Бесплатный фрагмент - Воспоминания

ВОСПОМИНАНИЯ
НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА
ГАНИЧЕВА
(18.12.1908 — 27.01.1974)

Впечатления от памятных событий в моей жизни

Мои воспоминания о прожитом…

Что же памятного произошло в моей жизни за эти годы?

Жизнь была чрезвычайно полна и интересна, было много счастливых дней, было много и тяжелых, был участником Освободительной борьбы за Западную Украину, Бессарабию, участником Финской войны и, наконец, Великой Отечественной Войны.

Попробую восстановить в памяти то, что особенно заполнилось. Это будут, действительно, памятные события в моей жизни…

Вместо предисловия

Май 1969 года

Наша дочь Лена неоднократно просила нас с Дусей рассказать о нашем прошлом, кем мы были, где родились, как жили, что делали, где бывали, что видели и т. д. и т. п.

Желание, конечно, естественное и кое-что мы рассказывали ей, но все-таки многое остается недосказанным. И мне пришла мысль изложить на бумаге свои воспоминания о пережитом.

Время на это есть, почерк у меня приличный и, при желании, прочитать мои записи будет нетрудно.

Заранее оговариваюсь, что в литературном отношении я не очень силен, талантом писателя никогда не обладал и прошу, за допущенные в изложении ошибки строго не судить.

Итак, начинаю…

Детство

Мое детство прошло в Ленинграде. Родился я 18 декабря 1908 года по новому стилю в городе Санкт-Петербурге, жил потом в Петрограде, а затем в Ленинграде.

Родился я в доме на Городской скотобойне, на скотопригонном дворе, который тогда располагался на углу Обводного Канала и Забалканского проспекта (сейчас Московского проспекта). У ворот дома с обеих сторон на гранитных пьедесталах стояли два огромных бронзовых быка, перенесенных теперь к городскому комбинату мясной промышленности.

В трехэтажном доме моя семья занимала квартиру на 2-ом этаже с окнами в небольшой садик, а из крайнего окна открывался вид на проспект и мост через обводный канал.

Это окно хорошо запомнилось, так как в него все часто посматривали, наблюдая городскую жизнь. А, кроме того, из него хорошо была видна трамвайная остановка и когда мы кого-нибудь поджидали, особенно отца с работы, то обязательно становились к окну на дежурство. Наблюдать было из того окна гораздо удобнее, чем теперь на улице Горького в Москве.

Что касается двора, то был он очень большой и делился на несколько частей. Одна была открытая, асфальтированная с большим количеством параллельно установленных перекладин для привязки скота, а другая часть с крытыми базами для скота, с большими колодами для воды. Вдоль баз были посажены деревья. Таких частей, с крытыми помещениями для скота во дворе было несколько. Заканчивались они забором с большими воротами, выходящими на товарную станцию, где разгружался скот. Эта станция использовалась под разгрузку дров, на погрузку военных частей, так как скота в то время прибывало очень мало.

В разных местах двора имелось несколько жилых домов, в которых в основном и размещался весь персонал работников скотобойни, среди которых и был мой отец.

Мать Антонина Герасимовна Ганичева, сколько я ее знаю и помню, была домашней хозяйкой. Мордвинка, родом из Самарской губернии Бугурусланского уезда село Алпаево.

Меня назвали Николаем не в честь Царя или Великого князя Николая Николаевича, а в честь отца и Николая-Чудотворца. День Николая-Чудотворца или, как говорили в народе, Зимний Никола праздновался 19 декабря, а я родился накануне.

На 1 год 8 месяцев раньше меня (7 апреля 1907 года) родился брат мой Леонид. Наша семья и состояла из 4 человек.

Отец

Отец, Николай Васильевич Ганичев, родился в 1878 году, по происхождению из середняцкой крестьянской большой семьи Череповецкой Губернии, Череповецкого уезда, села Спас-Мякса. Село это существует и сейчас, находится оно теперь на берегу Рыбинского водохранилища, называется без Спаса, просто Мякса.

В 1900 году отец был взят из деревни на военную службу, определен в писарский класс, по окончании которого служил писарем в Главном управлении казачьих войск, находившемся тогда на Фонтанке, на площади против Цирка Чиназелли (сейчас Госцирк).

В 1905 году уволен из Армии и, будучи хорошо грамотным, поступил на работу в должности конторщика на скотопригонный двор Городской скотобойни, где и работал до Первой Мировой войны, то есть до 1914 года.

В июле 1914 года был мобилизован в армию и зачислен старшим писарем в команду Петроградского интендантского вещего склада, находящегося в конце проспекта, за Московской заставой, в то время это была окраина города.

Заслужил на складе до революции чин прапорщика.

В период Февральской и Октябрьской революций почти весь состав склада перешел на сторону революции. Сказалось окружение склада заводами, а отсюда и влиянием рабочих на военнослужащих.

Отец оставался на военной службе, приносил домой нелегальные листовки, ходил на демонстрации в центр города, проходя при этом мимо нашего дома. Иногда мы видели его из окна.

Продолжая службу все в том же складе, в 1918 году был назначен старшим делопроизводителем, а в 1922 году старшим бухгалтером.

По достижении предельного возраста, в 1923 году уволился из Армии. Рапорт об увольнении подал в 1922 году. Вначале не отпускали, начальник отдела на рапорте написал: «Ганичев Н. В. незаменимый работник, и дать согласие на его увольнение не могу». Помощник начальника склада согласился с начальником отдела и написал, что «сам лично готов идти на какие угодно условия, лишь бы не потерять такого сотрудника». Начальник склада приказал оставить на службе, если изъявит желание, что было непременным условием согласно приказу.

Но отец такого желания не изъявил и по приказу Реввоенсовета Республики №254—22 года был уволен в бессрочный отпуск с временным оставлением на месте для передачи дел. Это оказалось довольно сложным и заняло время — почти год, окончательно отец освободился в 1923 году.

Именно в этом году, в связи с окончанием Гражданской войны на вещевом складе был выполнен приказ Реввоенсовета об освобождении частей от лишних, ненужных лошадей. Их возвращали тем, у кого мобилизовали. Разрешалось отдавать их военнослужащим. На складе же было много своих лошадей, содержать их всех из-за отсутствия кормов склад был не в состоянии, а уничтожать коней тоже не разрешалось, для их сохранения решено было отдать лошадей в пользование работникам склада, заслуживающим поощрения.

Таким образом, за свою добросовестную, верную и безупречную службу в армии отец был вознагражден конем. И если бы отец оставался крестьянином, то это была очень большая награда. В городских же условиях иметь коня дело совсем другое.

Помню, конь был черной масти с большой гривой, очень резвый, очень красивый. Очень жаль, что он не был сфотографирован.

Отец был очень доволен, вступил в профсоюз транспортных рабочих, работал по перевозке различных грузов, зимой снега, а потом конь повредил себе ногу, излечить не могли, и с большим горем пришлось отдать его на бойню.

На бойню скот поступал редко, двор наш пустовал, работать там отцу было негде. И местное начальство потребовало освободить квартиру. Оставаться там было не удобно, пришлось освобождать квартиру.

Так завершилось наше житье на бойне.

В 1924 году мы переехали на улицу Чайковского, бывшую Сергиевскую. Эта улица до революции была аристократической, на ней было множество богатых особняков. Мы же въехали в квартиру во дворе дома №34 по улице Чайковского, в которой раньше жила прислуга, а весь этаж с окнами на улицу занимал брат Столыпина.

Дом принадлежал ЖАКТу — жилищно-арендному кооперативному товариществу, состоящему из жильцов дома. Руководство состояло из правления, избранного на собрании жильцов. Председателем правления был избран тов. Чалов, директор одного из Ленинградских заводов. Замечательный человек, уважали его все жильцы. Позднее, в годы Отечественной Войны, он погиб на фронте, будучи командиром батальона Ленинградского народного ополчения.

Секретарем и казначеем правления, вскоре после нашего переезда был избран мой отец. Из штатных работников были только управдом и дворник. И в доме был полный порядок, чистота, никаких скандалов.

Отец добросовестно исполнял свои общественные обязанности, за что был неоднократно отмечен грамотами и благодарностями. Одна из грамот у меня сохранилась до сих пор.

В 1925 году отец стал работать приемщиком на джуто-ткацкой фабрике «Работница», которая находилась тогда на проспекте Карла Маркса д. 30, рядом с Октябрьской ткацкой фабрикой им. 1-го мая, где в свое время директором был наш нынешний предсомин СССР т. Косыгин.

Сейчас в Ленинграде на месте этой фабрики что-то другое.

На фабрике «Работница» отец проработал до конца своих дней, то есть до 30 июня 1934 года. Еще до своей смерти отец свою должность приемщика отдал сыну — моему брату Леониду, принятому на фабрику по его просьбе. А сам перешел на работу мастером каландрового цеха.

Таким образом, отец последние почти 10 лет был рабочим ткацкой фабрики в Ленинграде, а до этого военнослужащим.

При заполнении в будущем необходимых анкет, мы с братом указывали эти данные и как ему, так и мне в разных организациях и инстанциях было решено считаться детьми рабочего. Так было и при приеме нас в Коммунистическую партию Советского Союза.

Опять о детстве

…Возвращаюсь к своему детству… Несмотря на то, что мы жили в большом городе, в детстве мы этого не чувствовали. Двор наш назывался скотопригонным и занимал целый квартал. Но, поскольку скота не было (бойня почти не работала) двор был в запустении, зарос травой. Для живущих во дворе ребят, это было раздолье, и мы этим пользовались. Родители наши всегда были спокойны, что мы не на улице. Посторонних во двор, как правило, не пускали.

Особенно хорошо было летом, когда распустятся, зазеленеют деревья, зазеленеет трава, тепло, в базах колоды для водопоя, нальем водой и купаться… Счастливое детство.

Из тех дней вспоминается немногое, в основном хорошо запомнилось устройство двора и наша квартира.

Запомнился случай в 1916 году, когда мне было почти 8 лет, как по нашей улице проехал последний самодержец всероссийский — Николай II, и мне представилась возможность посмотреть на него.

Это было 6-го декабря по старому стилю, день Зимнего Николы по религии и день тезоименитства царя. В этот день в церкви Николая Чудотворца, что была в конце нашего Забалканского проспекта, служили специальный молебен в честь именинника, устраивался военный парад в присутствии царя.

В те времена больше праздновалась не день рождения, как сейчас, а день именин, как называли тогда день ангела. Эти даты по календарю часто совпадали или были совсем рядом. Я, например, был наречен Николаем в честь не только отца, но и потому, что родился 5 декабря (по старому стилю) накануне Николина дня. И уж никак не в честь нашего «царя-батюшки».

Мы играли во дворе, услышали шум на улице, влезли на забор и выглянули через него. Увидели конную полицию или жандармов, едущих вдоль улицы, а некоторые даже по панелям двигались, криками разгоняя народ, заставляя уходить в ворота.

А потом по пустому проспекту показалась кавалькада охраны и автомобиль того времени, в котором ехал в военной форме Николай, его мы узнали по бороде. В автомобиле была и женщина, по-видимому, жена. Быстро проехали, вот и все.

В этом же 1916 году я был определен в 1-ый класс частной начальной школы. Осталось в памяти только два момента. Первое, как меня в школе учили писать. От природы я левша, и всю жизнь левой владею лучше, чем правой, при чем писать левой рукой научился до школы. Первые дни в школе мне задавалось написать несколько страниц правой рукой. И писать не буквы или цифры, а только палочки.

Эта школа постепенно приучила и научила меня писать правой рукой, но до сих пор я могу хорошо написать и левой.

Второе, что запомнилось… В 1-ом классе этой школы, это начало уроков. Каждый день утром уроки начинались с молитвы.

В классе в углу висела икона. Когда входил первый учитель, все вставали, поворачивались лицом к иконе и хором читали молитву «Отче наш иже еси на несеби…» А кроме того изучался такой предмет, как «Закон божий», читал его священник. По месту же жительства в Варшавском соборе на обводном канале, недалеко от нашего дома «Закону божьему» обучали непосредственно в церкви. Группа наша детская была довольно большая, посещаемость очень хорошая. И особенно с удовольствием мы слушали про чудесные дела «святых».

Позднее у нас во дворе была организована своя небольшая домовая церковь, отца выбрали в Церковный совет, а меня с братом взяли в прислужники, разжигать кадило с ладаном, выносить подсвечники и т. п.

Архимандрит, возглавлявший нашу церковь, и дьякон иногда приходили к отцу по делам службы, а несколько раз сам отец приглашал их на домашние праздники.

В частности, когда тетя Паня первый раз выходила замуж за Григория Никитича Никитина, то венчались они в нашей домовой церкви и среди гостей были и архимандрит, и дьякон.

Вот уже в это время мы с братом постепенно становились безбожниками. Этому способствовала наша церковь и ее слуги. Таинственность, торжественность, вера начинали понемногу таять. Дьякон, фамилии, конечно, не помню, был до этого театральным артистом, и в церковь пришел из-за материальных стимулов. Во время службы, когда священник находился на амвоне (место перед царскими вратами алтаря), мы находились в алтаре, как в театре за кулисами, и дьякон рассказывал нам анекдоты, поил церковным вином. Ничего таинственного, божественного для нас в алтаре и церкви не стало, а было просто интересно, весело, много блеску, огней, торжественности. Все это впечатляло.

Архимандрит и дьякон, в нашем представлении, сперва, были служителями Бога, а затем разочаровали нас, оказавшись простыми смертными, со всеми присущими им недостатками. Так, бывая у нас, они любили выпить, вкусно поесть, поиграть в карты на деньги, целовать женщин, пользуясь своим саном. Рассказывали разные истории, анекдоты и такие, что даже наша мать никак не могла себе представить, как это у них все сочетается со служением Богу. Она из-за них совсем перестала ходить в церковь, а дома берегла только одну икону, с фатой и венчальными свечами под стеклом. Этой иконой Николая Чудотворца. Теперь я не помню, когда и как исчезла у нас эта икона, знаю только, что убрали ее родители, а не мы с братом.

Мы с удовольствием слушали песни дьякона. Он хорошо играл на гитаре, обладал хорошим голосом, а пел театральные песни. Церковь вначале преуспевала, прихожан было много, в этом была заслуга и архимандрита, и дьякона — службу несли они великолепно. Оба красивые. Но, в конце концов, была закрыта.

1917 год

Дни февральской и Октябрьской Революции запомнились мне очень мало, мне тогда шел девятый год и в политике я, естественно, ничего не соображал.

С питанием стало трудно, и мои родители вскоре использовали возможность отправить нас с братом в деревню с тетей Паней к родным, в уже известное вам село Спас-Мякса.

За Московской заставой был большой завод фирмы Сименс и Шуккерт, сейчас «Электросила», недалеко вагоностроительный завод, фабрика «Скороход», и др. Поблизости от этих предприятий находился окружной военный вещевой склад, где работал мой отец. Штатный состав склада, солдаты и младший офицерский состав были выходцами из простого народа и, со слов отца знаю, что большинство команды всегда было на стороне рабочих.

Помню, как мимо дома несколько раз проходили демонстрации рабочих и солдат. Среди них шел и отец. Призванный в армию, он после революции так и остался в армии, но армии красной.

Сохранились в памяти выстрелы на улице в дни революции, и как мама не давала нам подходить к окну, «Опасно», — говорит…

Но однажды в окно мы видели на мосту через Обводной канал большую группу людей, направлявшуюся к парапету, кого-то тащили, а несколько позднее узнали, что это городового, так назывались полицейские, сбросили в канал…

…Вспоминается эпизод, как мы бегали смотреть огромный пожар, здания Окружного суда на Литейном, против артучилища, там теперь построено новое здание КГБ… его подожгли… В воздухе летали тысячи листков бумаги, сгоревших и не сгоревших… Зрелище было сильное и не видно было, чтобы кто-нибудь тушил этот пожар…

…Новости мы узнавали еще и из листовок, которые разбрасывались с автомашин или с броневиков. Это происходило систематически, увидя в окно, как летят листовки, выбегали из дома, хватали и обратно. Так советская власть быстро доводила до населения свои декреты и обращения к народу.

…Еще помню, как вместе с отцом вечером, в колонне рабочих ходили к Финляндскому вокзалу на встречу В.И.Ленина.

Смутно помню множество народа, гул на площади, прожектора, но видеть и слышать что-нибудь из-за спин старших мне маленькому было трудно…

Вот то немногое, что запомнилось мне, как очевидцу в те дни, а потом мы оказались в Спас-Мяксе.

Спас-Мякса

В стране бушевала война, революция, а мы с братом оказались в таком месте, где никаких особых волнений не было. Оказавшись в селе Спас-Мякса, мы были определены в местную школу, располагавшуюся на окраине села, внизу, на берегу реки Мякса. В каком классе мы учились, не помню.

Беззаботно провели мы в Мяксе и зиму, и лето.

Деревенская жизнь мне пришлась по нраву, очень понравилась и полюбилась, в ней есть много своей прелести, а самое главное, что мы всегда среди природы.

Месторасположение села было очень красивым, а сейчас оно оказалось на берегу водохранилища и от этого, наверное, не стало хуже.

Очень хорошо запомнились сенокосы на берегу реки Шексны, хождение в село за ягодами и грибами, купанье в реке, рыбная ловля, путешествия на пароходе по Шексне.

Нравилась мне и живность всякая деревенская: лошади, коровы, телята, овцы, куры, петухи, гуси, утки и прочее.

С удовольствием вспоминаю это время. После нашего громадного двора в Ленинграде, деревенская ширь и русское раздолье привели к тому, что я навсегда полюбил природу во всем ее многообразии.

Этим объясняется и моя увлеченность садоводством в шестидесятые годы.

Эту любовь к природе разделяет и моя жена Дуся, детство которой также прошло в деревне.

Кто-то из родни есть в Мяксе и сейчас, кажется, дочь убитого на войне дяди Васи. Тетя Нюша, жившая там при нас живет сейчас у сына в Вязьме.

Возвратились мы в Ленинград в 1918 или 1919 году.

Школьные годы. Юношество

По возвращении в город мы с братом были сразу определены в школу, оба в один класс.

Это была 67-ая единая трудовая школа II ступени. Она была создана на базе 1-ой городской гимназии, помещавшейся на 1-ой Роте, теперь 1-ая Красноармейская улица, недалеко от технологического института им. Плеханова.

Преподавательский состав остался от бывшей Гимназии, был очень сильный. Директором был, помню, Пунин. Читал нам ботанику и биологию, классной руководительницей была старушка Четверикова, преподавательница по географии, по русскому Илья Иванович Иванов, по математике Виссарион Виссарионович, фамилия не запомнилась, как и остальных педагогов.

В классе было 25—27 человек, школу все любили, этому во многом мы были обязаны учителям.

С таким же удовольствием, как и детство, вспоминаю свои школьные годы, много было хорошего.

Общее образование, которое я получил в то время, окончив 9 классов, то есть полный курс средней школы было на очень высоком уровне.

Я закончил полный курс средней математики, арифметику, алгебру и геометрию, хорошо был знаком с литературой русской и зарубежной, меня научили хорошо писать, глубоко разобрался в географии, директор школы заставил полюбить ботанику, биологию и вообще природу и т. д.

Полученные мной глубокие знания в жизни очень пригодились.

Наш класс был укомплектован из самых различных детей: были дети рабочих, военнослужащих, служащих, артистов, нэпманов, кустарей-одиночек и прочих. Отношение ко всем было одинаковым, хотя для некоторой части учеников учеба была платной.

Класс был дружный, активный.

Вспоминается, что рядом со школой находился костел, во дворе которого был обширный, хороший сад. Мы были частыми гостями там, играли в крокет, лапту и другие игры. Зайти в этот сад поиграть, после окончания уроков в школе, любили почти все.

В последние же годы учебы довольно часто устраивались экскурсии туда, куда хотелось большинству. Были это и заводы, и музей, и театры. Были и поездки в пригородные места.

В последний учебный год большая группа увлеклась парусным спортом, ездили в яхт-клуб в Стрельну на берег Финского залива. В этой Стрельне на даче с весны жили Гунст (он) и Страус (она). Он со своим старшим братом были членами Стрельнинского яхт-клуба, они и втянули нас.

Это было исключительное удовольствие — покататься на яхте по Финскому заливу, особенно при ветерке. А в случае непогоды собирались на даче у Страус, пели песни, играли, танцевали, кто умел. Меня учили, но я так и не научился. На пианино играли несколько человек, отлично играл рыженький Зимарев, будущий инженер. А двое — Дорощук паралленьно со школой учился в консерватории по классу фагота, и одна девочка училась в балетной школе. Потом я их не встречал.

Когда мы с братом Леонидом были же в 8-ом классе, на семейном совете встал вопрос о нашей дальнейшей учебе. Шел 1923-й год и дел было в том, что одному отцу прокормить и одеть нас было очень трудно, и решение вопроса считалось в том, что кому-то из нас надо было бросить учебу и идти работать, а где это был вопрос уже другой. Брат мой добровольно согласился идти работать, уступив учебу мне.

В первое время он сразу же устроился в нашем же доме в слесарную мастерскую Сергея Ивановича Цендзинского, сперва учеником, потом подручным, а затем стал и слесарем.

Брат мой до сих пор благодарен Цендзинскому за то, что тот научил его своей специальности, что он смог овладеть самой разносторонней работой слесаря. Это все очень и очень пригодилось ему в жизни. Он, например, собрал себе из отдельных деталей велосипед, это было в те времена, на этом велосипеде и я покатался. Движение по городу было не то, что теперь и ездить на велосипедах по городу было вполне свободно.

Брат же никогда не жалел, что ему не пришлось тогда закончить среднюю школу.

В последний год учебы, в связи с переездом нашей семьи на улицу Чайковского, опять встал вопрос, где мне учиться и продолжать ли учебу. Решено было, что я закончу ту же школу. Мне пришлось ездить с ул. Чайковского на 1-ую Красноармейскую, это было далековато. Да, и дороговато было, трамвай тогда оплачивался по участкам, поэтому я чаще всего ходил пешком, а на трамвае старался проехать зайцем. Вспомнилась послереволюционная благодать, тогда трамвай был бесплатным. Пешком не шли, всем хотелось ехать, трамваи ходили переполненные перегруженные и быстро выходили из строя. Когда вагонов осталось очень мало, то решили опять ввести оплату и в первое время после этого вагоны ходили пустыми.

Ну, а я каждый день преодолевал путешествие туда и обратно, проходя весь Загородный проспект, весь Владимирский проспект и почти весь Литейный. Был очень рад, что не перешел в другую школу и не унывал, наоборот испытывал какое-то удовольствие. На учебе все это не отразилось, учился я хорошо.

Среди школьников разговоры о будущем были, но очень немногие, единицы мечтали дальше учится, как я уже говорил, двое, например, уже учились. Двое или трое были хорошими музыкантами, может быть, пошли по этой линии.

В самом начале последнего года учебы было решено устроить выпускной вечер. Выбрали орггруппу, а чтобы накопить денег установили ежемесячный взнос. Привлекли некоторых родителей.

И вот, наконец, наступил этот торжественный день, день окончания школы. Экзамены все я сдал хорошо, ниже 4-ки балла не было.

О выпускном вечере подробно рассказать не могу, помню его как-то смутно. Помню только, что прошел он очень хорошо, были на нем все педагоги, директор. Стол был богатый, своими силами устроили концерт (я не выступал — был бесталанный), потом играли, пели, танцевали, все вволю. Родители мои на вечере не были. Домой пришел я только утром.

Было это в июне 1925 года.

Вступление в жизнь

Из нашего класса учится дальше: поступили только 3 или 4 человека, остальные устраивались кто где, а одна девочка так сразу вышла замуж. Проследить, кто где устроился мне было очень трудно, так как жили мы совсем в другом районе и редко с кем приходилось встречаться.

Мне учится дальше не удалось, надо было помогать родителям, семья была большая. Кроме нас четверых с нами еще жили бабушка и тетя Паня. В это время из Череповца приехал в Ленинград учится в Лесном Институте один из родственников — Пешехонов Василий. Отец пустил его жить к нам за небольшую плату. Такова была семейная обстановка.

На работу поступить в то время было нелегко, особенно не имеющему специальности только что окончившему школу. В стране еще существовала безработица, в Ленинграде имелась так называемая Биржа труда. Сперва она помещалась в переулке против Дворца труда, а потом у Ростральных колонн в здании с колоннадой. Я встал там на учет.

Эти дни тоже запомнились. Во-первых, потому что с безработными проводилась культработа, показ кино-фильмов, посещение дворцов и музеев города.

Узнав, что работы нет, я после отметки записывался на экскурсию. Все это бесплатно. Тогда я посетил очень много замечательных мест. Был в Эрмитаже, Зимнем дворце, Петропавловской крепости, Русском музее, Музее здравоохранения, домике Петра, в Ботаническом саду, в Зоологическом музее и в других местах.

Во-вторых, я все-таки получил работу, хотя и временную, в городском отделе коммунального хозяйства. Заключалась она в следующем, чтобы поддержать безработных в городе, были организованы и производились некоторые общественные работы, например, ремонт трамвайных путей, разгрузка и погрузка строительных материалов, разгрузка дров на железной дороге станции и укладка их для выдачи по ордерам и тому подобное.

Я был очень рад выполнять и эту работу. С удовлетворением чувствовал, что приношу пользу своему государству моей работой и помогаю семье.

Работали по-честному. От этой работы у меня остались два следа на всю жизнь, поленом попало по носу, когда открывал вагон, оно свалилось сверху, на переносице осталась площадочка, и второй след: придавил средний палец на левой руке, так он и остался приплюснутым.

Зимой работа была реже, ее было меньше.

А получка, с каким удовольствием я вручал ее родителям.

Чтобы не гулять, я зимой периодически вынужден был подрабатывать на рынке, работая продавцом хлеба у частного торговца.

Так прошли 1926 и 1927 годы.

Фабрика «Работница»

Брата по просьбе отца приняли на фабрику «Работница», а Цендзинскому он продолжал помогать в работе в свое свободное время. Через брата я познакомился с группой фабричной молодежи, в которой была и Дуся, моя будущая жена.

На фабрику-то я поступил, когда брат еще работал там. Мы ведь с ним вместе в клубе играли в струнном оркестре на домре. Выступали в концертах, и даже общегородское выступление было в сводном оркестре на стадионе. Интересно! Но мои таланты развития не получили.

Принят же на фабрику я был учеником на ткача. Две недели меня учили, а потом поставили на станок, но на такой, который не жалко и ломать. Хорошие станки нам молодым не давали сразу. А на плохом у меня и не получилось ничего, вырабатывал очень мало и вскоре представилась возможность перейти на работу браковщиком. Просматривал качество ткани, чтоб не было дырок, обрывов. Вот с этой-то работы я и пошел потом вместо брата. Брат в клубе еще участвовал в выступлениях живой газеты, в которой принимала участие и моя будущая жена Дуся, она работала на фабрике после окончания ФЗУ ткачихой.

В 1928 году брат Леонид был призван в армию и по его желанию принят в Военно-морской флот. Служить стал в Севастополе.

Отец же предложил фабричной администрации, чтобы брата на фабрике заменил я. Согласие было получено, и вот я на фабрике приемщик готовой продукции.

Мои функции на складе от соседнего прессового цеха: следить за упаковкой товара — готовых спрессованных кип джутовых мешков и рулонов широких тканей для изготовления из них, как основы, линолеума. Учитывал товар по книге, привязывал к кипам бирки. Затем выписывал квитанции на сдачу товара заказчикам, проверял погрузку. Если транспорта не было, товар сдавался на другой склад готовой продукции. Грузчики были штатные, постоянные, никаких недоразумений с ними и другими рабочими у меня не было.

Учет и отчетность приемки товара у меня были налажены хорошо, с рабочими ладили мы отлично. Мною были довольны.

Периодически, кажется, 2 раза в год мы с отцом подрабатывали в выходные дни, участвуя в группе рабочих по инвентаризации или, иначе говоря, снятии остатков товара.

Работа на фабрике мне нравилась, работало много молодежи, приходящей из ФЗУ — фабрично-заводского училища. Был свой клуб на Набережной Большой Невки, около которого был построен небольшой стадион, а на реке была своя лодочная станция с прокатом прогулочных лодок и спортивных двоек и четверок гребной секции коллектива физкультуры фабрики.

А так как я еще в школе любил заниматься спортом, то и тут я не преминул вступить в спортколлектив фабрики. Стал заниматься греблей, легкой атлетикой, баскетболом.

Занимаясь в гребной секции, где подобрался очень хороший, дружный состав, мы в каком-то году на соревнованиях по профсоюзу текстильщиков в масштабе города заняли первое место, были награждены грамотами и значками. Сохранилось мое фото с этим значком.

Тренировки проводили по рекам и каналам города, вплоть до Обводного. Нравилось нам, как посматривают на нас, а, кроме того, это была и агитация за спорт.

А однажды, в белые ночи, совершили плавание по Неве, Финскому заливу в Сестрорецк и обратно. На Лисьем носу ловили рыбу, поймали на уху. Загорели на солнце, а я даже подгорел, два дня потом помучился.

На фабрике я вступил в 1928 году в ВЛКСМ. ВЛКСМ шефствовал над Военно-морским флотом. Участвовал в шефской поездке комсомольцев фабрики на базу подводных лодок в Кронштадт. Приняли нас очень хорошо, с музыкой. Я с другими ребятами облазил всю подводную лодку, но она меня не увлекла, уж очень тесно было в ней.

Прошел 1928 год. В 1929 году клуб фабрики переехал в новое помещение, на проспект Карла Маркса д. 30, ему присвоили имя, он стал клубом им. 1-го мая, там он существует и сейчас, кому принадлежит, только не знаю, так как фабрики на старом месте уже давно нет. В клубе большой кинозал со сценой, на втором этаже большой спортзал, в котором мы занимались зимой и после гимнастических занятий играли в баскетбол.

Клуб 1-го мая

Начальником клуба был Маркелов, он предложил мне войти в состав правления и работать техническим работником в штате клуба. Я согласился, он тогда на фабрике поставил вопрос о переводе и я без всякой волокиты в клубе. Работа была интересная, то кассиром, когда идут киносеансы, то дежурным членом правления по клубу вел финансовую отчетность, расчеты с артистами, со штатом и прочая, и прочая. На трамвай получил проездной билет. Оклад зарплаты был 90 рублей в месяц, это больше, чем я получал на фабрике, и по тем временам сумма довольно большая.

Все дни и вечера я пропадал в клубе.

В 1930 году мне предстояло идти в Армию, отслужить свой срок на срочной службе, выполнить свой гражданский долг, поэтому работать в клубе долго не пришлось.

Перед увольнением я получил две недели отпуска. По решению семейного совета я готовился на массовку в Крым. Записался по газетному объявлению и деньги вносил в рассрочку, а всего надо было внести 70 рублей 50 копеек.

ПОЕЗДКА В КРЫМ

Первая поездка в Крым — июль 1930 г.

Поехать в Крым очень хотелось, план был очень заманчивый, а заодно мне предстояло и брата навестить — моряка Черноморского флота — в Севастополе.

У меня получилось так, что на фабрике, в клубе я взял расчет. Поехал в Крым на 2 недели с массовкой, а потом оставался в Севастополе еще на 2 недели у брата. По возвращению же сразу надо было являться на призывной пункт.

О массовке в Крым достаточно подробно мною написано в дневнике, которого не было бы без нее.

Из дневника:

Первым и выдающимся и памятным событием я считаю путешествие в Крым.

Эта возможность рабочему явилась только после Октябрьской революции.

Экскурсия организована обществом «Пролетарский Турист» совместно с Ленинградской «Красной Газетой». Стоимость была 71 руб. 50 коп. Участвовало 600 человек ленинградских рабочих и служащих. Продолжительность 12 дней. На обороте см. программу путешествия, а дальше мои впечатления от поездки.

1930 г.

15 июля 1930 года

Выплатив в рассрочку 71 руб. 50 коп. явились на общее собрание в Клуб Красной Газеты, характер оно носило целиком организационный. После доклада ответственного руководителя о целях, задачах массовки, о требованиях к участникам, о руководстве и прочем была произведена разбивка по вагонам, после чего следовали выборы старшин, на каждый вагон по два. Некоторые заводы провели большую оргработу, — например, с фабрики «Скороход» участников было целых два вагона. Я попал в первый вагон. Эта, казалось, мелочь, но она меня впоследствии очень порадовала. К нам в вагон попали большинство текстильщиков и швейников (очевидно руководство в целях общности и большей спайки учло и эту мелочь). Отъезд был назначен на 16-е, сбор прямо на Московском вокзале.

16 июля 1930 года

Провожать пришли какие-то делегации с оркестром музыки, со знаменами. После небольшого митинга происходит посадка. Организация великолепна, у каждого свой вагон, свое плацкартное место, свой старшина. После шумных разговоров, смеха, музыки, танцев прямо на платформе, под звуки, приветствия и крики провожающих в 11 час. 30 мин. наш поезд тронулся. Интересна организация поезда: состав целиком принадлежал «Советскому туристу», из багажного вагона сделан специальный закрытый распределитель для туристов, штаб массовки помещался в середине состава, имел радио-узел и прочие удобства. Весь состав был радиофицирован, все информации передавались в вагоны по радио.

Вскоре после отъезда из штаба сообщили, что о продолжительности остановок в пути будет сообщаться по радио, предложили явиться всем старшинам в штаб и чтобы предварительно они собрали предложения едущих и другие вопросы интересующие их. Затем пожелали спокойной ночи. Я отложил знакомство с соседями, с которыми предстояло провести 12 дней до утра, и улегся спать.

17 июля 1930 года

Одним из самых больших удовольствий при путешествиях по железной дороге, я считаю это осматривать из окна быстро мчащегося поезда проезжаемые места, тем более, что мы могли пользоваться некоторыми отступлениями от железнодорожных правил, а именно: пребыванию на площадках и даже подножках, кроме того, этот путь от Ленинграда до Севастополя я проделывал впервые. Это дело я предпочитал знакомству и болтовне с пассажирами этого необыкновенного поезда. До Харькова ничего особенного не оставалось в памяти из того, что мелькало пред нами. Встал в 6 часов, помылся, закусил и весь отдался вышесказанному удовольствию.

Когда подъезжали к Москве, по радио сообщают из штаба, что прибываем в Москву на Октябрьский вокзал, отъезжать будем в 8 часов вечера с Курского вокзал, желающие могут провести это время в городе. Сообщили, что интересного можно осмотреть в это время, куда организуются экскурсии и т.д., но что можно и самостоятельно. Предупредили, чтобы зарыли все окна в вагонах, двери, уложили бы разбросанные вещи и сдали бы дежурному по вагону.

Прибыли в Москву в 11.30 утра, ровно через 12 часов после отъезда. Решил просто посмотреть город, так как был здесь в первый раз. Разъезжал на трамваях, был у мавзолея — в лесах, площадь ремонтируется, посмотрел стадион «Динамо». Вообще столица не понравилась, слишком много сутолоки, кривые улицы, тупики, в самом центре маленькие здания рядом с большими и пр.

В Москве, то там, то сям встречал Ленинградцев, также не усидевших в поезде. Дело в том, что нам выдали бантики, которые были у каждого на груди двух цветов у одних красные, едущих от паровоза до Штабного вагона и зеленые — остальные до хвоста. Таким образом, мы были разбиты на две группы с встречными маршрутами по Крыму.

В 8—45 уехали с Курского вокзала, последний очень понравился. Утомившись, шатаясь по Москве — сразу улегся спать.

18 июля 1930 года

В 1 час 30 мин дня прибыли в Харьков, постояли всего 15 мин. Успел только отправить телеграмму брату, который служит в Штабе МСЧМ о приезде, да вокзальную площадь, довольно величественную со своими громадными новыми зданиями.

Наконец-то можно было из окна увидеть очень красивые места — это дачные местности Харькова с домами отдыха трудящихся. Красивейшие парки с оврагами. Проехав все это, а базовый аэродром Тимашевская, откуда уже потом должны были перелететь на фронтовые полевые аэродромы для боевой работы. надо начинаются беспрерывные поля, но местами очень живописными, в особенности, где на склоне расположены украинские домики.

19 июля 1930 года

Мимо соляных озер, въезжали в Крым. Озера, как озера, но у берегов сделано очень много плотин и на песчаном берегу застывшая соль, как каток изо льда. Проезжая Крым ничего интересного нет вплоть до Симферополя — все степи да степи, сухие почти без всяких трав и растительности. Симферополь же стоит на очень красивом месте между склонов гор и с типичной южной природой. В Симферополе стояли 10 мин., здесь нам прицепили паровоз типа «Ф» очень сильный, специально приспособленный для горной местности. Перелом климата почувствовался с Харькова, становилось все жарче и жарче. Наши путешественники вызывали, громадное веселье используя на станциях, как душ большие краны для наливки водой паровозов. Природа красива только местами. Поражать же она начинает при подъезде к Севастополю, начиная с Мекензиевых гор, с туннелей; проезжая первый туннель (так кажется) видишь морскую гавань с большей высоты. Красота!

Проезжаем следующие туннели и не знаешь с какой стороны вагона смотреть только и слышишь возгласы пораженных людей: какая красота! Какая прелесть! Проезжаем по длинному мосту над глубоким ущельем опять незабываемое впечатление. Но апогея своего наш восторг достиг, когда показался Шкерман, последняя станция перед Севастополем. Не знаешь куда смотреть и как бы не пропустить чего-нибудь. Громадные скалы, в которых масса пещер, а также домиков, устроенных в самой скале под обрывом. А вдали на громадной скале красивое огромное здание с колоннами — позднее я узнал, что там помещается учебный отряд МОЧМ. Поражающая красота!

Между тем по радио нас информируют об экскурсии, что первая группа пойдет по маршруту Севастополь — Ялта, т.е. наша с красными бантиками, а из Ялты пароходом, а вторая наоборот, предлагают собирать вещи. Незаметно подъезжаем к Севастополю. Я на подножке, смотрю в оба увижу или нет брата и… проглядел, он первый увидел меня.

На перроне нас встречал краснофлотский оркестр и делегации Севастопольского пролетариата. После небольшого митинга и погрузки вещей отправились на базу, где был приготовлен обед. Шел вместе с братом и решил остаться у него после путешествия еще на 12 дней, поэтому снес все лишние вещи к нему. Оставив один маленький чемоданчик с самым необходимым.

После обеда отправились в Балаклаву — трамваем, 45 мин езды. Один из самых маленьких городов в мире расположенный на склонах гор, на берегу замечательной естественной гавани, совершенно защищенной со стороны моря. На берегах этой бухты построили свои дворцы прежне богачи и даже на неприступных скалах развели сады. Осмотрев город, мы взобрались к развалинам Генуэзской башни. Оттуда великолепный вид на море. Анна одной скале, которая называется Чертовой даже жутко стоять совершенно отвесная. Между прочим трамвай идет по холмам — естественные американские горы. Вечером гулял с братом по городу, хотя и предлагали пойти в клуб на вечер спайки Ленинградских и Севастопольских рабочих.

20 июля 1930 года

Утром после завтрака отправились на катерах в древний город Херсонес. Первый раз увидел настоящую морскую соленую воду. Цвет зеленый, только в дали в море темно-синий. Вода прозрачная, дно видно на большой глубине и зеленого цвета — красота! В этот день море было бурное, несмотря на то, что на небе не было ни облачка. Из-за этого нас не хотели везти на катерах, но мы на этом настояли.

Волны громадные, в особенности девятый вал, когда катер взберется на него, то, как на гору, затем. Ух! Вниз — вторые американские горы, только в десять раз лучше. Воду черпали несколько раз прямо через нос и так как я сидел на носу, то промок до нитки. Херсонеса откопана только одна пятая часть, но и она уже дала возможность составить целый музей политики и быта этого города. После осмотра, выкупавшись, вернулись обратно.

Остальная часть дня была посвящена осмотру города. Перед нами прошли приморский бульвар, интернациональная пристань, севастопольский музей обороны, музей революции, Исторический бульвар и, наконец, Панорама Севастопольской обороны. Последняя представляет круглое здание, внутри которого помещена замечательная картина художника Рубо, высотою в 15 метров, диаметр здания 41 метр, длина картины в окружности, кажется 121 метр, на картине изображена Оборона Севастополя в войне 1854—55 гг., вернее панорама, открывающаяся с Малахова кургана, причем картина на первом плане переходит в натуру.

.

21 июля 1930 года

Утром к базе поданы многоместные автомобили для поездки по шоссе в лагерь Советского туриста Чам-Аган (Сосновый лес), где мы должны будем провести три дня. От Севастополя кажется 80 км. Вот эта поездка одно из лучших впечатлений в моей жизни. Я уже говорил, что мы были разбиты на группы еще в Ленинграде, в группу входит полвагона, т.е. 27 человек, группа отличная тут и студенты и инженеры, и пр… и пр. кого только нет, у двоих предусмотрительно захвачены гитара и мандолина. Между прочим я не сказал, что по железной дороге, мы по радио слушали не только информации, а и концерты самодеятельности организованные штабом из самих же экскурсантов, кроме того была лекция врача о южном солнце, как загорать, как беречь себя. Очевидно, эту лекцию прослушали не все со вниманием, ибо за эти 2 дня пребывания в Севастополе поддаваясь обманчивой прелести Крымского солнца не загорели, а «сгорели» 12 человек так, что их пришлось отправить в госпиталь и они были лишены дальнейших удовольствий по своей вине. Возвращаюсь к рассказу. Я успел перезнакомиться со своей группой, главным образом, с молодежью. Наиболее сошлись по своим вкусам человек 10 молодежи, которые, не зная устали, целиком сдались в плен очаровательной природе. Среди них были две неразлучные подруги, Зоя и Оля, с бурной жизнерадостностью и энергией и неисчерпаемым веселием, заражающими всех. С ними вместе я большей частью и провел путешествие, после чего уж больше их не встречал, да это и понятно, ибо мы настолько были захвачены новыми впечатлениями, что и не вспомнили ни разу, ни о Ленинграде, ни о своей там работе, ни о чем другом, а просто целиком отдались наслаждению, столько необычному для северян. Итак, в автомобиль мы решил сесть в открытый и на заднюю скамейку, что нам и удалось. Быстро мчащийся автомобиль едет красивейшей горной дорогой — шоссе, которую даже французы по богатству видов и красоте считают лучше своей Ривьеры. Шоссе, изгибаясь, проходит мимо обрывов и гор на большой высоте. Подымается оно все выше и выше, море закрыто от нас хребтом гор, идущим вдоль побережья, но вдруг неожиданно за поворотом открываются Байдарские ворота, открывающие перед нашими взорами Черное море. Тут у нас невольно вырывается многоголосое восторженное: «Ах!!! Стой. Стой.» — Заставили остановиться шофера и дать насладиться видом, а вид действительно замечательный. Ворота находятся на высоте около 600 метров, и с этой высоты видишь внизу крутые скалы с извивающимся шоссе, на одном крутом выступе красивая церковь — теперь музей, внизу курортная местность Фарос и, наконец, море, с его красивой зеркальной поверхностью, с различными оттенками, идущий пароход. Поражающая красота! Ни словом сказать, ни пером не описать того впечатления, которое мы получили при этом виде. Вот тут-то я был рад, что попал в первый вагон. Если бы ехали обратным маршрутом, впечатление было бы слабее. Ворота же из себя ничего особенного не представляют. После этой остановки осматривали церковь, годе помещается Краеведческий Форосский музей.

Шофера овладели своей техникой отлично, ведут машину по шоссе на краю обрыва с бесчисленными поворотами и извилинами, не убавляя быстрого хода. Не переставая восторгаться, проезжаем Симеиз, Алупку и, наконец, в 2 часа прибываем в наш лагерь. Поселились в большой палатке. Сразу по приезде отправились купаться. Вода такая теплая, что у нас не бывает такой даже в самый теплый летний день. Я думал, что она горько-соленая, так нет, она просто соленая. Купаться в такой воде одно наслаждение. Дно на море хорошее только на благоустроенных пляжах, в остальных скверное, с скользкими острыми камнями и если поцарапаешь тело, то разъедаемая соленой водой царапина не скоро заживает. Лагерь, в смысле купания, расположен неудобно: на довольно высокой крутой скале, надо подыматься и спускаться, да и не только к морю, а столовая, вода для умывания, все расположено на выступах горы, под конец это беспрерывное лазание по горам стало надоедать. Остаток дня был посвящен отдыху. Вообще по распорядку дня в лагере, мы были больше предоставлены сами себе, и каждый проводил время согласно своим вкусам.

22 июля 1930 года

Встали в 5 часов утра, чтобы до завтрака успеть выкупаться. Ах и вода же — прелесть! Температура в тени 30оС, а вода доходит до 25оС. После завтрака отправились в Алупку — пешком. Почти всем этим берегом владели Романовы, и у каждого был построен дворец, по пути следования мы заходили в одни из них Дюльбер в восточном стиле, далее через Мисхор с замечательным парком мы подходим к Алупке. Основана она графом Воронцовым, наместником и начальником всего Юга в прошлом. Он построил замечательный дворец, хотя и жил то в нем не больше недели в году. Построил шоссейную дорогу, которой мы так восторгались. Из всех дворцов теперь устроены санатории и дома отдыха для трудящихся, только Воронцовский является теперь историческим музеем большой художественной ценности. Оказывается, Воронцов построил дворец совсем не для жилья, а просто, чтобы показать себя. В те времена был наплыв на завоеванный берег всех богачей, а как же он начальник края и вдруг не будет иметь дворца. Прошли мы его и внутри. Отмечаю только то, что мне понравилось. Это, во-первых, дубовая столовая в стиле средневекового замка с тремя комнатами и балкончиком для оркестра, представляет большой прямоугольник с довольно высоким потолком и с большой нишей в сторону моря; во-вторых, зимний сад с фонтаном, в котором плавают золотые рыбки, небольшой сад, но очень красивый, и, в третьих, библиотека с массой книг в дорогих перелетах, из которых Воронцов не читал почти ни одной, так как покупал он книги и устроил библиотеку только потому, что это считалось хорошим тоном. Кроме этих прошли еще ряд помещений, приемную, гостиную, будуар жены его, кабинет самого Воронцова, гардеробную его жены, имеющую 128 шкафов, которые когда-то были набиты платьями до отказу. Между прочим, жена его Елизавета Бронницкая платоническая страсть Пушкина — считалась в то время первой красавицей света.

Вокруг дворца разбит роскошный громадный парк с средиземноморской растительностью. В парке же находится знаменитый хаос — беспорядочное нагромождение камней, которые улеглись довольно прочно, ибо последнее Крымское землетрясение не смогло на них повлиять [см. фотоснимки у меня в альбоме]. Отсюда прежней дорогой вернулись обратно. Вечером посетили горный Адл-Кореиз, накупили там фруктов прямо ящиками на 10 человек (груши, сливы, яблоки). Цены 65, 70 и 80 копеек килограмм. По приходе в лагерь принялись делить на кучки и разыгрывать кому какая. Было много смеху, привлекли на эту занимательную картину чуть не весь лагерь.

23 июля 1930 года

Утром моя компания отправилась в Симеиз, а я не поехал, решился набраться сил к предстоящей альпинисткой вылазке этой ночью, т.е. путешествию на самую высокую гору Крыма — Ай-Петри.

Сколько было прелести в этом лазанье. Ушли в 7 часов вечера, в 10 добрались до более крутой части сделали привал 20 минут. Между тем уже совершенно стемнело, и мы продолжали путь в совершенной темноте. А надо себе представить, что ночи в Крыму на редкость темные, когда луны нет, небо черное с яркими звездами и в 2-х шагах ничего не видно, в траве то тут, то там вспыхивают светло-зеленым огнем светлячки. Идем гуськом крутой тропинкой, друг друга не видим, проводник пустил лошадь с вещами первой, и она сама выбирала нам дорогу. Приближаюсь к вершине, открылся красивейший вид ночью на Ялту — вся в огнях. Почти у самой вершины мы сделали в ложбине привал до утра. Развели костры, закусили доставленными лошадью консервами и бутербродами. Костры служили не только светом, но и теплом, ибо было довольно холодно.

24 июля 1930 года

В 4 часа утра продолжали наше восхождение, подгоняемые боязнью прозевать восход солнца. На вершину явились за несколько минут до него. Впечатление от восхода несколько ослаблено тем, что выходит оно не из-за моря, а со стороны Гурзуфа из-за скалы, но тем не менее зрелище замечательное. Осмотрели громадную глубокую яму, на дне которой имелся лед, после чего приступили к спуску. Последние 6 ком подъема провели совсем без воды, да к тому же действовал разряженный воздух и наступившая жара, это явилось проверкой нашей выносливости. И должен сказать, что самочувствие было не из приятных, но в присутствии не унывавших Оли и Зои мы безропотно и без приключений вернулись в лагерь в 8.30 утра.

Остаток дня отдых — купание — волейбол.

25 июля 1930 года

Снимаемся с лагерей и двигаемся пешком в Ялту, по пути встречаем другую группу — делимся впечатлениями.

Проходим Харакс, Кичкинэ — дворцы Романовых. Далее Ласточкино Гнездо — дворец, построенный на крутой скале, выдающейся в море. Прелесть, что за прелесть это место. Идем дальше. Изнемогая от жары, приходим на золотой берег — пляж и замечательный, на большом протяжении покрытый мелкими отшлифованными водой камешками, где всегда большой прибой волн и купаться в этих волнах одно удовольствие. Здесь большой привал с завтраком. Купались с час, вот где веселье, волны не только подбрасывают, но и прямо выбрасывают ан берег в месте с тучей брызг.

Далее идут царские дачи, конечно, бывшие. Развалины Ореанды, которые будут отремонтированы под санаторий, кругом красивый парк с громадными деревьями, под сень которых приятно скрыться от солнца. Как раз около развалин растет в три обхвата — чинара, под которую помещаются в тень вся наша группа. Я и забыл написать, что у каждой группы был свой экскурсовод от «Туриста», который подробно знакомил со всем нас интересующим. От Ореанды до Ливадии, совсем недалеко. Дворец стоит также в красивом парке, да парком можно назвать весь южный берег Крыма.

Ливадийский дворец или вернее рабоче-крестьянский санаторий очень большой и красивый, рядом с дворцом расположен еще маленький в Мавританском стиле — довольно мрачный, характеризующий владельца Александра III, который и умер в нем. Недалеко от этих дворцов начинается Ялта — курортной и хозяйственной жизни центр.

Встретила Ялта нас не гостеприимно, да и сам город мне не особенно понравился. Вечером пошли шататься по городу. Вот вечера тут замечательные, прохладный ветер так приятно ласкает, небо черное с массой звезд и хорошо видимым млечным потоком. На бульваре и в саду масса света. Музыка в ресторанах и горсаду. Везде полно народу и все в белых легких платьях и костюмах, что составляет прекрасный контраст с загорелым телом — словом самая полная, бьющая ключом жизнь только по вечерам. По вечерам обращают внимание культурность гуляющих по крайней мере внешняя — редко встретишь грязно одетого, а то все изящно и просто одетые. Прямо приятно гулять среди такой массы здоровых, чистых и жизнерадостных людей.

Что еще бросается Москвичу или Ленинградцу в Крыму, так это чистота, отсутствие пыли — это вполне понятно и все города, курорты и пр. расположены на склонах гор и при первом дожде все смывается. Это дает возможность долгое время сохранять в чистоте свои белые костюмы. Плюс к тому горячее солнце вчера, например, 45оС, отсюда можно себе представить какая идеальная гигиеничность может быть у людей, стоит только еще купаться, что все и делают довольно часто.

26 июля 1930 года

Сегодня намечены экскурсии по городу и в колхоз им. Сталина, но мы не пошли из-за большой жары 52оС, решили и провели день на пляже — купаясь и загорая. Вечером вся наша компания отправилась пробовать вина, что я сделать не мог, ведь мне еще предстояла прожить в Крыму 12 дней.

27 июля 1930 года

Экскурсия на катерах в Никитский Ботанический сад. После присоединения Крыма к России в 1783 году, он представлял пустые горы без леса и растительности. Задача Ботанического сада была — покрыть Южный берег растительностью, да инее только этот берег. Сад находился в лучше всего защищенной от Севера части Крыма и вторая причина его местонахождения в 50 минутах езды на катерах от Ялты у подножия деревни «Никиты», это большой поток пресной воды. Было выяснено, что по климату Южный берег Крыма не уступает Средиземноморскому побережью, поэтому стали акклиматизировать иноземные растения, что блестяще удалось. В настоящее время все побережье покрыто такой растительностью, т.е. кипарисами, магнолиями, пальмами и т.п., чему обязаны Никитскому саду. Сад насчитывает до 1000 видов и разновидностей иноземных растений. Кругом такая невиданная, необычная для глаза северянина, красота, что прямо прелесть. Постараюсь перечислить некоторые виды: Японская плакучая ива, масса сортов роз (аллея роз), масса видов кактусов, бамбук, тростник, кипарисы, магнолии, кедры ливанские, гималайские чинары, масса цветов и пр. Сейчас перед садом иная задача найти наиболее рентабельный сорт винограда и табака. Вообще сад, сейчас всесоюзного значения. Из-за позднего времени в Гурзуф не поехали. Сад явился конечным пунктом нашего маршрута.

28 июля 1930 года

Возвращались в Севастополь пароходом, чтобы осмотреть еще раз берег с моря. Путешествие утомительное, море было, как зеркало и двигались очень медленно. Виды с моря слабее, но местами все-таки очень красивые, в особенности Алупка. У Севастополя встретили Черноморскую эскадру со всей командой на борту и оркестрами. Обменялись приветствиями.

С парохода отправились прямо на поезд, где я и расстался со всеми, о чем кое-кто и погоревал, и позавидовал.

29 июля 1930 года

Устроили с братом и его товарищами пикник в Георгиевский монастырь. До 8-ой версты Балаклавским трамваем, пешком 5 км. И мы у монастыря, стоит на берегу на крутой отвесной скале в несколько сот метров, к морю сделан крутой спуск со ступеньками. Внизу замечательный пляж для купания — любимое место для экскурсий моряков и севастопольцев. Монастырь сейчас отведен под инкубатор.

Но что особо замечательно в этой местности (это долина) эхо, лежит между двух совершенно отвесных скал — стен. И если произнести там громко и отчетливо какой-нибудь слог и слово, то совершенно чисто и почти также громко оно будет повторено. Замечательно.

30 июля — 10 августа 1930 года

Этот период посвящен был отдыху, купаниям, загоранию, знакомству с Севастополем и его окрестностями. Вечерами у брата и его товарищей и прогулки с кстати приехавшей пианисткой Любой из нашего Клуба в Ленинграде. Посетил Малахов Курган, чтобы сравнить открывающийся вид с виденной картиной в панораме. Сохранилась только боевая башня, где помещался штаб, да ряд памятников: крест из ядер, где был ранен Корнилов. Съездил на катере в Инкерман, чтобы поближе разглядеть те прелести, которые мы видели с поезда.

Обратно ехал вместе с Любой. Места попались в Пульмановском вагоне, в отдельном купе. В Симферополе к нам прибавился еще пассажир — профессор русского языка. Мне запомнились некоторые его слова. Например, он говорил, что есть такой афоризм: «Глупо быть всегда умным». И притом крымское солнце действует на всех северян расслабляющее, что порой не хочется даже разговаривать и делать своему мозгу какие-то усилия, поэтому лучше всего разрешить себе говорить глупости. Вот это очень верно им подмечено, то же самое было и снами. И всю дорогу болтали разные глупости.

И еще вспоминается один момент, когда мы проезжали уже места поближе к Ленинграду, когда ехали дорогой, проложенной в лесных массивах, то громадное наслаждение вызывал этот вид с густой зеленью лугов и лесов, зеленью, которой в Крыму из-за чересчур горячего солнца почти нет.

Итак, закончилось мое 28-дневное путешествие, память о котором будет у меня жить всегда.

То, о чем я написал, вышло, конечно, очень бледно, ну да весь я и не Пушкин или Лермонтов, но оставить мне несколько слов о том захватывающем впечатлении мне все же хотелось, ибо подробности все-таки забываются в нашей очень интересной жизни в дорогой нашей родине.

Призыв в Армию. Срочная служба

Первые дни после призыва в Красную Армию

Первое краткое впечатление о службе в Армии из дневника:

1 ноября 1930 года

Я имею среднее образование, поэтому срок службы год. Таковых в Пульбат было определено.

У меня об армии было самое смутное представление, складывалось оно главным образом из книг, при чем о современной Красной Армии их было очень немного, а мнения у молодежи на нашей фабрике все больше были такие, чтобы как-нибудь отделаться от службы в армии, изобрести какую-нибудь причину, т.е. пережитки прошлого, с рекрутством, пьянкой перед явкой. «последней нынешний денечек» и пр.

Что же оказалось на самом деле. По прибытии нас, в первую очередь, привели в чистый вид — парикмахерская, баня, новое и чистое обмундирование. Сразу же требовательность к каждому, относительно его чистоты и аккуратности, тоже самое и в помещении, и приведения его в уютный жилой вид. Вечером на кино в клуб соседней фабрики-шефа. Так как народ мы более или менее грамотный, а к нам попали люди, окончившие техникумы, консерваторию и пр., то были выделены для командования наиболее лучший начсостав, с которым я впоследствии долго не прерывал дружеских отношений.

Политрук провел несколько бесед о стоящих перед нами задачах, разъяснил как, где будем жить и пр. Позднее в Октябрьскую годовщину прослушали прекрасный доклад о международном и внутреннем положении СССР. А отношение к нам командного состав, не как к солдату, а как человеку, полноправному гражданину СССР, вечерние совместные игры в шахматы, беседы, частое посещение кино, театров, отпуск домой в Октябрьские дни.

Все это дало нам такую зарядку, что мы уже с открытыми глазами глядели в будущее, на выполнение стоящих перед нами задач. И первенство в батальоне наша рота не упускала в течение года.

Этого переворота в моем сознании в отношении Красной Армии я не забуду никогда. И мог ли я думать, что спустя только три года я буду штурманом отряда ВВС со шпалой в петлицах в рядах старшего начсостава. Такой рост простого рабочего возможет только в рядах нашей славной непобедимой Красной Армии.

В военный комиссариат на Фонтанке я явился в назначенный срок, по повестке. Раздевшись догола, проходим медицинский осмотр, решающий о годности к службе и где придется служить. Половина врачей женщины, было, конечно, стыдно своей наготы.

Затем подходим к длинному столу, за которым сидит призывная комиссия, в ее составе представители всех родов войск.

Первый вопрос мне был, где бы я хотел служить. Я ответил, что род войск мне все равно какой, а вот где служить очень важно. У меня престарелые родители, один их сын, брат мой, уже служит в военно-морском флоте в Севастополе, поэтому мне хотелось бы где-нибудь поближе к Ленинграду, ибо у родителей больше никого не остается.

Мне ответили, что моя просьба может быть удовлетворена и если согласен, то меня направят в 4-ую артиллерийскую бригаду противовоздушной обороны Ленинграда. Я обрадовался, сказал: «Большое спасибо». Вопрос был решен.

Меня отпустили домой, предварительно объявив дату и время явки, а местом были Московские казармы на площади Карла Маркса за фабрикой.

В указанное время я явился на сбор.

По прибытии на пункт сбора сдал повестку и тут же был посажен к парикмахеру снять волосы.

Потом нас построили и повели в баню, что была тогда у Финляндского вокзала.

После мытья нас одели с ног до головы во все армейское и стал я рядовым красноармейцем роты одногодичников (служить имеющим среднее образование предстояло только год) зенитно-пулеметного батальона 4-ой артбригада.

Старшина построил нас, посмотрел на внешний вид и говорит: ну, а теперь по домам, вы все ленинградцы, вещи ваши хранить негде, снесите домой и чтобы к 22.00 все были в казарме. Вот это, да?!

В первый же день моей армейской службы я мог показаться родителям в форме. Сказал, что иногда буду их навещать, сказал где буду служить. Сфотографировался.

Первоначальную подготовку одиночного бойца мы провели на Выборгской стороне, несколько раз заходил в клуб, был дома. Затем нас перебросили в казармы на Измайловском проспекте, на углу 10-ой Красноармейской ул., недалеко от Варшавского вокзала.

Строевой подготовкой и владением зенитно-пулеметной установкой мы занимались на плацу против нашей казармы. Стрельбы из винтовок проводили в тире, а из пулеметов в лагерях. В лагеря мы выезжали на 3—4 месяца, находились они по Балтийской железной дороге, 3 или 4 остановка за Ораниенбаумом (теперь город Ломоносов) не то станция Хвойная, не то Песчаная.

Лагеря были в лесу, почти на берегу Финского Залива. Стрельбы из пулеметов были по наземным и воздушным целям. Цель в последнем случае была конце, буксировавшийся самолетом на заданной высоте вдоль берега Финского Залива. Наши зенитно-пулеметные установки с прицелом Тихменева располагались на берегу. Пулеметом был известный максим, только на треноге.

Один раз ко мне в гости приезжали отец с матерью. Пропуск им выдали в Ленинграде, без пропуска не пускали, за Ораниенбаумом уже была приграничная зона.

Жителей в зоне было немного, а грибов и ягод много. Мы с родителями побывали в лесу, набрали им с собой и грибов, и клюквы.

Не думал я тогда, что мне еще раз придется побывать в этих лагерях.

Осенью возвратились из лагерей и почти все начали усиленно готовиться к поступлению в ВУЗы и, достали учебники и в свободное время зубрили.

В 1931 году, к концу нашего срока службы, я был принят в кандидаты партии, без которой я уже тогда не мыслил жить.

Кандидатскую карточку вручил комиссар батальона Шарыгин!

Примерно в это же время из нашего батальона откомандировали очень многих командиров на Дальний Восток на формирование там таких же зенитных частей, как наша. Замещать их были назначены некоторые из нас.

К моменту демобилизации в батальоне был получен приказ (об этом мы узнали позднее) о подборе и назначении на вакантные командные должности из нашей роты, из группы отличников. В группе лучших отличников боевой и политической подготовки числился и я.

В один прекрасный день к командиру и комиссару батальона вызывают меня.

«Что вы думаете делать дальше, после службы в Армии?» — спрашивает комиссар. Я говорю, хочу учиться, постараюсь поступить в ВУЗ, к чему и готовлюсь.

А партия считает, что вы сейчас более нужны в Армии, чем на гражданской работе. Предлагаем Вам в батальоне должность командира взвода и ждем согласия. Комиссар еще прочел мне коротенькую лекцию об обстановке, о задаче партии по укреплению армии. Сказал, что я, как кандидат в члены партии должен понимать это.

Особого желания служить в армии я не имел, даже не хотел, считал, что достаточно одного брата в армии от нашей семьи. Но мне объяснили условия службы, что я смогу помогать родителям и не плохо. Получу паек, обмундирование, отпуск и так далее. Переводить не будут, оставят в Ленинграде.

Деваться было некуда, убедительных причин, несогласия у меня не было, и я не мог их найти, кроме желания учиться.

Я согласился.

А среди нас, оказывается, все-таки нашелся такой человек, который наотрез отказался остаться в армии, фамилии его я не помню и с ним потом не встречался. Разговор для него закончился тем, что комиссар предложил ему положить на стол кандидатскую карточку ВКП (б), раз он не хочет выполнять ее волю. И он положил ее на стол и ушел.

Вот и не отслужил я тогда в армии, а оказался в конце 1931 года командиром взвода, один кубарь в петлицу.

Получил обмундирование, сшил себе военный костюм и имея месячный отпуск поехал во второй раз в Крым, к брату, пользуясь бесплатным проездом по железной дороге.

В Крыму мне очень понравилось в первый раз, а тут вдруг отпускные деньги, новая форма, бесплатный билет и так далее и тому подобное. Куда же мне было еще податься?!!

Вторая поездка в Крым — Опять в Крыму

Это путешествие продолжалось с 25-го ноября по 12 декабря 1931 года. По приезде в Севастополь я пришел к брату, как отпускник-командир взвода. Он раньше плавал на линкорах «Парижская коммуна» и «Профинтерн», а теперь работал в штабе Черноморского флота. Размещался он в штабной команде, старшина Шевченко разрешил и мне расположиться у них, выделили мне койку и даже зачислили на питание. Отличная дружная команда, со многими моряками я там подружился.

Все достопримечательности Севастополя были осмотрены. Посетил я Малахов курган, сходил на панораму, ездил в Херсонесский музей. А в выходные вместе с братом и его друзьями ездили в Балаклаву на пляж, в Инкерман и другие места.

Сказать, что Севастополь произвел на меня совершенно исключительное впечатление было бы неверно. Вообще понравились многие его отдельные места и больше в первый раз.

Командир взвода

Вернувшись из Севастополя и догуляв свой отпуск в Ленинграде, я приступил к выполнению своих служебных обязанностей командира взвода.

Основной задачей было научать красноармейский состав взвода тому, чему научили нас за прошлый год. С нами же вели командирскую подготовку вышестоящие командиры. Жил дома, на ул. Чайковского.

Летом опять лагерный сбор, но на этот раз особый. Взвод был укомплектован из граждан — военно-обязанных запаса призванных в армию на 2 месяца на переподготовку. Это были рабочие и служащие различных ленинградских предприятий и учреждений, люди уже взрослые, с большим стажем работы.

Для меня вначале было как-то необычно, неловко, в 23 года командовать сорокалетними дядями. Но все получилось хорошо, среди них были члены партии, все к военной подготовке относились очень серьезно и помогали мне. Сборы были закончены с оценкой хорошо, предстояла еще вторая очередь, но мен уже не пришлось больше командовать…

В авиацию!

В воспоминаниях маршала авиации Красовского С. А. есть следующие строчки: «…Чтобы решать оперативно-стратегические задачи, авиации нужны были высококвалифицированные командные, штурманские и технические кадры.

Постановления ЦК ВКП (б) «О командном и политическом составе РККА от 25.02.29 г. И от 05.06.31 г. Предусматривали пополнение частей и учебных заведений ВВС за счет коммунистов и комсомольцев.

Уже в 1933 году число коммунистов в авиации составляло около 76%.

По партийной мобилизации в авиации пришли многие нынешние генералы и офицеры старшего поколения, на долю которых выпала вся тяжесть борьбы на фронтах Великой Отечественной войны.» (Красовский С. А. Жизнь в авиации. 2 изд. стр. 97)

В число этих офицеров вхожу и я.

Комсомол взял шефство на ВВС (IX съезд ВЛКСМ) и к Х съезду ВЛКСМ в стране уже было более 1500 кружков и 232 планерных станций, которые в течение одного только 1935 года выпустили в самостоятельный полет более 20 тысяч пилотов-планеристов.

А в 122 аэроклубах обучено летному делу 3500 юношей и девушек. (Красовский С. А.)

Итак, в авиацию!

Как-то вызывает меня опять комиссар батальона. Почему опять, а потому, что когда меня оставляли в армии было точно также.

На этот раз комиссар говорит, что мы должны направить двух лучших командиров с образованием, членов или кандидатов партии в авиацию. Идет мобилизация и подбор кадров для укрепления авиации, то есть то, что написал в воспоминаниях маршал Красовский.

Взвесив все, я согласился и с этого дня стал мечтать о службе в авиации.

Мандатную комиссию (а также тогда были) прошел сразу без замечаний.

Направили на медицинскую. Я уже так настроился на авиацию, что боялся, как бы не забраковали. Однако, проходил всех врачей без задержки, но тут среди проходивших комиссию пошли разговоры., что многих бракует врач-окулист по глазам. А отбор ведь шел на должность летчика-наблюдателя, какой же наблюдатель без глаз. Так и должно быть. Но вот я и у глазника, пришли группой. Пока дошла до меня очередь я, сидя недалеко от таблицы остроты зрения, быстро изучил наизусть все нижние строчки. Конечно, прошел, врач даже удивился остроте моего зрения.

Все это было излишним, до конца моей службы в армии, зрение у меня было хорошим, острота зрения у обоих глаз была всегда не менее единицы. Очки для работы впервые одел только в 1960 году, когда мне было 52 года. Напрасно я побоялся, что забракуют.

Итак, мандатная и медицинская комиссии в Ленинграде признали меня достойным и годным к службе в авиации.

В мае месяце 1932 года получаю командировочные и проездные документы. Меня направляют в 3-ю Военную школу летчиков и летчиков-наблюдателей в город Ориенбург. Родители не возражали.

В школе летчиков-наблюдателей

По прибытии в Оренбург еще раз прошел мандатную и медицинскую комиссии, уже чисто авиационные, был опять признан годным и зачислен на учебу.

Прибыло нас человек шестьсот, некоторых после прохождения комиссий по разным мотивам откомандировали обратно. Оставшихся разбили по отделениям и группам.

Начались занятия. Предметы, которые мы проходили, были для нас очень интересными и постепенно учеба захватила почти всех. Кроме того, перед нами поставили задачу, закончить программу подготовки к Новому году, то есть примерно за 6 месяцев, это также мобилизовало нас на серьезное отношение к учебе.

Предметы для меня были совершенно новыми, а именно воздушная разведка, фотографирование, воздушно-стрелковая подготовка. картография, бомбометание, навигация, изучение самолетов, двигателей, парашютов. Я увлекся.

Прошло немного больше одного месяца, и в школе происходит реорганизации. Всех отличников сводят вместе в специальные отделения, а у меня, надо сказать, с самого начала учебы по всем дисциплинам были одни пятерки.

Приказом по школе я был переведен в седьмое отделение по подготовке преподавателей по бомбометанию в школы пилотов с присвоением одновременно звания летчика-наблюдателя. Я в школу идти не хотел, но приказ есть приказ, пришлось подчиниться.

В нашу группу в этом отделении были включены Зоммер, Овчинников и другие 5 или 6 человек. Фотоснимок группы есть у меня в альбоме. Располагались мы этой группой в одной лагерной палатке, а позднее в одной комнате общежития, которое помещалось в бывшем здании Управления Ташкентской железной дороги, переданном школе. Коротко его звали «Ташкентский дом», находившийся недалеко от центра города.

Учеба началась в июне месяце, в Оренбурге стояла сильнейшая жара в это время, поэтому нас разместили в лагерях. Однако, лагерь был расположен не так, как в Ленинграде в лесу, а находился на открытой окраине аэродрома, где не было не только, что дерева, а даже кустика. Стояли несколько рядов палаток и все. Поблизости от них были построены одноэтажные деревянные бараки. Они и служили классами для занятий.

Дневная жара была невыносимой, поэтому распорядок дня был особый. Подъем в 5 часов утра, а с 11 до 17 часов было свободное время и можно было куда-нибудь спрятаться от жары.

Все усилия школы, общественных организаций, газет были направлены на выполнение, поставленной нам партией, задачи — в течение 6-ти месяцев овладеть специальностью преподавателя и закончить курс обучения профессии летчика-наблюдателя (это для отличников, а для всех остальных только профессия).

Эти предельно сжатые сроки объяснялись очень быстро развивающимся военно-воздушным флотом, требующим кадров. Для быстрейшей подготовки и было решено взять из других родов войск не рядовых бойцов, а командиров с определенной уже подготовкой и соответствующим образованием и чтобы учить только специальности.

Учебы была организована хорошо, время впустую не растрачивалось, все было рядом — классы, самолеты, лагеря, отдых только в выходной день.

Состав курсантов был, конечно, разный и в период учебы не все справились с поставленной задачей, некоторых отчислили, как негодных к летной службе по состоянию здоровья, некоторых по неуспеваемости.

Но, абсолютное большинство успешно окончило школу за такой короткий отрезок времени, каким являются 6—7 месяцев учебы.

Кратковременность пребывания в школе, очень большая загрузка и перегрузка в учебе, малое количество свободного времени привели к тому, что в памяти осталось очень немногое. Однако, это немногое запомнилось на всю жизнь, это немногое было исключительными и знаменательными событиями в моей жизни.

Вступление в партию

Первым знаменательным за эти полгода событием было мое вступление в ряды коммунистической партии. Произошло это 14 октября 1932 года.

Из дневника:

День вступления в ВКК (б) в 3 В.Ш.Л. и ЛН

14 октября 1932 года

Этот день остается памятным и не только памятным, а прямо переломным в моем сознании. До этого дня я считал себя до некоторой степени вне коллектива, активно строящих социализм, будто я стою где-то в стороне, и не имею никакой ответственности в том, что я делаю. Это не совсем верное было понятие, но это так.

14 октября — является днем, когда я был страшно обрадован тем, что я являюсь достойным славного звания члена партии, горд был той ответственностью обязанностей, которые ложились на меня. И я с честью их несу и выполняю.

Начало успехов в моей работе и было 14 октября 1932 года.

В нашем отделении секретарем парторганизации или парторгом (не помню) был избран Зоммер Георгий Адольфович, до армии член партии Ленинградской партийной организации. Он и проводил собрание первичной парторганизации, на котором решался вопрос о приеме меня в партию. Я готовился и сильно волновался. На собрании была доложена моя автобиография, то есть вкратце то, о чем уже мною сказано выше. Было сказано, что я везде активно и успешно выполнял поставленные передо мной задачи, характеристики хорошие, по подготовке один из лучших. Ни о чем меня тогда и не спрашивали, потому что принимали те, кто каждый день бок о бок жил и учился со мной. О чем же спрашивать. Я был единогласно принят, все прошло очень быстро и просто.

Более волнующей была обстановка в политотделе, где утверждался прием и где мне был выдан партийный билет.

Вспоминая 30-ые годы, мне хочется отметить, что в тот период среди не только моих сверстников, но и среди взрослых чувствовалась какая-то особая личная ответственность каждого за все, что делается в стране. Очень многие считали, что чтобы они ни делали, чем бы ни занимались, но от выполнения поставленной им задачи от их труда зависят важные государственные дела.

Вот и я, чувствуя у себя партбилет на груди, гордился тем, что нахожусь теперь в первых рядах, в первых шеренгах борцов за светлое будущее нашей страны. С волнением не раз доставал партбилет и, посматривая на него, думал о задачах, которые передо мной стоят, считая их очень важными и что их надо выполнить, как подобает члену партии.

Я считал, что члену партии поручают только важные задачи.

Прием в партию для меня был сильнейшим стимулом успешного окончания школы.

Все обязанности, которые я добровольно принял на себя, я выполнял. И до сих пор с момента вступления в партию взысканий партийных не имел.

Первый полет

22 июля 1932 года

Вторым знаменательным событием, тоже хорошо запомнившимся, был первый полет на самолете. Это было 22 июля 1932 года. Из дневника:

Первый полет на самолете в Оренбургской Школе летнабов

Не так страшен черт, как его малюют — хоть и старая пословица, а тут как раз к месту.

Еще накануне мы знали о том, что нам предстоит первый ознакомительный полет. Стояла прекрасная погода, получив летное обмундирование, планшет с картой и бортжурналом, выкатываем самолеты из ангара и идем на старт. Наша группа у самолета Р-1 №16, состояла из 5 человек, я был вторым по порядку.

Сидя на старте, я раздумывал, какое же впечатление дает мне этот полет. Мне казалось, что будет нечто подобное аттракционам ленинградского нардома — его аэропланам и американским горам, что будут такие же резкие подъемы и спуски. А, принимая во внимание разницу высот полета и американских гор, то будешь чувствовать себя совершенно висящим в воздухе, поэтому нужно крепко привязаться и держаться, чтобы не быть выкинутым из кабины.

Когда первый отлетал, и я забрался в кабину, то первым делом прикрепился к месту ремнями, идущими через плечо. Когда летчик спросил меня о готовности, я ответил: «Готов», тогда он поднял руку и… взмах белого флажка стартера, полный газ и самолет дрогнув начинает быстро развивать скорость. Когда мотор увеличил обороты появился сильный шум и сильная струя воздуха с силой бьющая в лицо, если чуть высунешь голову. Я крепко держась за кабины ждал чего-то особенного стараясь определить момент отрыва самолета от земли. Ничего сверхъестественного не случилось. Самолет чуть-чуть пробежав уже принял положение полета, т.е. хвост оторвался от земли и чем дальше он катался, тем более плавней было его движение, ибо давление на колеса становилось меньше и меньше. Так мне и не удалось определить момент отрыва, слишком незаметно он произошел. Все это произошло в течение нескольких секунд. При пробеге по земле, около самолета видишь под собой только быстро несущуюся землю и набор высоты, если не пользуешься соответствующим прибором, видишь и определяешь по бегу земных предметов, которые все замедляют и замедляют свой бег, становясь одновременно все меньше и меньше. Предельная высота этого полета была 800 метров (мт) откуда очень хорошо и ясно была видима земля со всеми деталями. Даже на такой высоте впечатление получается, что самолет стоит на месте, а земля медленно, медленно движется, а на высоте 4000 (мт) метров говорит летчик, кажется, что будто бы висишь на одном месте.

Итак, взлет оставил очень приятное ощущение — сидящего в кабине, слегка прижимает к спинке и самочувствие самое прекрасное.

Задание заключалось в том, чтобы мы, сравнивая местность с картой, показали летчику, где находится аэродром, реки Урал и Сакмара, железнодорожные мосты, вокзал Оренбургский и пр. Записать высоту и скорость полета. Кроме того, летчик все время должен вести наблюдение через зеркало за летнабом, чтобы сделать заключение, как я чувствую себя в воздухе.

Чем дальше, тем становится интереснее, что называется, вхожу во вкус. Например, какой интересный вид представляется сверху, глядя на землю, при чем зрелище куда красивей того, когда смотришь на Ленинград с вышки Исаакиевского собора, это мое мнение позднее подтвердилось, когда я летал над Ленинградом.

Летчик сделал над Оренбургом восьмерку очень крутую, держа самолет почти боком, затем выправив самолет спрашивает, где находится аэродром, не растерялся ли, дескать. Я же ориентировки не терял, наоборот, с интересом следил, как земля вертится. Когда летишь по прямой, то не чувствуешь ничего особенного, совершенно не ощущаешь, что ты с громадной скоростью куда-то движешься, а сидишь как в глубоком кресле на земле, только смотря вправо, влево, назад видишь недалеко от себя необычную пустоту; если же не смотришь на землю, а только на самолет, то он кажется неподвижным, ибо его скорости относительно воздушных масс не видно. О движении не дает забывать только беспрерывный шум мотора и встречная струя воздуха. Вот только при поворотах, в особенности — крутых или горках, то есть когда самолет попадает в небольшую воздушную ямочку, если можно так выразить, то до некоторой степени напоминает американские горы. А ощущение при поворотах можно еще сравнить с трамваем, когда он на быстром ходу делает поворот, то стоящие чуть не падают, также и тут, только сидя, поэтому стоит наклониться в сторону поворота и неприятность в большей своей степени этим аннулируется. Затем характерно, что смотря на землю нисколько не кружится голова и никак себе не можешь представить, что забрался на такую «головокружительную» высоту, гораздо больше щекочет нервы и как-то более жутко находиться на вышке Исаакиевского собора. Покружив еще над аэродромом, где великолепно видны ангары, самолеты на старте, стройный ряд наших палаток в лагере, летчик направил самолет на посадку. Говорили и говорят, что это самый неприятный момент. Я бы сказал, наоборот, или это объясняется нашими отличными летчиками, которых один другого лучше — не знаю, но так или иначе, а факт, что при посадке чувствуешь себя совсем не скверно. Это первое мое впечатление от посадки не изменилось в будущем, когда мне приходилось садиться в пургу, когда ничего не было видно, при вынужденной посадке с остановленными моторами. Опору в кабине чувствуешь великолепно, а раз еще привязан ремнями, то и совершенно спокоен, что не вылетишь; чувствуешь, какую-то особую легкость как будто вот-вот сам полетишь, не чувствуешь тяжести своего тела, как на земле. Очень приятное ощущение. Есть только один недостаток, вернее, неудобство самолета — это задувание ветра в кабину летнаба, мешающее работать в воздухе и кроме того шум мотора. Все это превращается в единый гул, к которому, правда, быстро привыкаешь, но спустившись на землю ощущаешь в течение минут 20 небольшую глухоту, потом совершенно проходящую. Это сказывается еще и из-за разности давления атмосферы на земле и на высоте. Отвязавшись и вылезая из кабины я подумал, что незачем было привязываться. Между прочим, привязывание обязательно по инструкции, в дальнейших своих полетах я привязывался очень редко и позднее уж понял, чем вызвана эта вещь. Дело оказывается в том, что при авариях будучи привязанным часто удается оставаться невредимым, ибо устройство кабины таково, что до нее катастрофа доходит в последнюю очередь. Кроме этого необходимо привязываться при выполнении высшего пилотажа. Итак, мой первый полет был закончен, продолжительность его была всего 15 минут.

Первое, что мне пришло в голову на земле после посадки — это некоторая неудовлетворенность слишком быстрой посадкой и кратковременностью полета. Второе, что совсем не нужно быть героем, чтобы летать на самолете, а вполне доступно даже такому рядовому человеку, как я или я, может быть, — герой?!

1932 г.

Этим полетом я был покорен. Ведь человек взобравшийся на гору и обозревающий с высоты все, что находится внизу, чувствует себе «на высоте положения», а тут забравшись выше любой горы это чувство умножается. Находясь около любой возвышенности для человека естественно стремление подняться на нее, чтобы побольше увидеть вокруг. Я теперь могу себе представить состояние космонавтов, когда им представляется возможность видеть землю, находясь от нее за сотни километров.

Итак, 22 июля 1932 года, именно с этого дня я и полюбил свою новую профессию летчика-наблюдателя, а позднее штурмана.

Окончание школы

Это было тоже знаменательным событием и, конечно, запомнилось. Декабрь 1932 года, число не помню. Все слушатели-курсанты были выстроены в зале, появилось начальство, и нам зачитали приказ о присвоении звания летчик-наблюдатель и кто куда назначен. Я назначался преподавателем по бомбометанию 7 авиационной школы пилотов Московского Военного Округа в городе Серпухов.

Новые знаки различия были куплены заранее, нарукавная птица, петлицы и прочие. Срочно все пришивается, и мы гордые своим новым положением группами гуляем по городу. Обмундирование было выдано новое, что также отразилось на нашем внешнем виде.

Вскоре начался разъезд по местам будущей службы. Поезда в Оренбурге были проходящими, поэтому уезжали не все сразу, а по несколько человек в день.

На Москву мы уезжали почти последними, и не могу без улыбки вспомнить эти последние оренбургские дни, когда в нашей столовой нам пришлось обслуживать себя самим, так как все официантки были разобраны курсантами и увезены.

Я уезжал одним поездом с Федей Овчинниковым — москвичом.

Должен признать, что, несмотря на короткий шестимесячный срок обучения в школе, много хорошего, получено в ней. Когда мы оказались в вагоне и двинулись в путь, то все с облегчением вздохнули, почувствовав себя на свободе. Ибо за прошедшие шесть месяцев нам так крепко досталось, что мы были несказанно рады окончанию учебы.

Служба в Серпухове

Приехав в Москву, отправились на квартиру к родителям Феди Овчинникова в Сокольники.

День погуляли в Москве, я у них переночевал, а на другой день был в Серпухове.

7 школа пилотов располагалась на берегу реки Оки, на окраине города. Имела два аэродрома на том и другом берегах реки.

В школе удивились моему прибытию, так как предстояло расформирование школы, выпуск пилотов уже был произведен, нового набора не было, в школе оставался только постоянный состав.

Твердого расписания занятий и вообще работы не было. Занимались кто чем хотел, устраивали летные тренинги. В штате школы меня провели на вакантное место начальника спецслужбы, без указания какой. В то время в эскадрильях некоторых летнабов назначали по совместительству на должности начальников службы по вооружению, связи, химической, аэронавигационной, стрелковой. Одним из них стал и я. Для меня это было не плохо, оклад денежного довольствия был побольше.

Пребывание в Серпухове длилось недолго и запомнилось только введением по приказу Наркомвоенмора Ворошилова бесплатных горячих завтраков для летного состава. Названы они были Ворошиловскими. К введению этих завтраков привело то обстоятельство, что многие из летного состава, а особенно холостяки, по разным причинам вылетали без завтрака, а это сказывалось в полете и могло, да и приводило к летным происшествиям. Позднее, в авиации было организовано ежедневное бесплатное трехразовое питание, потому что, как выяснилось, в домашних условиях очень трудно добиться соответствующего летной работе питания, как по количеству, так и по качеству.

Теперь каждый рабочий день начинался с Ворошиловского завтрака.

В марте месяце 1933 года, то есть спустя два с небольшим месяца мне было приказано явиться в Управление кадров Военно-воздушных сил в Москву.

По прибытии туда мне объявили, что 7 школа расформирована, вакантных должностей преподавателей по бомбометанию в других школах пилотов нет, и поэтому предлагается мне ехать в строевую часть.

Я был очень рад этому и попросил по прежним мотивам место поближе к Ленинграду. Предложили Кречевицы — в Крейсерскую эскадрилью. Я сказал: «Спасибо.»

Он отдал распоряжение (он — это тот, кто меня принимал) и мне вскоре выдали предписание явиться в Кречевицы.

Узнав, где это место находится, решил ехать через Ленинград, так как хотелось заодно навестить родителей, показавшись им в новом костюме и в новой должности.

Вернувшись в гарнизон я быстро оформил свои дела, а сделать это было очень легко, я еще не успел ничего приобрести, жил в общежитии с одним чемоданчиком. В Москве зашел к Овчинниковым, узнал, что Федя уже уехал к месту своей Службы, не помню уж, куда он был назначен.

Навестив своих родителей, выехал в Кречевицы одним из двух путей: первый с Витебского вокзала поездом через Пушкин в Новгород, а оттуда местным рабочим поездом до Кречевич и второй с Московского вокзала поездом до ст. Волхов по Октябрьской железной дороге, затем до Кречевиц на пароходе по реке Волхов.

Летом все предпочитали всегда второй путь и я тоже…

Итак, я в Кречевицах… 18 км. от Новгорода на берегу реки Волхов в Ленинградском военном округе.

Кречевицы

Апрель месяц, 1933-й год, весна. Начинается мой кречевицкий период службы в авиации длившийся по май месяц 1938 года, то есть 5 лет. Эти годы самые лучшие в моей жизни и не только моей, а и моей семьи.

К этому выводу мы пришли с женой в шестидесятых годах, оглядываясь на свой пройденный жизненный путь.

Прибыв в Кречевицы, являюсь по назначению к командиру 1-ой Крейсерской авиаэскадрильи Богородецкому К. А., ныне генерал-лейтенат авиации в запасе, а тогда в петлицах у него был ромбик.

В эскадрильи было 2 отряда, командирами Королев и Кретов. Эскадрилья была в стадии формирования.

Богородецкий подробно расспросил, кто я, откуда, какая подготовка, просмотрел все документы. В конце беседы принял решение и объявил мне, что я назначаюсь штурманом 1-го отряда, где командиром Королев. Но, сказал он, пока штурман, мой Орлов на учебе, будете летать со мной. Так я, сперва фактически, а потом и юридически по приказу, стал флаг-турманом первой крейсерской эскадрильи 3 авиабригады Ленинградского военного округа.

В дальнейшем Орлов приезжал на некоторое время и летал с командиром отряда Кретовым, а после учебы стал тыловым работником, в эскадрилью не вернулся. Ныне он генерал-майор запаса. Я же летал и с Королевым и с Богородецким.

Для житья-бытья получил отдельную комнату в 8 кв. метров, кровать, стол и 2 стула. Получил дрова, так как в комнате было печное отопление. Вот и началось в Кречевицах мое самостоятельное существование.

К этому времени в эскадрилье уже был установлен твердый распорядок дня, по расписанию, был расписан по времени весь день. Каждая неделя делилась на дни летной и наземной подготовки. Занятия и полеты проводил руководящий состав, в частности полеты комэск и командиры отрядов, наземные занятия, кроме них начальники служб. Навигационной и бомбардировочной подготовкой руководил я.

Классами служили комнаты в домике, предназначенном для предполетной подготовки летного состава. Имелись также в гарнизоне бригадные классы, которые предоставлялись по графику и нашей эскадрилье, том были большие тренажеры, которые не разместишь в летном здании.

Полигон для стрельбы и бомбометания предоставлялся эскадрильям тоже по графику в определенные дни.

Гарнизон в целом был размещен на базе Аракчеевских казарм, построенных еще при Павле I. Высокие, мощные, трехэтажные, казармы были использованы для разных целей, а вокруг они постепенно обрастали новыми жилыми домами и для служб быта: дом офицеров, столовая, магазин, парикмахерская, баня и т. д. и т. п. В центре находился хороший плац, который использовали под стадион.

Гарнизон был очень благоустроенный, огороженный, охраняемый, закрытый для посторонних вход для всех по пропускам был он настолько большим территориально и по количеству служащих в нем, что абсолютно не чувствовалось какой-либо изоляции от населения.

В чем же заключались мои обязанности, какие функции выполняет штурман, что это за должность в авиации. Многим непосвященным непонятно. Постараюсь объяснить.

О высоком значении должности штурмана говорят положение ее в авиации и присвоенные ей знаки различия, только на одну ступень ниже соответствующего командира.

В те времена командный и начальствующий состав делился на младший, средний, старший и высший. Каждому из них соответствовали определенные знаки различия: младшему треугольники, среднему — квадраты, старшему — прямоугольники («шпалы»), высшему — ромбы.

Назначенный штурманом отряда я одел в петлицу одну «шпалу» и стал относиться к старшему комначсоставу категории К-7. И это сразу-то, вскоре после окончания школы. И понятно, что я немного возгордился этим, но работой и службой моей были довольны, как начальники, так и подчиненные.

Что же за должность штурман?

Многим понятна эта должность в морском флоте. Это моряк, который ведет счисление пути, в каждую минуту он должен знать местонахождение своего корабля, отлично знать карты, лоции, чтобы провести корабль на достаточной глубине. Его место в штурманской рубке корабля, где находятся все карты и приборы, контролирующие движения судна.

Ну, а штурман воздушного флота?

Он также должен вести счисление пути своего корабля, своего самолета и не случайно, что самолеты стали называть кораблями, лайнерами, а воздух — небо — пятым океаном. Штурман и должен провести самолет в этом пятом океане к намеченной цели, используя для этого все имеющиеся средства.

В гражданской авиации, где полеты производятся по одним и тем же маршрутам, трассам, хорошо теперь обеспеченных всевозможными техническими средствами (радио-локаторы, приводные станции) роль штурмана чаще всего возлагается на второго пилота, но на лайнерах штурман пока остается.

В истребительной авиации летчик выполняет одновременно и функции штурмана, но цель его, как правило, воздушная и найти ее и выполнить полет во многом помогает сейчас земля. Качество штурманской подготовки летчика-истребителя заключается не только в умении точно вести исчисление пути, но и в умении быстро восстановить ориентировку после воздушного боя, то есть определить свое местонахождение.

Штурман эскадрильи или отряда при полете в составе всего подразделения является ведущим штурманом и отвечает за точность полета всего состава эскадрильи или отряда, вот почему штурман еще имел приставку и назывался флаг-штурман. Он нес ответственность за подготовку каждого экипажа своего подразделения в штурманском отношении.

Наиболее просто разницу между летчиком и штурманом я определял так: «Летчик — это шофер такси, обе руки которого заняты управлением, а внимание сосредоточено на безопасности движения. Штурман же это пассажир, который с картой в руке следит за маршрутом следования и указывает шоферу путь, где повернуть, куда ехать.

Появление этой должности было вызвано со все усложняющейся авиационной техникой, более сложными условиями современных полетов, все увеличивающимся наличием на самолете самых различных приборов, особенно на больших тяжелых самолетах.

Кроме того, в боевых условиях на военного штурмана возлагается бомбометание, стрельба, фотографирование, разведка.

Мне моя специальность очень понравилась и нравилась всю жизнь.

Летать в Кречевицах пришлось на самолете Р-6. Учился в школе на самолете Р-1, в школе пилотов летал на Р-5, тип самолета на котором спасли Челюскинцев и летчики на которых стали первыми Героями Советского Союза.

Р-6, в отличие от Р-1 и Р-5 был монопланом с двумя двигателями, кабина штурмана находилась впереди с отличным обзором всей передней полусферы. Летать на нем штурману было одно удовольствие.

Прежде чем рассказывать дальше о Кречевицской жизни, хочу прежде остановиться на том, почему я назвал его самым лучшем и счастливейшим периодом нашей жизни.

В романе «Заноза» писательница Л. Обухова пишет, что:

«…понятие о счастье весьма расплывчато. Сюда входит и минимум благосостояния (действительно, если негде ночевать, ничего на себя одеть, если ты голоден, то уж счастливым себя никак не почувствуешь!), и обладание тем, кого любишь (я и Дуся) и справедливое социальное устройство вокруг.

Однако все это вместе взятое может еще и не быть счастьем, а только условием его.

Счастье — это с полным напряжением сил делать то, что хочешь и что должен делать».

В скобках это мои комментарии, а что касается условий для счастья, то у нас их было даже больше, чем считает Л. Обухова. Во всяком случае, с ней я согласен.

Что мы имели?

— Благоприятные материальные условия моего содержания хватало на всю семью (я состоял на денежном, вещевом и продуктовом довольствии), имел квартиру в две комнаты, хотя и не отдельную, имел обстановку, хотя и казенную. В целом, мы жили вполне самостоятельно.

— В этот период мы с Дусей полюбили друг друга, поженились и стали жить вместе.

— Были в это время молодыми, полными сил и здоровья, мне было 25—30 лет, а Дусе 22—27.

— У нас родилась первая дочь Лида, желанная, мы и хотели дочь.

— Нас окружали такие же молодые, веселые, дружные семьи. Имели много друзей.

— Отличные природные условия гарнизона — на берегу реки Волхов.

— Хорошо поставленное культобслуживание — дом офицеров со спорт-залом, кино, постановки, концерты регулярно, спортигры по желанию, спортсоревнования, экскурсии в Новгород, на лодках по Волхову (была своя лодочная станция), купание летом в реке и прочие.

— У меня интересная любимая работа, правда, вот у Дуси только любимая семья, но и она постепенно втянулась в общественную работу, которая очень высоко оценивалась командованием.

Как же не быть счастливым в таких условиях? Но, мне кажется, что счастье это не беспрерывное состояние, в жизни, как бы она ни была хороша, происходит чередование приятных и неприятных вещей, интересных и тяжелых событий, поэтому правильней считать так, — сколько счастливых дней прожито в этот период. Ответ один — абсолютное большинство, а в целом этот период, счастливый по-нашему, имел и очень тяжелые дни, так, например, — 30 июня 1934 года, умер мой отец, пережить это было нелегко, в тяжелое это время сильно облегчила положение, помогла перенести утрату моя будущая жена Дуся.

Расскажу о жизни в Кречевицах поподробнее, и если смогу по порядку.

Приехав в конце марта в Кречевицы, после представления командованию я получил комнату в 8 метров, с небольшой казенной обстановкой, состоявшей из кровати, стола и двух стульев, получил летное обмундирование и приступил к работе.

Сил и энергии было много, дома делать одному было почти нечего (телевизоров еще не было, радиоприемники было трудно достать) и я стал увлеченно овладевать своей специальностью. Готовился как следует к проведению занятий с летным составом отряда, что входило в мои обязанности, а немного позднее после работы проводил занятия по русскому языку и математике с военнослужащими эскадрильи. Был тогда соответствующий приказ о повышении уровня общего образования в армии. Этим еще я и подрабатывал, так как эти уроки оплачивались дополнительно.

А все остальное свое свободное время посвятил спорту. Занимался греблей, легкой атлетикой и волейболом. Постепенно я вошел в сборную команду гарнизона.

Первый прыжок с парашютом с самолета

Ленинградская область Новгородский район Кречевицы

В 1933 году совершаю первый прыжок с парашютом с самолета. Вывозил летчик Филогриевский на самолете Р-5. впечатлений масса.

Из дневника:

7 июля 1933 года

1933 год является годом начала массовых парашютных прыжков с самолета, охвативших не только наши ВВС, но и гражданскую общественность и принимающих все больших размах.

У нас в части, благодаря имеющемуся опытному инструктору прыжки были начаты с большим охватом состава, почти первой. Желающих было очень много, и у инструктора имелся длинный список желающих. Наконец, и я дождался своей очереди. Как и при первом полете на самолете, так и тут я был прямо-таки огорошен теми неожиданными ощущениями, которые получил при прыжке и тем громадным несоответствием с предполагаемым ощущением, о котором я думал до прыжка. Постараюсь по порядку описать, как происходил прыжок и то впечатление, до сих пор незабываемое, которое осталось у меня от этого прыжка.

Прежде всего, в день прыжка происходил медосмотр — это обязательное требование к прыгунам. Врач интересовался главным образом работой сердца. Измерив пульс в начале, потребовал сделать 15 приседаний, после чего опять считал удары пульса. Результаты были такие: до приседания — 80, после — 104. Перед прыжком, в особенности, перед первым — человек чаще всего находится в возбужденном состоянии, и иногда в таком, что его нельзя допустить к прыжку, например, если после приседаний число ударов пульса будет больше 120. И, само собой разумеется, если человек болен чем-нибудь, например, пороком сердца и пр. Мое сердце было в пределах нормы, и врач занес меня в список допущенных к прыжкам. Все допущенные к совершению парашютного прыжка, а таковых было в тот день 14 человек, отправились в парашютную комнату, где инструктор сделал подробный инструктаж; пользуясь ремнями, подвязанными к балке, такими же какие имеет каждый парашют, лично показал, что надо делать в воздухе, как управлять парашютом. Затем сказал, чтоб мы взяли свои парашюты. Свои потому, что накануне мы занимались укладкой и кто сам не умел, то присутствовал, это делается, как правило, и дает каждому уверенность в своем парашюте и отсутствие сомнений в том, откроется или нет он в воздухе.

Придя на аэродром и подойдя к самолету, а нам предстояло прыгать с Р-5, инструктор опять собрал всех и здесь инструктировал уже не о том, как лететь с парашютом, а как садиться в кабину, как вылезать из нее, что при этом нужно не забывать, как стоять вне кабины, как отрываться от самолета, и когда раскрывать парашют. Когда самолет был готов, отправились на старт. Я был двенадцатым на очереди. Пока один за одним {моими товарищами} совершались прыжки, я чувствовал некоторую приподнятость, но которая все время постепенно ослабевала. Наконец, и я надеваю свой тренировочный парашют — начинаю чувствовать некоторую возбужденность, залезаю в кабину, где уже сидит инструктор. Внешне я вполне владею собой, внутренне же целиком овладел собой, когда мы начали, уже после взлета, набирать высоту. Сижу спокойно, пока самолет не вышел на прямую над аэродромом против ветра. Прыжки производятся с таким расчетом, чтобы приземление было ближе к центру аэродрома или, уж во всяком случае, на аэродроме, поэтому мы уже пролетели половину аэродрома, когда летчик сбавил обороты мотора, этим он уменьшил скорость самолета и задувание встречной струи воздуха. Инструктор в это время говорит: «Вылезай». Вот это и был самый и наиболее чувствительный момент для самосознания. Когда вылезаешь, то уже чувствуешь меньше опоры, да и в первый момент кажется, что кто-то толкает тебя, это делает струя воздуха — к ней быстро привыкаешь, так как при маленькой скорости она не такая сильная. Кроме этого действует взгляд вниз и неохота уже расставаться с самолетом. Чтобы овладеть собой, даже это не совсем верно, ибо самообладание я и не терял, а просто еще не зная, как отнесется мой организм к прыжку решил излишне не рисковать и не перегружать его, то есть, проще говоря, перестал смотреть на землю. Это как-то сразу успокоило меня и придало большую уверенность во всех движениях. Осторожно, чтобы не зацепить и не распустить парашют на самолете, вылезаю из кабины, становлюсь сперва на верхнюю подножку на борту самолета, затем на нижнюю, и переношу вторую ногу на плоскость. Когда я уже прочно стоял одной ногой на плоскости, другой на нижней подножке, инструктор давал последние наставления, чтобы сразу парашют не открывал, а то можно зацепиться за хвостовое оперение самолета и тогда и мне, и самолету может быть «капут». Затем сделал последние приготовления, которые заключались в следующем, во-первых, встал лицом вперед, повернувшись вполоборота к летчику, во-вторых, раньше я стоял на ступнях ног, а теперь стал держаться только на одних носках. Это делается для избежания несчастных случаев. Были примеры, когда прыгуны, далеко продвинув ступню в подножке, после отрыва повисали на ноге, после чего у одного вывихнуло ногу, а у другого сапог остался на подножке, и он приземлился босой ногой — получил растяжение жил. И третье, сделанное, конечно, до второго — это держишься за борт кабины левой рукой, а правой берешься за кольцо и для прочности еще одеваешь резинку на руку, чтобы не соскочила с кольца. Когда все было готово, жду сигнала инструктора, успеваю посмотреть на высотомер у летчика — показывает — 600 метров. Прошло несколько секунд, вдруг слышу: «Прыгай!», тогда я отпускаю левую руку, и… не чувствуя, что полетел куда-то в пропасть, а наоборот, простояв несколько мгновений, как будто кем-то поддерживаемый начинаю плавно отклоняться на левый бок. Поддерживает, оказывается, струя воздуха и инерция, которую тело получило от самолета. Все это, конечно, произошло быстро, но этой-то быстроты и не ощущаешь. «Дух не захватило», как думал я вначале и вполне сознательно продолжаю крепко прижимать правую руку с зажатым в ней кольцом к левой стороне груди. Чувствую, именно чувствую, боязнь преждевременно дернуть за кольцо, чтобы преждевременно не открыть парашют. Вначале хотел было считать: раз, два, три и так далее, чтобы определить момент, когда можно открыть парашют, так как мне думалось, что начну терять сознание, но пораженный первыми ощущениями я прекратил счет, успев произнести только раз, два… И что особенно меня поразило при дальнейшем падении — это нежелание открывать парашют, а продолжать свободное падение настолько это необычное, и не показавшееся мне тогда опасным, наслаждение. О той громадной скорости падения, с которой летишь, не открывая парашют, чувствуешь очень смутное впечатление, тем более, что чем больше продолжаешь лететь, то получается обратное впечатление, кажется, замедляешь падение. Это представление получается, оказывается, от сопротивления воздуха, чем дольше летишь, тем больше увеличивается сопротивление, пока не достигнет того момента, когда оно будет равно весу человека, тогда падение будет происходить с одной и той же постоянной скоростью. Отсюда и возможность прыгать с больших высот и отсутствие опасения выдержит ли парашют или нет.

Я же в тот момент чувствовал только, что очень приятно так свободно падать, как-будто тебя кто-то поддерживает. Между тем из бокового положения я уже очутился вниз головой и стал прекрасно различать землю, с быстро-увеличивающимися постройками, начинало меня медленно вращать, показывая моим взорам землю во всех направлениях. Тут я резким движением правой руки, выдернул кольцо. Вдруг, как дернет меня. Это дергание ни с чем даже сравнить не могу, но представить себе можно. Летел я уже со скоростью примерно 45 метров в секунду (если ошибся, то не на много) и в друг на таком ходу остановка, да еще из положения вниз головой переходишь в обратное. Бледное сравнение может быть с трамваем, резко остановленным на полном ходу, но ведь у трамвая скорость-то 4—5 метров в секунду.

От такого рывка я думал, что у меня все перевернулось внутри, но быстро придя в себя и получив способность чувствовать я вижу, что цел, чувствую только небольшую боль в плечах у шеи, в руке же продолжаю держать выдернутое кольцо, которое, кстати, некоторые теряют в этот момент, то есть рывка. С момента, когда я выдернул кольцо, до раскрытия парашюта ничего не могу вспомнить, хотя мозг при совершении прыжка работает очень быстро, и в эти доли секунды мог бы чего-нибудь запечатлеть. Отлично только помню, что во все время до раскрытия мне ни разу не пришло в голову сомнение — раскроется ли он или нет. Или оттого, что я сам его укладывал, или просто был захвачен необыкновенными ощущениями — не берусь судить, но это так. Освоившись в воздухе после «встряски», продолжаю поражаться: во-первых, тем, что наступила совершенная тишина, резко противоположная тому свисту и шуму, который был при свободном падении, да даже и не тишина, а просто тихо, так как с земли слышны голоса, стук работающих людей и прочее, так бывает иногда, где-нибудь за городом, вечером, когда совершенно нет ветра — полный штиль, и нигде нет заводов, трамваев, автомобилей и прочих вещей, производящих шум. А во-вторых, наблюдение за землей, находясь высоко над ней тоже очень интересно, жаль, что я никогда не подымался на аэростате.

Но наслаждаться было некогда — приближалась земля — надо приготовиться. Первым делом, чтобы освободить руки привязываю кольцо к стропам, затем поправляю лямки, чтобы принять сидячее положение. Теперь остается только развернуться по ветру. Это необходимо, чтобы приземление получилось лицом в направлении движения, а последнее является направлением куда дует ветер. Что смягчает удар при соприкосновении с землей, в противном случае можно упасть на спину и сильно удариться головой, а это грозит неприятными последствиями. Итак, мне надо развернуться по ветру, для этого сперва определяю, куда меня несет, это очень прост: стоит только внимательно посмотреть на землю — куда бегут земные предметы и нужно добиться, чтобы двигались они строго тебе навстречу. Достигается это при помощи строп, взяв их над головой с двух сторон руками, если поворот нужен влево, то левая рука с внешней стороны, если вправо, то наоборот. Только я успел это сделать, как встретился с землей, успев однако ноги соединить вместе, что предотвращает вывихи или растяжение жил. Удар был не очень силен, примерно, как прыжок с возвышения метра в два на твердый грунт. После приземления парашют все еще надутый ветром продолжало нести, благодаря чему я сразу же был поднят на ноги. Чтобы избежать неприятности быть протащенным по земле, а при сильном ветре просто волочиться за парашютом, я упал на левый бок, как падают для заряжания винтовки, и сразу же потянув за верхние стропы, заставил парашют сложиться.

К этому времени ко мне подъехал автомобиль санчасти с врачом и укладчиками. Первый подбежал ко мне, когда я уже освободившись от парашюта, стоял на земле, последние же стали укладывать парашют. Первые слова врача были: «Что с тобой случилось в воздухе?» Я этого вопроса совсем не понял: «Как что?» — не пойму. «А зачем ты так затянул?» — поясняет он мне. Оказывается, у меня был действительно затяжной прыжок и не раскрывая парашюта я летел около 300 метров, чем я страшно перепугал всех бывших на старте. Высота 600 метров считается минимальной для обыкновенных прыжков, обеспечивающих безопасность, а затяжным надо прыгать с высоты не ниже 1000 метров. Врач сразу между вопросами проверил мой пульс. Число ударов было для меня поразительно, а именно 160 ударов, врач говорит — нормально. Пределом, когда уже человек впадает в обморок, являются 180—200 ударов в минуту. Кроме того чувствую себя мокрым — сильно ударило в пот. Очевидно, если дух был силен, то физические данные проявили некоторую слабость, но я никогда не забуду того, как будто бы беспричинного чувства радости после прыжка, той бурной жизнерадостности, энергии, веселости, которая меня охватила. Я прямо ног под собой не чувствовал — все время улыбался, старался со всеми поделиться впечатлениями и тому подобное нелепое поведение, которое наблюдается у всех прыгавших, даже людей старшего возраста. Это, оказывается, естественное явление — обратная реакция после чрезвычайно сильного напряжения на весь организм, в особенности, на нервную систему.

На другой день я получил парашютный значок и удостоверение о том, что мною 7 июля 1933 года действительно оставлен самолет Р-5 на высоте 600 метров.

Память об этом незабываемом впечатлении первого прыжка будет всегда жить со мной.

5 декабря 1934 года

Фамилия летчика-инструктора, который вывозил меня на первый прыжок — Филогриевский — позднее с ним мы не раз встречались.

Последний раз виделись в 1967 году на встрече ветеранов Кречевицкой бригады.

За успешную работу в 1933 году я был премирован велосипедом, получил звание штурмана отряда, категорию К-7. В петлицы одел «шпалу».

Из дневника:

За 1933 год, за ударное выполнение своих обязательств премирован велосипедом, и получил звание штурмана отряда К-7, за 1934 год премирован поездкой по СССР.

Дни участия в воздушном параде в Москве 1 мая 1934 года

В 1934 году впервые принимаю участие в воздушном параде в Москве 1 мая.

Этому предшествовал конкурс на лучшие экипажи в округе, тщательная подготовка.

Подготовка, перелет, пребывание в Москве было, конечно, захватывающим, интересным, все дни были насыщены массой впечатлений. Личный состав работал с подъемом.

Из дневника:

23 апреля — 5 мая 1934 года

Это было политическое, громадного внутреннего и международного значения, событие.

Одновременно являясь проверкой нашей боеготовности в деле укрепления обороноспособности нашей великой родины. И вместе с этим давало возможность нам после долгого пребывания в своей глуши, посетить красную столицу со всеми ее прелестями.

Отсюда уже можно себе представить тот энтузиазм и ту борьбу за право участвовать в этом параде, которые появились у нашего личного состава. И кроме того, были еще два условия, заставившие нас крепко поработать. Первое — это почти никто еще не бывал в столь дальнем перелете, исключая старый летный состав, второе — наши самолеты в то время были изношенные, старые, почти после каждого полета требовали ремонта.

Да забыл еще один момент — этот парад был завершающим в объявленном смотре — конкурсе на лучший экипаж в нашем Ленинградском округе.

После предварительного смотра нашего хождения строем в воздухе помкомвойсками т. Лопатиным, мы наконец, 23 апреля прилетели в Москву, полет был продолжительностью 3 часа 41 минуту. Это от взлета до посадки, а прилетели в Москву за 3 часа. Я был на ведущем корабле командира эскадрильи, за флаг-штурмана эскадрильи. Никаких приключений не случилось, прилетели все полностью, посадку произвели на Центральном аэродроме. Сверху было видно, что почти весь аэродром был заставлен самолетами разных систем, тут же были и 5 самолетов Турции Бреге XIX. Поместили нас в гостиницу, только что отстроенную и очень хорошую. Питание на аэродроме в столовой тоже прекрасное. Мы были назначены во флагманскую группу. До 1 мая были два тренировочных полета, остальное время утром подчищали свои машины, а по вечерам знакомились с Москвой. Я побывал 4 раза в Большом театре. Слушал оперы «Кармен», «Евгений Онегин», «Князь Игорь» и симфонический концерт с участием Сливицкого. Незабываемое впечатление оставила опера «Князь Игорь» прекрасными артистами, размахом постановки, богатейшими костюмами и отличнейшей декорацией и световыми эффектами, в особенности пожара. В эти дни мне столица очень понравилась, за последние годы она так изменилась, что некоторых мест прямо не узнать. Наконец, настало 1 мая. Приехали на аэродром рано, там узнали, что над Красной площадью нужно быть в 12 часов 15 минут с таим расчетом, чтобы подоспеть, когда будут проходить танки и подходить на площадь рабочие колонны демонстрантов. Еще не было 10 часов, как мы уже устанавливали свои машины на старте. Р-5, которых было больше 300-штук встали ровными рядами по 30 штук, что было очень внушительно и очень красиво рассматривать, как с земли, так и с воздуха. Мы стояли с левого фланга.

По очень четко составленному плану для каждой части было рассчитано свое время взлета, место в строю, время и порядок посадки. Впереди на ТБ-3 флагманском Алксцис, затем турки, опять ТБ-3, по бокам мы на Р-6 и дальше 9-ками ТБ-3=158 штук, ТБ-1 = 200, Р-5 = 300, И-5 = 120 и т. д. Завершали парад ТБ-4 с двумя И-4 по бокам, и сзади всех километров на 20 фигурировали в воздухе новые И-14. Всего было около 700—800 машин.

Наше место было следующим (см. рисунок).

Т ТБ-3 — Алксцис

Т

Т Т — Звено турецких самолетов

Т
Т Т ТБ-3
Т Т — Я

Т Т Дубяго Т Т — Мы

Т
Т Т
Т Т
Т Т ТБ-3 Т Т

и т. д.

После взлета мы шли далеко за Клин и развернувшись на курс на Красную площадь давали возможность пристроиться к нам всем остальным. Пролетая над окрестностями Москвы, мы видели везде со всех сторон двигающихся демонстрантов со знаменами к центру Москвы. Я пробовал затем считать количество машин в воздухе, но сбился. Ровно в 12 часов 17 минут наш самолет двигался по прямой над кремлевской стеной у Мавзолея Ленина. По площади быстро ровными рядами мчались танки; пройдя площадь и развернувшись, чтобы следовать на посадку видел незабываемое зрелище: бесчисленное множества стай стальных птиц, летящих ровными 9-ками. Время пролета всех самолетов составляло 21 минуту, когда последний самолет был над площадью, первый был бы на 60 км. От нее, но… он уже сидел на земле и мы лежа наблюдали, как все они летят и летят. Вот где она — мощь Советского Союза!!!

Затем на автомобиле поехали знакомиться с украшениями праздничной столицы. Вечером узнали, что наш парад понравился Сталину и Ворошилову. При таком количестве самолетов ни одной поломки, аварии и вынужденной посадки — еще бы не понравиться.

4 мы улетели обратно с громадной зарядкой на предстоящую летную учебу.

Перелет завершился так же успешно, без всяких приключений. И после этого парада я целиком и полностью стал уверен не только в мощи СССР, но и в то, что и мы составляем часть ее и такую часть, которая вполне твердо и уверенно выполнить все задачи, которые потребуются от нас в деле обороны нашей славной родины.

И когда экипаж Богорадецкого, в котором состою я, получил первое место в округе по смотру-конкурсу, и премирован посадки — еще омиться се они летят и летят. ний ыми 9-ками. шись, чтобы следовать на посадку видел незабываемое зреаш самолет двигался по прямой над кремлевской стеной у Мавзолея Ленина. странтовли возможность пристроиться к нам всем остальн поездкой по СССР, я очень горд этой наградой, которая как раз и показывает, что мы стоим на одном из первых мест в деле укрепления нашей обороноспособности.

Декабрь, 1934 года

30 июня 1934 года последовала смерть отца. Получив известие, убыл в краткосрочный отпуск на похороны в Ленинград. Похоронили его на Волковом кладбище на Васильевском Острове в Ленинграде.

Полет на самолете Р-6 на продолжительность, на радиус действия

Вскоре по возвращении — в сентябре того же года — эскадрилья производит памятный на всю жизнь полет на полный радиус самолета Р-6.

В то время такой полет являлся в авиации большим достижением.

Полет длился от рассвета до захода солнца.

И взлет, и посадка происходили в сумерках.

Всего в воздухе пробыли 13 часов 6 минут.

Пройденное расстояние составило 2364 км.

Встречали нас с оркестром. С победой в тот же день нас поздравил командующий ВВС округа.

Из дневника:

11 сентября 1934 года

К этому полету мы готовились с энтузиазмом, ибо это было для нас итогом нашей летной подготовки и по существу несколько необычным, из ряда вон выходящим событием. После нескольких дней тщательной подготовки матчасти, которая была уже не та, что на параде, а значительно лучше, карт и, конечно, самих себя. Наконец, настал давно желанный день. Делаем последние приготовления: укладываем полученный запас питания: по 4 плитки шоколаду, 6 бутербродов с мясом, маслом и сыром, яблоки и термос с кисло-сладким чаем. И вот взлет…

Дальше пишу то, что успел записать в полете, в борт журнале.

6.09 утра. Еще солнце не взошло, только что начало светать. Пробежав почти все поле самолет сперва нехотя оторвался, а затем уверенно стал набирать высоту, развернувшись над Новгородом. Идем на ипм, по пути пристраиваются к нам другие самолеты. Далее благодаря тому, что мы находились выше все мы первые в Кречевицах увидели восход солнца. Это был прекрасный символ наступающей мощи СССР, и нас он очень обрадовал, как будто приветствовал с началом столь трудного ответственного задания, порученном нам.

6.17. Ложимся на курс и проходим ИПМ — исходный пункт маршрута (Бронницы).

6.55. Вошли в густой поземный туман, земли совсем не видно.

7.11. Из тумана вынырнул неожиданно Осташков, значит наш курс совершенно точный. V=185км/ч, t=+10о. Самочувствие прелесть. Не болтает — через 42 минуты Ржев, Н=1100 метров.

7.35. Показалась из тумана Волга. Это Ельцы. Навстречу идут облака, снижаемся до 900 метров, стало холодней — температура, t=+5о.

7.47. Получили телеграмму на наш запрос из Ржева: погода по маршруту хорошая, местами облачность на Н=600 метров. Только что ее получили, как показался Ржев строго впереди нас.

7.53. Ржев. Немного холодновато (+4о), прошли над городом, начинает болтать. Идем на Вязьму. Пролетели Сычевку, невольно вспомнил нашего радиста Сычева, который безотказно принимал и передавал радиограммы.

8.10. Скоро и Вязьма.

9.33. Подлетаем к Брянску Р=1200, ясно, видимость хорошая, холодно (+6о), подходят самолеты к нашему и мы показывая образцовый строй проходим над брянским аэродромом. Сам город и Железнодорожный разбросан по берегам реки и состоит как бы из 4-х городов. Видны многие новостройки, в особенности огромный паровозостроительный завод.

10.15. Курс на Харьков Н=1400, стало теплее, t=+8о, ясно, видимость отличная. Ветер изменился и усилился. Подходим к курской аномалии. Самочувствие хорошее. Еще ничего не ел и не хочется.

11.20. пролетаем город Богатый и совсем не богатый, скоро будем в Харькове, ясно, t=+8о, есть по-прежнему не хочу.

12.00. Виден Харьков, пролетаем точно над центром, где величественно стоят вокруг небоскребы, а посредине красивый сквер. Красота! Ворочаемся обратно.

13.00. Уже 7 часов, как мы в воздухе. Ясно, но сильный ветер до 65 км/ч, поднялись до 1500 метров, t=+5о, еще ничего не ел, усталости нет, замерзли только ноги.

14.23. До этого в записи перерыв, было некогда, рассчитав курс, проверив снос, вел машину, пока командир эскадрильи отдыхал и завтракал. Машину еще не могу точно и уверенно водить по прямой. У Брянска переда управление, пролетаем над каким-то громадным строящимся заводом (позднее узнал, что это будущий паровозостроительный гигант). Скушал бутерброд с маслом — пища не подходящая — больше ни пить, ни есть не хочется. Подбалтывает и довольно сильно.

14.37. Опять дал мне вести, но мало только 10 минут, говорит, что полет опытный и нужно точно держать и курсы, и скорость и пр.

15.25. Подлетаем к Вязьме. Сейчас мне хочется уже немножко поспать, глаза сами так и закрываются, но командир вдруг спрашивает: «Сколько от Вязьмы до Москвы и какой курс?» — сразу забыл о сне. Быстро рассчитываю по карте курс, вношу поправки и даю ему. Поворачиваем к Красной столице. Начинаю изучать по карте местность, ибо здесь летим неожиданно и маршрут не изучен.

16.37 Москва. Парадным строем на сомкнуты дистанциях пролетаем до Центрального аэродрома, пролетая по пути над заводом, где родился наш самолет. Разглядываю Москву — вспоминаю первомайский парад, пока не разворачиваем по направлению к дому.

17.45 Лихославль Н=1200, t=+10о. До Лихославля занимался техникой пилотирования. Есть не хочется. Усталости нет. Чувствую себя легко.

18.15 Вижу уже Едрово. Это почти дома, еще 150 километров и задание выполнено. В воздухе уже больше 12 часов. Чувствую некоторую боль в коленях от непрерывного сидения.

18.30 Попробовал пить. Оказывается в термосе очень горячий еще сладкий чай с яблоками, а я то мерз раньше. С удовольствием выпил.

18.43 впереди засверкал Ульмень переливами заходящего солнца. Итак, от восхода до захода солнца мы прогуливаемся по СССР успев посетить целый ряд больших и маленьких городов.

19.07 Еще один коротенький этап от Новоселиц и мы дома. Сигнал «сомкнись» ведущего, то есть нас заставил идущих за нами подойти и, несмотря на 13 часовое пребывание в воздухе, парадным строем на сомкнутые дистанциях снижаемся на бреющий полет. Уже виднеются Кречевицы. Очевидно, нас будут встречать.

19.12 Проходим бреющим над Кречевицами, что показало встречающим об отлично выполненном ответстсвенном задании, и что у нас все в порядке.

19.15 Начинает темнеть, уже везде видны огни. Расходимся на посадку.

19.25 Вот и земля…

Этим заканчивалась запись в борт-журнале во время полета.

Всего пробыли в воздухе без посадки 13 часов 16 минут, пройдено расстояние в 2364 км при средней путевой скорости в 188 км./ч.

«Бродя» по Советскому союзу с рассвета до темноты, мы имели возможность видеть с высоты, как изменилось и изменяется лицо нашей великой родины, с ее перестраивающимися городами, новостройками.

От машин нас сразу на автобусе отвезли в санчасть, где при осмотре оказалось, что я убавился в весе на 2 килограмма, затем отправились в столовую, где неожиданно для нас комбригом был устроен шикарный банкет.

На другой день мы узнали о присланном поздравлении и благодарности за отлично выполненный перелет. А победа была полная, машины с полной боевой нагрузкой наравне с личным составом отлично вышли из испытания. Ни одной вынужденной посадки, ни одной поломки, все в исправности и у людей самочувствие было такое же, как у меня — отличное. И связь работала отлично, даже с Кречевицами почти не прерывалась, только не принят был наш разговор с Харьковым. А сколько команд с нашего корабля было передано и выполнено, об этом и говорят борт-журналы радистов.

В общем это был наш первый и большой вклад в дело укрепления обороны нашей славной страны.

15 ноября 1934 года

В том же 1934 году проводился окружной смотр-конкурс на лучший экипаж округа. Условия конкурса я уже полностью не помню, но могу сказать, что в него входили такие элементы боевой подготовки, как бомбометание, воздушная стрельба, штурманская подготовка, точное время взлета, техника пилотирования, выход на цель точно в назначенное время. Вначале конкурс был проведен в эскадрилье и мой экипаж занял первое место. По результатам был выдвинут на окружной конкурс.

Проводился он в Гатчино, успешно выполнив все показатели, произведя бомбометание с высоты 3000 метров и стрельбу наш экипаж в группе Р-6 занял первое место в округе.

Летчик — командир эскадрильи Богорадецкий Александр Константинович, штурман я, Ганичев Н. Н., стрелок-радист Сычев, а борт-техника фамилию, к сожалению, не помню.

Экипаж был премирован поездкой по Советскому Союзу, но она не состоялась, по-моему, просто потому, что по обстановке мы не могли отсутствовать в гарнизоне.

Получили премию деньгами. После этого мой портрет в увеличенном виде появился в доме офицеров и на пути на аэродром, среди других передовиков боевой и политической подготовки.

Рисовал мой портрет художник с фотографии, где я снят в гражданском костюме, а военные знаки различия он нарисовал потом сам. Фотографию он исчертил маленькими квадратиками, как в этой тетради. Портрет получился очень хороший.

Заканчивался 1934-ый год. В декабре или ноябре я получил отпуск и поехал в Ленинград. На этот раз стремился я в родной город по двум причинам: к матери и к Дусе.

В этом году, как я уже говорил, мы потеряли от белокровия отца. Хоронили на Волковом кладбище, я приезжал по телеграмме на похороны. Последний путь его из больницы был по маршруту мимо дома, где мы тогда жили на улице Чайковского. Провожало много народу, папу очень уважали и на фабрике и в доме. Вот, почему мне и хотелось в Ленинград, навестить мать, после перенесенной утраты. Она не работала, перенести ей это было трудней. Мне же это горе пережить помогла работа и Дуся, с которой мы становились все ближе и ближе.

И началось это с той памятной, случайной встречи в трамвае, в 1933 году, о которой я сейчас расскажу. С того дня она не выходила у меня из головы, а, может, уже и в сердце тогда забралась.

Хотелось и ее повидать в Ленинграде.

Из дневника:

Так получилось и у нас с Дусей. С 1928 года она мне попадалась навстречу, будучи подругой девушки, за которой ухаживал брат. Работала она на фабрике, где потом работал и я. Встречались довольно часто, но друг на друга ноль внимания.

Потом я потерял ее из виду и, находясь уже в армии, слышал, что она вышла замуж.

С 1928 года прошло пять лет. В 1933 году, будучи в отпуску в Ленинграде, мы случайно встретились с бывшим начальником клуба фабрики «Работница» Маркеловым. Брат в это время учился в военно-морском училище им. Фрунзе, а Маркелов стал заведующим Домом культуры за Невской заставою. Он пригласил нас на оперетту, мы поехали.

По окончании спектакля садимся в трамвай №34, собираемся платить, а… кондуктором вагона Дуся.

Меня поразила ее какая-то особая красота, а глаза… глубокие, черные,, поразительно чудесные, выразительные. Ох! И прелесть же, заглянув в них, я уже не мог их забыть.

Дуся вначале смутилась — потом разговорились, заплатили за поезд. Она разошлась с мужем, имела сына, жила в Ленинграде.

Проехав свою остановку, доехали до конечной, до Финляндского вокзала. Потом обратно. Договорились мы с ней на другой день встретится. Эта встреча состоялась. Спасибо Дусе!?! Но, если бы она не пришла, я уверен, что все равно разыскал бы ее и мы бы встретились.

Встречи повторялись неоднократно, а после моего отъезда началась переписка.

Кроме отпуска я стал иногда приезжать в Ленинград, на выходные дни, чтобы только повидать Дусю, а однажды приехал с командой гарнизона на окружную спартакиаду и был ее участником.

Смерть С. М. Кирова

Запомнились события тех лет. Такие, как смерть Кирова 1 декабря 1934 года.

И траурные дни 1—6 декабря 1934 года в Ленинграде

Из дневника:

Крепко остались в памяти те минуты, когда я узнал об этом подлом убийстве Кирова.

Я находился в отпуску в Ленинграде и имел обыкновение утром слушать по радио концерты — всегда очень хорошие. В то памятное утро, вернувшись накануне домой в половине второго ночи, и, видя одевавшийся в траур Ленинград, я решил узнать в чем дело. Проснувшись в 6 утра, я никакого концерта не услыхал, а вместо этого передают сообщение об убийстве Кирова в Смольном. Я также, как и при известии о смерти своего отца в этом же году, в первую очередь не поверил этому, даже не мог себе этого представить и после объявления перерыва до новых сообщений продолжал лежать и слушать: куда девался и сон. В семь часов опять передают то же самое, что в Смольном убит от руки классового врага Киров. С трудом поверя этому, я уже в это утро ни чем не мог заняться, ни чтение не отвлекало, ни другие дела, только не отходил от приемника, чтобы слышать новые сообщения. Поднялась злоба к мерзавцу, сделавшему это подлое дело и очень стало обидно за ленинградцев, которые не могли уберечь Кирова.

Кирова я никогда не забуду, мне пришлось с ним несколько раз встречаться. Особенно памятен момент, когда он выступал на собрании, посвященном проводам в колхозы наших ленинградских двадцатипятитысячников. Когда он говорил свою речь, то слушая вначале, как нечто должное, незаметно увлекаешься и затем с неослабным вниманием напряженно начинаешь слушать, боясь пропустить каждое слово. Говорил он самым простым языком, доступным каждому: о том, что каждый уже знал; но так замечательно, с такой логикой и так поднимая на принципиальную высоту стоящие перед отъезжающими задачи, что когда он, уже с жестами и горячим энергичным голосом, с энтузиазмом закончил свою речь, с призывом с честью выполнить эти задачи, то, боже мой, что было в зале! Какую овацию ему устроили! С каким желанием они хотели ехать в колхозы, как горячо выступали затем в прениях. Это было в 1928—29 гг.

Сейчас 1934 год, насколько увеличилась любовь ленинградцев к Кирову, я увидел 7 ноября на демонстрации на площади Урицкого, когда он приветствовал с трибуны Ленинградский пролетариат. Еще только я обогнул штаб, как уже все лица рядом идущих обратились к трибуне. И какой-то радостью, удовлетворенно звучали слова многих: Мироныч там, в самой середине. Больше я его живым и таким жизнерадостным не увижу. Еще более эта любовь была у всех видна, когда мне пришлось отдавая последний долг проходить мимо гроба во дворце Урицкого. Какой скорбью и вместе с тем какой ненавистью к врагам дышали взоры проходящих. Отдать последний долг своему родному Миронычу шли днем и ночью, сразу после работы. Обращало внимание то, что никого не нужно было организовывать, говорить о явке и прочее. Наоборот, каждый старался не считаясь ни с временем, ни с чем отдать последний долг Кирову. И последний путь в Ленинграде Киров совершил на лафете по улице Воинова, проспекту Володарского, проспекту 25-летия Октября к Московскому вокзалу. На всем пути стояли шпалерами воинские части, за ними делегации всех заводов, учреждений, школ Ленинграда. Пропустив бесчисленное количество венков, подушку с орденом лафет с красным гробом, они шли за ним… всего прошло свыше 700 000 ленинградцев.

Проживая на ул. Чайковского я видел все эти дни улицы, граничащие с моим домом, полные громадными массами людей.

3 декабря тело было отправлено в Москву. В 0 часов 30 минут в момент отхода Красной Стрелы заводы, фабрики, паровозы, танки выразили свою скорбь и прощание с Миронычем гудками и сиренами.

Этих дней полных нежной любви и преданности, полные гордости за Кирова, пропитанных горечью утраты и алчущей ненавистью к врагам революции, сплоченностью вокруг партии трудящихся масс в ответ на убийство, никогда не забыть.

7 декабря 1934 года

Затем после многих встреч с Дусей, переписки с нею, ответ «да» на мое предложение дать согласие шагать вместе по жизни, данный в январе 1935 года.

Первомайские дни в Москве

Далее участие во второй раз в воздушном первомайском параде, приглашение и посещения кремля на прием участников парада правительством, осмотр метрополитена, еще не пущенного в эксплуатацию.

24 апреля — 5 мая 1935 года

Из дневника:

На этот раз в воздушном параде в Москве 1 мая получили право [участвовать] только лучшие части ВВС, исключая, конечно, такие, как Дальний Восток, оттуда не прилетишь.

Наша часть является передовой.

Большого энтузиазма почему-то не было — не знаю, чем это объяснить.

По прилете в Москву посадку произвели в Люберцах — 20 км. от Москвы.

Дни подготовки к параду прошли примерно также, как в прошлом году. Особенностью явился только неожиданный воздушный смотр 27-го, начальник ВВС РККА товарищ Алкснисом, когда без всякой предварительной подготовки, вся масса самолетов, находившихся, на аэродроме (около 150 штук), через ½ часа после получения приказа была в воздухе.

Особо памятными останутся дни 1, 2 и 3 мая.

1 мая. Погода довольно приличная, облачность свыше 1000 штук, значит летная. Вылетев точно, идем к г. Клину, где должно влиться в общую колонну. Не долетая его, встречаем «Максима» с двумя истребителями, за ним через 3 км. следует масса ТБ-3 штук 300, наше место за ними, пристраиваемся, за нами вслед становятся стаи разведчиков, затем истребителей. Сразу бросается в глаза отличие этого парада от прошлогоднего — здесь упор на качество: во-первых, участвует много новых машин, во-вторых, дает себя знать то, что участвуют лучшие части — слетанность групповая отличная — идут, как по линейке.

В заключение парада прошли сверхскоростные истребители последнего выпуска, уйдя с площади почти вертикально ввысь. И вообще все машины шли не выше 500 метров. После них промчались, поражая своей красотой и изящностью скоростные бомбардировщики, сверкая своей белой окраской. А затем был показан высший пилотаж.

Москва представляла собой невиданное зрелище сверху. Со всех сторон длинными лентами, со знаменами стягивались к Красной площади пролетарии г. Москвы, где в это время только что проехали бесчисленные ряды велосипедистов и двигались стройными рядами танки всех размеров.

Всего участвовало 800 самолетов, 500 танков, 1 800 000 трудящихся.

Вечером на полуторке отправились кататься по Москве, которая была в этот день полна жизнью, сверкала тысячами разноцветных огней. Возвратились поздно ночью.

2 мая. Были доставлены поездом и автомобилями на центральный аэродром, где состоялся земной парад всего летно-технического состава, который участвовал накануне в воздушном параде. Форма одежды летная — все в шлемах с очками, в кожаных регланах.

И сверх всякого ожидания парад принимать приехали товарищи Сталин, Ворошилов, Каганович, Орджоникидзе, Молотов, Чубарь и другие члены правительства.

Я стоял в первом ряду и увидел их первый раз в жизни совсем рядом.

Пройдя перед всем фронтом выстроенного летно-технического состава, члены правительства затем осмотрели новые машины.

После этого состоялась демонстрация их в воздухе. Зрелище было на редкость интересное.

Первыми демонстрировались СБ для сравнения был выпущен в воздух наш Р-6, пилотировал его Дацко. Ярко и наглядно было видно преимущество новых машин, 2-а трехлопастных винта, убирающиеся шасси, красивая машина со скоростью 360 км/ч быстрей набирала высоту, обгоняла легко наш Р-6 по прямой, оставляя его далеко позади.

Затем взлетают сразу И-3, И-5, И-15, И-16 и Фрейри. Тоже очень показательно, Фейри например, с большим углом так и сверлил воздух, набирая высоту в два раза быстрей других: И-16 оставляли за собой другие самолеты. Особенно поразительны были бреющие полеты И-16 отставал километра на три, затем давая полный газ, обгонял всех и не удивительно, ибо он дает скорость 450 км/ч.

После их посадки взлетает 5 штук И-16, которые показывают класс высшего пилотажа, делая все фигуры строем, петли, перевороты, бреющий полет-фронтом, прямо в линейку и с минимальными интервалами.

В заключение И-15 проделывал всевозможные и невозможные курбеты в воздухе, например, набор высоты перевернутым самолетом, то есть шасси кверху.

В это время подходит к нам Богорадецкий и говорит, что мы приглашены в Кремль на прием членами правительства. Мы, это 8 человек нашей части: Богорадецкий, Королев, Дацко, Баранов, Сороцкий, Зоммер, Данилов, Лапшин и я.

На автобусах нас подвозят к Собору Василия Блаженного на Красной площади, пересекаем площадь и через Спасские ворота попадаем в Кремль. Первый раз в жизни имею счастье попасть туда. Войдя в Кремль, видим резкую перемену. Снаружи бьющая ключом жизнь меняется на тишину и отсутствие движения внутри. Идем через площадь, вижу царь-колокол и царь-пушку. Раздается смех, что лежащие рядом ядра при стрельбе, пожалуй, не долетят до противоположного здания на расстоянии всего метров 50. Прекрасные газоны, деревья, окраска зданий, чистота — ласкают взор. Нас направляют командиры НКВД. Входим во дворец, глаза стараются все охватить. Широкий с высокими потолками, но без всяких украшений, вестибюль. Раздеваемся, чистимся, нас поторапливает начальник ВВС РККА т. Алкснис, говорит, только авиацию и ждут, уже все остальные в сборе. Идем длинной лестницей по ковру, с боков мраморные колонны, попадаем в Георгиевский зал, замечательный высокий просторный, но без всякой царской мишуры — весь белый, остались только массивные люстры да надписи на стенах — перечисление частей царской армии, получивших Георгиевские знамена. Направляют к нашему столу №53 в соседний зал. Этот уже совсем в ином стиле — древнерусском с изображением в красках всевозможных сцен из евангелия, много очень интересных. Зал меньше Георгиевского, потолки сводчатые. Во всех залах стоят столы, сервированные так, что глаза разбегаются, за стульями уже стоят приглашенные. Пожалели и, улыбаясь, прием назначен в 5 часов, а мы приехали в 6 часов 30 минут вечера, то есть им 1,5 часа пришлось быть у столов и раздражать свои вкусовые чувства, тем более, что садиться за стол нельзя было, все стояли. Откуда-то доносится музыка, когда мы входили, играла нам марш «Все выше и выше». Добираемся до своих мест, разглядываем и мысленно выбираем с чего начинать будущий пир.

Спустя несколько минут раздается шум стульев, значит садись. Залы радиофицированы, ибо одновременно во всех залах члены правительства не могут присутствовать. Слышим, как раздаются, вернее провозглашаются тосты за дальнейшее процветание нашей социалистической родины, за мировую пролетарскую революцию, за нашу «Красную Армию», за наших руководителей: т.т.Сталина, Ворошилова, Молотова. Но, сказывается то, что мы с утра ничего не ели, многое передаваемое громкоговорителем мы не можем расслышать из-за шума ножей, вилок, стаканов. Каждый тост сопровождается дружными единодушными аплодисментами, хотя многие и не слышали за кого или за что он провозглашен.

На первых порах глаза разбегаются, не знаешь чего брать, такая масса всевозможных закусок мясных и рыбных: икра, ветчина, свежие огурцы, редиска и прочее и прочее. Вина разных сортов, яблоки, апельсины. Тут же на столах папиросы, спички. Встретил много знакомых по школе, по прежней службе. Ну, и, конечно, с каждый нужно выпить за чье-нибудь здоровье.

Спустя часа полтора, когда уже в зале началось веселое оживление, разговоры, смех, веселье и у меня уже немного начала кружится голова — зал неожиданно загремел.

Все повскакали с место — это появились знакомые по портретам любимые лица: т. т. Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Орджоникидзе, Калинин, Чубарь, Гамарник, Алкснис и много других. Все они были окружены нашей восторженной массой, причем задние влезли на стулья.

Долго не можем успокоиться, каждый возглас кого-либо сопровождается криками «Ура!». Ворошилов тщетно пытается установиться тишину.

У меня из головы моментально выскочил весь хмель и я тоже усердно мешал Ворошилову восстановить тишину.

Наконец, он влезает на стул и ему, после новых оваций, наконец, удается добиться некоторой тишины.

«Вы, — говорит, — наверно, извините наше правительство, что оно не присутствовало здесь с Вами, а только сейчас имело возможность придти, ведь нас не много и мы не можем присутствовать везде сразу…» Тут его слова прерываются бурными аплодисментами, переходящими в овацию нашему правительству.

Как только мы немного стихли, он продолжает: «Мы сегодня в нашей стране празднуем в этот счастливый день свои громадные победы, как боевые, так и в мирном строительстве Армии. Вдохновителю и организатору наших побед, Иосифу Виссарионовичу Сталину Краноарм….» Тут ему не дают кончить, раздается громовое ура. Возгласы: «Да здравствует, наш Сталин!», «Сталина», «Ура, Сталину».

Ворошилов наливает рюмку вина, подает ее Сталину и тянет его за руку к стулу. Сталин с рюмкой в руке взбирается на стул. Зал, несмотря на жесты и просьбы Ворошилова, долго не дает возможности ему говорить.

Как хорошо знакомо это лицо, несмотря на то, что до этих дней я ни разу его не видел. Эти черные волосы, черные усы уже с большой проседью, но как бодро и крепок выглядит наш дорогой Сталин, несмотря на гигантскую работу его. Ворошилов также выглядит прямо героем, очень симпатичное, улыбающиеся лицо, как-то сразу располагающее к себе, с двум орденами на груди, и тщетно пытающегося жестами рук успокоить аудиторию.

Дальнейшая речь Сталина непрерывно почти покрывается бурными аплодисментами.

«Я пью за наших храбрых молодых летчиков, показавших вчера и сегодня чудеса в воздухе…» — так начал свою речь тов. Сталин. «Пью за танкистов, за метких артиллеристов, за пехотинцев, которые все-таки пока еще будут завершать вашу работу. Пью за славных крепких большевиков Армии и беспартийных и партийных (буря аплодисментов). «Вы не подумайте, что я говорю о том, что не надо вступать в партию, нет! Я говорю о тех беспартийных большевиках, которые показывают образцы работы и являются примером для многих коммунистов, и не успевших еще вступить в партию». Гром аплодисментов. Среди них раздается голос Ворошилова, указывающего на молодого летчика: «Вот, например, такие безусые, как он». «Не успевших, поэтому…, — продолжает тов. Сталин, — что слишком высоко ценят звание члена партии и считают себя неподготовленными или еще слишком молодые, но активно борющиеся за благополучие и счастье людей».

«Что касается нас, членов ЦК, членов правительства, то нет у нас другой жизни, чем жизнь для нашего великого дела, нет других интересов и забот, кроме тех, какие есть у народа, нет другой жизни, чем жизнь для борьбы за всеобщее благосостояние народа, за радость для всех трудящихся, для миллионных масс».

Бурные аплодисменты покрывают слова вождя, затем не смолкая переходят в овацию…

И не имея больше возможности говорить высоко поднимает свой бокал и с возгласом «Я пью за всех тех…» и дальше уж ничего не расслышать. Видно только, как тов. Сталин выпивает бокал… Спустя несколько минут они покинули зал.

Мы продолжали пиршество. Становилось все веселее. Танкисты затянули песню, их поддержали остальные. Зал гремел от дружной песни. Все сплотились в тесную сплоченную массу: тут и квадратики, и шпалы, и можно было видеть четыре ромба.

Около 11 часов мы покинули Кремль, получив там громадную зарядку для дальнейшей работы.