Бесплатный фрагмент - Записки массажиста из Нижнего Новгорода

Издание не является медицинской литературой и не заменяет консультацию специалиста. Все рекомендации и практики, приведённые в книге, носят ознакомительный характер. Перед применением любых методов проконсультируйтесь со своим лечащим врачом. Ответственность за применение материалов лежит на читателе.

От автора

«Тело — это единственный инструмент, который дан нам на всю жизнь. Все остальные можно заменить.»

Накопилось столько историй, встреч, ошибок и прозрений, что однажды мне стало необходимо остановиться, оглянуться и попытаться разобраться, что из этого действительно имеет вес, а что со временем рассыпалось в пыль, оставив после себя лишь лёгкое послевкусие. Я хотел понять, что могу передать дальше — не как готовый рецепт, а как честный след пройденного пути, который, возможно, кому-то поможет увидеть свой собственный. В названии книги написано «Записки массажиста», и хотя это правда, она не только о профессии. Массаж — точка, где всё началось, первая отметка на маршруте, который потом разветвлялся, петлял, возвращался обратно, но никогда не обрывался. Эта книга — о выборе и спирали жизни, о том, как она раскручивает тебя, бросая в новые обстоятельства, знакомя с людьми, обнажая ценности, а потом скручивает обратно, чтобы переработать опыт, отбросить лишнее и оставить суть. Виток за витком, вместе с ней двигался и я.

Сначала было техническое образование, далёкое от медицины. Потом жизнь закрутила так, что я оказался на курсах массажа, и среди запаха масла и усталых спин пришло простое и неотвратимое: хочу знать глубже. Это стремление потянуло за собой всё остальное — медицинский колледж, спортивную медицину, реабилитацию, йогу, преподавание. Я учил массажу фельдшеров, делился тем, что успел нащупать, и при этом сам продолжал учиться, потому что с каждым новым учеником и каждым новым случаем становилось яснее: человек не статичен, он меняется, и вместе с ним меняется тот, кто рядом.

Я не строю из себя гуру, раздающего готовые ответы. Все мы одновременно учителя и ученики, в зависимости от того, какой сюжет рисует жизнь. Эта книга для тех, кто устал от офисных кресел и бесконечных отчётов, для тех, чьё тело будто кричит, а язык этого крика остаётся непонятным. Для тех, кто стоит на пороге перемен и боится шагнуть, и для тех, кто уже шагнул, но теперь сомневается, туда ли идёт. Она для тех, кто ищет не просто здоровье, а целостность, не внешнюю правильность, а внутреннее соответствие.

Здесь нет рецептов «как вылечить спину за пять минут» и нет обещаний, что всё будет легко. Это честный рассказ о том, как я учился слышать — сначала себя, потом других, — о том, как ошибался, вставал и перестраивался, и о том, что десять лет опыта оказались только началом. Я писал так, как привык говорить с людьми в кабинете: без лишней сложности, но с глубоким уважением к каждому, кто решился заглянуть внутрь себя. И если после прочтения ты хотя бы на минуту остановишься, чтобы почувствовать своё дыхание, заметишь, как сидишь, или вдруг вспомнишь какой-нибудь запах, который мгновенно вернёт тебя туда, где всё только начиналось, — значит, мы прошли этот путь не зря.

Виталий Баннов

Интегративный массажист, преподаватель йоги и массажа

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора

Глава 1. Море

Глава 2. Каратэ

Глава 3. Чужие системы

Глава 4. Когда тело заговорило

Глава 5. Первые руки

Глава 6. Медицина

Глава 7. Тайский массаж

Глава 8. Новый взгляд

Глава 9. Йога — не растяжка

Глава 10. Руками — через сознание

Глава 11. Почему работать «на дядю» — это тоже хорошо

Глава 12. Истории, которые меня меняли

Глава 13. Город огней

Заключение

Приложение. Простой способ услышать своё тело

Об авторе

Использованные источники

Глава 1. Море

Я смотрю на того девятилетнего мальчика, стоящего на перроне Московского вокзала, и вижу его растерянность, смешанную с предвкушением. Он сонно прижимает к себе чемодан, ещё не понимая, что впереди его ждёт не просто поездка, а событие, которое незаметно изменит его восприятие мира, — но я, взрослый, знаю это с пугающей ясностью. Мальчик доволен, что второй класс наконец позади и он вырвался на свободу на целых две недели раньше остальных, и в этом его счастье звучит особенно чисто, без примеси взрослых тревог, которые придут позже и навсегда останутся фоном.

Прямо на вокзале играет оркестр, и этот звук неожиданно разрезает вокзальный гул, словно кто-то нажал на паузу и тихо сказал: «Слушай». Музыканты в форме, трубы блестят под фонарями, и кажется, будто весь перрон на минуту становится частью одного большого оркестра, у которого нет дирижёра, но есть общий ритм, объединяющий незнакомых людей. Мальчик слушает и вдруг чувствует, как все эти чужие, спешащие, усталые люди на мгновение становятся чем-то единым — ощущение, которое он не сможет потом точно описать, но навсегда сохранит внутри себя.

Я знаю это чувство. Помню его. Но тогда он не знал, что это начало, — он просто стоял и слушал.

Ночь в поезде — отдельный мир, существующий по своим законам. Стук колёс, мерное покачивание, тесная полка, на которой едва умещаешься, и запахи, которые врезаются в память навсегда: старое дерево, пыль, горячий чай из термоса. Эти запахи становятся частью того ощущения дороги, которое остаётся с человеком на всю жизнь, даже когда он забывает детали. Утром поезд прибывает в Москву, и город оглушает своей огромностью: мы идём на Красную площадь, мальчик запрокидывает голову, пытаясь увидеть, где заканчиваются стены Кремля, но не может, потому что они уходят куда-то в небо, и от этого масштаба у него захватывает дух. А потом перед ним вырастает собор с разноцветными куполами, будто кто-то раскрасил их кистью, не жалея красок, и мальчик стоит и смотрит долго — не потому что понимает историческую ценность этого места, а потому что не в силах отвести взгляд от чего-то настолько прекрасного, что оно кажется почти нереальным. Бывало ли такое — когда что-то большее, чем ты, захватывает дыхание, и ты просто стоишь, и этого достаточно.

Вечером — снова поезд, на Симферополь. Мальчик знает, что впереди море, но ещё не слышит его, оно где-то там, за горизонтом, пока только в голове, как мысль, которой ещё не пришло время стать ощущением.

Из Симферополя — в Ялту, на такси, по серпантину. Меня укачивает так, что я сижу с закрытыми глазами и мечтаю только об одном: чтобы это поскорее закончилось. Но даже сквозь тошноту вижу красоту — горы, уходящие в небо, обрывы, за которыми открывается море, и оно появляется не сразу. Сначала полоска на горизонте, потом шире, потом везде, и только тогда я слышу его: глухой шум, который становится всё громче, пока мы спускаемся к Ялте.

Мы остаёмся в Ялте на десять дней. Санаторий по путёвке. Пахнет компотом и котлетами — запах, который я запоминаю на всю жизнь, хотя ещё не знаю, что запахи — это якоря памяти, брошенные в детство и ждущие своего часа. Сейчас, когда я узнал, что здание заброшено и зарастает травой, мне странно думать, что место, где я ел компот и котлеты, больше не существует в том виде, в каком я его помню. Время стирает даже стены. Но запах остаётся. Наверняка и у тебя есть такой запах из детства, который возвращает туда мгновенно, — и не нужно никаких объяснений, почему это происходит, потому что тело помнит то, о чём разум давно забыл.

А потом мы выходим на берег, и я замираю — не потому что вид красивый, а потому что впервые в жизни чувствую масштаб. Небо. Вода. Горизонт. И ты, маленький, стоишь на песке, а волна лижет тебе пятки.

Я вхожу в воду по колено, потом по пояс, потом по грудь, и пробую плыть. Но не плыву. Я не умею плавать, никогда не умел, хотя в бассейне меня учили — просто я боялся, зажимался, шёл ко дну и глотал воду, а инструктор говорила: «Расслабься!» Я расслаблялся и тут же шёл на дно. Как топор. Мама смеётся с берега:

— Ты как камень!

— Я не камень, — говорю я. — Я просто тяжёлый.

А здесь море, и оно солёное, и я не знал тогда, что солёная вода держит сама — плотность выше, тело не тонет, его выталкивает. Десять дней подряд, одно и то же утро, один и тот же берег: я захожу снова и снова, по колено, по пояс, по грудь, пробую, опускаюсь, всплываю, глотаю воду, отплёвываюсь — и снова пробую. Постепенно руки находят движение, а дыхание находит ритм, не потому что кто-то научил, а потому что вода не отпускает и держит, и я перестаю бояться.

Это был первый урок, который тело усвоило без слов: не «делай так», а «доверься». Вода не объясняла ничего, она просто держала, пока я не перестал сопротивляться, и тогда я понял — телом, не головой, — что можно сдаться и не утонуть. Мне понадобилось девять лет и Чёрное море, чтобы услышать это. Но, может быть, именно так работает любое настоящее знание: не через объяснение, а через опыт, через тело, которое запоминает раньше ума и хранит дольше, чем любая теория.

Я не учусь плавать по-школьному. Я учусь доверять воде, доверять себе, доверять телу, которое знает больше, чем голова. Я могу лежать на воде минутами, не двигаясь, смотреть в небо и не думать ни о чём, и в этом растворении снова чувствую: не голос, не мысль, а просто тепло — будто кто-то старше стоит за спиной и смотрит с тихим пониманием. Я не оборачиваюсь, потому что знаю: если обернусь — никого не будет. Но пока не оборачиваюсь, оно рядом.

Меня закапывают в горячие камни. Мама или кто-то из взрослых выкладывает на меня тёплые, нагретые солнцем камни — гладкие, округлые, как яйца динозавра, не обжигающие, а именно горячие, те, что успели впитать солнце, но ещё не остыли к вечеру. Я лежу в коконе из песка и камней, и тепло идёт в меня, как будто земля делится силой, — я закрываю глаза и слушаю, как стучит сердце. Тогда я не понимал, что это первое знакомство с телом, что мир можно чувствовать не только глазами, но и кожей, и спиной, и дыханием, что тело — не средство перемещения, а инструмент восприятия. Я просто лежал и слушал. И тело слушало вместе со мной.

Я спасаю медуз. После шторма их выбрасывает на берег — прозрачных, студенистых, беспомощных, они лежат на песке и медленно умирают под солнцем. Я не могу пройти мимо: беру их в ладони — холодных, скользких, живых — и несу к воде, одну за другой, а волна подхватывает их и уносит. Я стою по колено в воде и смотрю, как они исчезают в глубине. Над морем парят огромные птицы, и девятилетнему мальчику они кажутся посланцами из другого мира, где всё больше, свободнее и легче.

Но не только море учило тогда — учило всё вокруг. Деревья на даче учили терпению: они не спорили с ветром, не торопили весну, а просто росли, и я смотрел на них и понимал, что результат приходит не от суеты, а от постоянства. Солнце учило отдавать, не требуя взамен: оно светило и на тех, кто его любил, и на тех, кто не замечал. Облака учили, что форма непостоянна — сегодня одно, завтра другое, и в этом нет трагедии. Озеро учило спокойствию: вода стояла тихо, отражала небо, и не было в ней суеты. А свежая клубника с грядки, тёплая от солнца, учила простому счастью, которое не нужно объяснять. Я не знал тогда, что эти уроки останутся на всю жизнь. Но тело запоминало. И душа запоминала.

Много лет спустя, когда я клал руки на чью-то спину и чувствовал, как уходит напряжение, я вдруг вспоминал те ладони, полные холодной скользкой жизни, и понимал: всё началось там, с медуз. Я не знал тогда, что руки, которые спасают медуз, однажды будут спасать людей от боли. Но, может быть, это было одно и то же — то тихое чувство, что твои руки могут что-то сделать для другого, что они не бессильны, что между ладонью и чужой болью есть мост, который ты ещё не умеешь назвать, но уже чувствуешь.

Море было летом. А осенью пришёл зал, где учили собирать тело в действие.

Глава 2. Каратэ

Я смотрю на того мальчика, которого ведут за руку в зал, и вижу его сосредоточенность — ему пять лет, и он ещё не знает, что каратэ станет его первой настоящей практикой, но я знаю. Море учило доверять. Каратэ учило собирать это доверие в действие. Два языка, и оба о теле.

Летние месяцы проходили на даче у бабушки, и всё это было просто жизнью без названий, без анализа, без попыток понять, — сад, лес, озеро, велосипед, парное молоко по утрам, свежая клубника с грядки, зелень, рыбалка на рассвете, когда вода ещё холодная и прозрачная. Тогда не было нужды искать смысл, потому что пространство само учило слушать: тишину перед дождём, треск кузнечиков в траве, собственное дыхание после долгой пробежки. Природа была первым учителем, и она не объясняла — она показывала, не требовала — она ждала, когда ты сам увидишь.

Осенью начиналось каратэ. Меня водили с пяти лет, три раза в неделю, регулярно, без поблажек, и для меня это была не секция, а целая жизнь. Залы обычные — школы, дома культуры, пахнет деревом и потом. Тренер говорил спокойно, без лишних эмоций, и учил дисциплине не как наказанию, а как инструменту: каждое занятие открывалось тишиной, не религиозной, а деловой — просто сесть, закрыть глаза, выдохнуть. Мы кланялись при входе, кланялись друг другу, слушали лекции по восточной философии, иногда непонятные, но всегда оставлявшие след. Речь шла о «ки» — внутренней энергии, о том, что мастерство — это не техника, а способность быть в моменте, когда мыслей нет и есть только движение.

Эти две реальности шли параллельно. В одной — свобода без правил: сад, лес, озеро, велосипед, клубника с грядки. В другой — правила, дающие свободу: поклон, тишина, движение. Между ними не было моста, но было что-то общее: и там, и там учили быть здесь и сейчас, просто тогда это не осознавалось. Но тело знало — оно не разделяло «природу» и «зал», для него это был один урок: слушать, присутствовать, действовать.

План занятий был общеукрепляющим, не только боевым, и он делал своё дело. У меня были нарушения опорно-двигательного аппарата, искривление позвоночника — каратэ выправляло это медленно, шаг за шагом. Я не знал тогда, что это называется реабилитацией, просто замечал: спина перестала болеть к вечеру, ноги держали ровнее, корпус не заваливался. Однажды на тренировке тренер подошёл сзади и положил руку мне на спину — просто положил и убрал. Я не понял. Потом он сделал это снова, через неделю, и сказал: «Ровнее». Я не сразу понял, о чём он. Но потом встал перед зеркалом в раздевалке и увидел: плечи на одной линии. До этого одно было выше другого — я не знал, когда это выровнялось. Просто выровнялось. Маленькие изменения, которые складывались в одно: я чувствовал себя лучше. И этого было достаточно.

На тренировках всё было на японском. Тренер считал: «Ити! Ни! Сан! Си!» — и мы выполняли движения, не всегда понимая, что означают эти слова. Ити — один. Ни — два. Сан — три. Си — четыре. Позже, когда я начал изучать йогу, я столкнулся с санскритом, и тогда понял, что во мне переплелись разные культуры: японский счёт на каратэ и санскритские названия асан в йоге. Восток говорил со мной на двух языках, и оба они были о теле.

Бабушка забирала меня с тренировок. Она была весёлая, несмотря на гипертонию, которая мучила её годами, — в метро она иногда прислонялась к столбу, прикрывала глаза, пережидала, пока голова перестанет кружиться, а потом открывала глаза, улыбалась и говорила:

— Ну что, герой, поехали домой?

И мы ехали, и она всю дорогу что-то рассказывала — про соседей, про погоду, про то, какие смешные голуби на площади. Она умела превращать обычный день в маленький праздник даже тогда, когда ей было плохо, даже когда давление подскакивало так, что она едва стояла. Я тогда не понимал, сколько сил ей это стоило, и просто думал, что бабушка всегда такая: весёлая, заботливая, моя. Один раз она не улыбнулась — просто молча взяла меня за руку и повела к метро. Я спросил: «Бабушка, ты что?» Она помолчала и сказала: «Устала, внук». Больше ничего. К вечеру снова улыбалась. Я запомнил эту минуту слабости не потому, что она меня испугала, а потому, что даже в ней бабушка оставалась собой — честной и тёплой, без маски.

Она ждала меня у ворот с яблоком в кармане. И яблоки у неё всегда пахли чем-то тёплым, даже зимой.

— Как тренировка? — спрашивала она.

— Нормально.

— Нормально — это хорошо.

Она не расспрашивала, просто шла рядом, и я чувствовал, что она знает что-то, чего не знаю я, но не говорит — и это молчание было теплее любых слов. Много лет спустя я понял, что это тоже было обучение, без слов и без программы, — и, может быть, самое важное из всех.

А потом был случай в садике. Мне было шесть, и в нашей подготовительной группе появился новенький — Артёмка, хулиган, который дёргал девочек за косички, отбирал игрушки и толкался в раздевалке. И была у нас тихая, скромная девочка, которая никогда не жаловалась, а просто сидела в углу с куклой и молчала. Артёмка выбрал её — может, потому что она не давала отпор, может, потому что ему было скучно, а может, просто потому что.

Однажды на прогулке он подошёл к ней и толкнул. Она упала, заплакала, а он стоял и смеялся.

И я подошёл. Не помню, как это произошло, не помню, как оказался рядом, — помню только, что мы были на земле, и я был сверху, и не давал ему встать. Не бил. Не заламывал руки. Просто держал своим телом, как учили в стойке — устойчиво, плотно, без злобы. Он орал, дёргался, пытался укусить, но не мог, потому что я знал, что делаю, потому что меня учили, потому что я защищал.

Воспитательница прибежала на шум и увидела, что я сижу на Артёмке и не даю ему двинуться. Она закричала, чтобы я слез. Я слез, медленно, и встал. И посмотрел на девочку — она перестала плакать и смотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я запомнил навсегда.

Меня поставили в угол, до прихода родителей. И я стоял и думал — но не о поведении, а о том, что защитил её, что победил, что мне за это ничего не будет, потому что я знал: я прав. Когда тебя наказывают, а ты знаешь, что поступил правильно, тебе не стыдно. Только гордость — тихая, но твёрдая.

Когда пришли родители, воспитательница выговаривала им долго: про то, что «это всё ваше каратэ», что «ребёнок должен решать конфликты словами», что «она против таких методов». Мама слушала, кивала, извинялась. А потом мы вышли, и папа сказал:

— Ну что, защитил девочку?

Я кивнул. Он улыбнулся и ничего больше не сказал. Но я почувствовал, что он гордится.

Я не просто знал, что каратэ — это оборона. Я это чувствовал всем телом. И когда пришло время, я не думал — я просто сделал, потому что философия каратэ — это не слова, а то, что остаётся, когда слова заканчиваются, то, что живёт в теле. И тело знало: можно защитить, можно остановить, можно не бояться. Победа — это не когда ты сильнее. А когда ты прав.

На тренировках была ещё одна история, которую я запомнил. У нашего тренера была дочь — девочка старше меня на пять лет, она тоже иногда приходила в зал, и когда у неё болела голова, тренер, строгий, немногословный, всегда собранный, подходил к ней и помогал встать на голову у стены. И она стояла — минуту, две, пять, — а потом опускалась на пол и говорила: «Всё, прошло».

Я тогда не понимал, что происходит. Видел только: отец ставит дочь на голову — и боль уходит. Это казалось чудом. Позже я узнал, что в йоге эту позу называют «королём всех асан», но тогда для меня это было просто: перевернулся — и стало легче. И ещё позже я понял: чудо — это знание, которое пока не умеешь объяснять. Впрочем, важно и другое — то, что помогало тренерской дочке, могло бы навредить другому, потому что это не универсальное средство, а инструмент, требующий понимания. Но тогда, в детстве, я этого не знал и просто запомнил, как тренер — отец помогает дочери и ей становится легче.

Я сдавал экзамены на пояса, волновался, готовился, выходил на соревнования — это была школа дисциплины, внимания и уважения, моя первая настоящая практика, задолго до того, как я узнал слово «йога».

А потом бабушки не стало. И что-то оборвалось.

Глава 3. Чужие системы

«Я вошёл в читальный зал здоровым, счастливым человеком. А выполз оттуда жалкой развалиной».

— Джером К. Джером, «Трое в лодке, не считая собаки»

Когда мне было четырнадцать, я перестал понимать, кто я. Тело росло, голос ломался, а внутри — пустота. Ориентиров не было. Кем-то надо было стать, куда-то идти, а карты не было.

И тогда начался бунт. Рок-концерты, гитара, ночёвки не дома. Я искал смыслы в текстах — и находил. Цой, «Агата Кристи», Летов, Янка Дягилева. Декаданс, протест, депрессия. А рядом — компании, веселье и эмоциональные качели. От отчаяния до эйфории, от «всё бессмысленно» до «я всё могу». Я не знал, куда приземлюсь в следующий раз.

«Перемен требуют наши сердца, Перемен требуют наши глаза…»

— Виктор Цой, «Перемен»

Тогда казалось, что эти слова — про страну. Теперь понимаю: они были про меня. Про то состояние, когда внутри всё кричит, а наружу выходит только музыка.

Конечно, мы — общество. Наше состояние формирует общий фон. Напряжение, тревога, надежда — всё циркулирует между нами, как воздух. Мы вдыхаем друг друга. Мы взаимозависимы. Но если я не могу изменить весь мир — я могу сделать своё пространство лучше. Я — структурная единица общества, как клетка в теле. Если клетка заболеет — пострадает организм. Всё начинается с малого. С одного человека. С одного выбора.

Ответственность не давит. Она освобождает. А изменить я могу только себя. Своё внимание, привычки, отношение.

Виктор Франкл писал: свобода — это не «свобода от», а «свобода для». Нет смысла сбегать из тюрьмы, если не знаешь, куда идти. Подлинная свобода начинается с ответа на вопрос: ради чего я готов нести ответственность за свою жизнь?

Я был на том уровне — когда каждое утро казалось бессмысленным, а мир виделся как система, созданная, чтобы меня раздавить. Это не было позицией — это было состоянием. Я просыпался уже уставшим. И именно оттуда, с самого дна, я начал подниматься. Долго. Больно. Но это был единственный способ вырасти.

Я не сторонник позитивного мышления. Оно часто превращается в бегство от реальности. Мне ближе экзистенциализм: мир абсурден, а смысл мы создаём сами — действиями, вниманием, выбором. Я выбрал жить, несмотря на абсурд, когда увидел: если не я — то никто. Счастье не приедет в посылке. Единственный способ стать сильнее — перестать ждать и начать делать.

Мы, поколение «детей 90-х», выросли в эпоху перемен. Некоторые исследования связывают определённые варианты генов — например, DRD4 и COMT, участвующих в метаболизме дофамина, — с большей адаптивностью в стрессовых ситуациях. Факт остаётся фактом: мы научились выживать там, где другие ломались. Плата за эту адаптивность — тревога, которая сидит в нас глубже, чем кажется.

Когда я не знал, чего хочу, я выбирал то, что казалось надёжным. Так я оказался на факультете антикризисного управления и прикладной информатики — звучало солидно, обещало стабильность и будто бы отвечало на вопрос «что делать», хотя на самом деле просто отодвигало его.

Учёба оказалась разнородной и плотной. Экономика — углублённо, почти до прожилки: балансы, риски, прогнозирование, антикризисное регулирование. Программирование — от Pascal до Delphi, от C++ до 1С. Я писал код, сводил таблицы, строил модели, и всё это давалось мне без особого сопротивления, потому что голова у меня была устроена под системы: я легко видел связи, выстраивал цепочки, находил ошибку в длинной логической конструкции. Это была странная привычка, оставшаяся от каратэ, — видеть структуру там, где другие видели хаос. Тогда я ещё не знал, что эта привычка когда-нибудь спасёт меня — что умение видеть систему станет главным инструментом в работе, которую я ещё не открыл для себя.

Я получил диплом и стал компьютерным техником. Работа была чисто системной: компьютеры, сети, сбои. Я приходил, находил причину, устранял, проверял, уходил. Чисто, понятно, без эмоций — и мне это даже нравилось, по крайней мере тем, что здесь всё было логично: если не работает, значит, есть причина, и её можно найти. В людях всё было сложнее, и я пока не готов был в этом копаться. Но была одна проблема, которой я не мог объяснить: голова начинала болеть от компьютера. Не сразу, не в первый час, а постепенно, к середине дня, когда монитор, казалось, начинал давить на глаза изнутри, а виски сжимало так, будто кто-то медленно стягивал невидимый обруч. Я списывал это на усталость, на плохое освещение, на некачественный экран — и упорно продолжал работать. Тело просило остановиться. Я не слушал. Тогда я ещё не понимал, что это не усталость, а сигнал — первый из многих, которые тело будет посылать мне, пока я не научусь его слышать.

Потом я работал в строительном гипермаркете. Это было совсем другое пространство — не офисное, не цифровое, а осязаемое, грубое, настоящее: двери, столешницы, мебельные щиты, гипсокартон, профили, фанера и ещё много чего, из чего люди делают ремонт и строят. Я торговал тем, во что можно упереться рукой, — тяжёлым, плотным, пахнущим деревом и клеем. И здесь, среди стеллажей и поддонов, мне было легче морально, чем за компьютером. Может быть, потому что материал был осязаемым: ты стоишь перед грудой фанеры и понимаешь — вот она, реальность, её можно потрогать, измерить, отгрузить. Не то что код, который исчезает при выключении.

График был два через два — и это тоже было важно. Два дня ты в работе, на ногах, в движении, среди людей, которые что-то выбирают, спорят, советуются. Два дня — дома. Эти двое суток давали передышку, в которую можно было выдохнуть, полежать, подумать, побыть с собой. Не как в офисе, где каждый день похож на предыдущий и ты просто живёшь по расписанию пятидневки. Там ритм задавался не тобой, а системой: план, отчёт, совещание, план, отчёт. Здесь ритм был живым, с паузами, с возможностью перевести дух.