалу нескладные, небылицы. По мере взросления его рассказы обрастали деталями и подробностями.
Поначалу родители не обращали на это никакого внимания. Но потом Кольке стало иногда влетать от отца за чрезмерное фантазерство. Отец считал при этом, что выдумки сына ни к чему хорошему привести не могут.
— Я вруна в доме не потерплю! — резко высказывал отец.
— Ну что ты шумишь? — успокаивала его мать. — Ребенок не лжет понапрасну, просто выдумывает истории, так как у него фантазия развита.
— Вот из таких фантазеров вырастают плуты и мошенники, а потом они страну до ручки доводят! — резюмировал отец.
Колька же на самом деле не был лжецом. Он всегда мог признать, что где-то нахулиганил. Никогда не выкручивался и не врал, чтобы избежать ответственности. Нет, его фантазерство было иного рода. Так, он на ходу мог выдумать историю или целое приключение, которые якобы происходили с ним, и сам же поверить в это.
Колька очень любил все сверхъестественное и необычное. Он был увлечен космосом и далекими мирами. Одним из любимых его занятий было чтение фантастики и просмотр фильмов о космических приключениях.
Однажды, Колька нашел несколько пакетиков с просроченным пищевым красителем синего, красного и зеленого цвета. Тут же Колька придумал как их использовать.
Он набрал небольшое количество воды в маленький пустой пузырёк, развел в нем пакетик красителя синего цвета.
Замысел Кольки состоял в следующем. Катаясь с ребятами по улице на велосипеде, он должен был якобы случайно упасть и несильно пораниться. При этом из раны у него должна «сочиться» кровь иного, чем у обычных людей, цвета. Выбирая между зеленым и синим цветом, Колька выбрал синий, так как зеленая жидкость сильно походила бы на обычную зелёнку и должного эффекта в его мероприятии она бы не сыграла.
Положив пузырек с жидкостью в карман, Колька оправился на велосипеде в деревню к ребятам.
Поиграв в мяч, дети решили прокатиться наперегонки до речки.
Колька обогнал своих товарищей, вырвался далеко вперед и скрылся из виду за пригорком. Там он остановил велосипед, положил его на землю. Сел на траву, закатал левую штанину, сковырнул заживающую на коленке ранку, полученную пару дней назад при игре в мяч. Открыв пузырёк, он вылил из него содержимое. Пустой пузырёк спрятал в кармане.
Рана с сочащейся синей кровью выглядела очень натурально. Колька прижал рану ладонью руки, делая вид, что ему больно и он пытается остановить кровотечение. В этот момент подъехали ребята, остановились неподалеку.
— Упал что ли?! — крикнул ему Петька.
— Да пустяки, на небольшой камень передним колесом заехал. Заживет! — будто бы бравировал Колька, а сам намеренно морщился, показывая, что ему немного больно.
— А почему у тебя кровь синяя! — воскликнул Сашка.
— И вправду, ребята, смотрите, у него синяя кровь капает! — завопил Вовка.
— Что это? — начали обступать Кольку его друзья. — Почему так?
— Ребята, этого никто не должен знать! — заявил Колька.
Этой фразой он еще больше подогрел интерес ребят, на что он и рассчитывал.
— Дело в том, что я не совсем человек, — начал нехотя рассказывать Колька. — Я инопланетянин!
— Что? Как это? — опешили ребята.
— Да, это так. Я нахожусь на Земле с определенной целью, о которой я не могу вам пока рассказать, — нагнетал Колька.
— Ну мы же тебя знаем давно, — заметил Сашка.
— Да, все верно, вы знаете мальчика Кольку. Я принял его вид. А настоящий Колька спит в криокамере на нашей базе. Чтобы никто не заподозрил ничего необычного, мне пришлось изменить свою оболочку и принять образ Кольки, а его самого на время удалить. Так и ему спокойнее и нашим планам он не помешает.
— А откуда ты? — спросил Мишка.
— С Альфа Центавра! — моментально озвучил наш герой, найдя в своей памяти первое что подошло для данной ситуации.
— А на чем ты прилетел?
— На космическом корабле, конечно. На чем же еще?
— А где корабль, и почему его никто не видел в деревне?
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.