Это было самое обыкновенное майское утро. Мама разбудила меня и мою сестру Люсю, когда солнце уже ярко светило. День обещал быть теплым и солнечным. Черемуха под окном уже начала распускать свои цветы, и ее чудесный запах проник в открытое мамой окно.

Люся уже большая, она заканчивает первый класс. Летом ей исполнится восемь лет. Я тоже не маленькая — мне в конце этого месяца исполнится пять, и я хожу в детский сад. Мы умываемся из рукомойника на кухне и одеваемся. Люся — в свое школьное платье, сшитое мамой из ее довоенного шерстяного темно-зеленого, а я надеваю платье и легкую кофточку, которые достались мне от сестры. Я младше и донашиваю ее одежду и обувь. Я этим довольна и никогда не возражаю. Только один раз мне досталась новая обувь. Это было, когда Люся должна была пойти в первый класс, и папа заказал сапожнику сшить ей туфли. Сапожник ошибся в размере (хотя снимал мерку с ее ноги), и туфли оказались ей малы. Но я не была рада такой обновке, я понимала, что родителям снова придется искать где-то обувь для Люси.

Мама заплетает Люсе косички, а меня надо только причесать. Волосы у меня короткие, я подстрижена, по выражению мамы, «под мальчика».

Наш младший брат Боря еще спит, ему второй год, и он остается дома с мамой. Папы уже нет дома, он военный, офицер и уходит в свою воинскую часть, когда мы еще спим, а приходит, когда мы уже спим. И мы видим его только по воскресеньям.

Мама кормит Люсю завтраком. В школе вместо обеда детям на большой перемене каждая учительница принесет в класс поднос с нарезанными кусочками черного хлеба по количеству учеников. И это хорошо, потому что хлеб в городе выдают по карточкам. Мне мама наливает стакан молока, которое каждый день покупает для нас у соседки — у нее есть корова.

Я пью молоко и думаю, что мне живется лучше, чем сестре, ведь в садике у меня будет и завтрак, и обед, и ужин. И, возможно, сегодня (мечтаю я), нам на завтрак дадут мою любимую манную кашу.

Мы выходим на улицу, и наши пути сразу расходятся. Люсе идти по улице направо, там ее школа. А я иду прямо. Мне надо пересечь несколько улиц по дороге до садика. Я хорошо знаю дорогу и уже год хожу сама, а до этого мы ходили в садик вместе с сестрой, пока она не пошла в первый класс. Где-то на середине пути меня ждет моя подружка Таня, и дальше мы идем вместе.

Моя мечта не сбылась. На завтрак манной каши не было. Зато в обед мне повезло: мне досталась почти необгрызанная по краям деревянная ложка, и был фасолевый суп, который я тоже люблю, несмотря на поджаренный лук в нем. Я просто аккуратно вытаскиваю его на край тарелки.

До обеда всё в садике было как обычно: завтрак, потом занятие — мы пели песни под аккомпанемент нашей преподавательницы, прогулка.

Всё началось в конце обеда, когда все наши три группы заканчивали кушать. К нам в столовую пришла заведующая садиком Валентина Ивановна. По ее необычно счастливому выражению лица было видно, что произошло что-то хорошее. Она сказала, обращаясь к нам: «Дети! Мне только что позвонили и сказали, что война закончилась! Наша Армия победила! Сейчас мы отпустим старшую и среднюю группы домой, а вы по дороге должны всем встречным людям говорить об этом радостном событии».

Мы с Таней, идя домой, добросовестно и ответственно выполняли это поручение. Прохожие, а это были женщины и бабушки, услышав нас, переспрашивали, а поняв, что мы говорим, обнимали и целовали нас и плакали. Нам встретился только один дедушка, который ехал на телеге, запряженной лошадью. Услышав и расспросив нас, он почему-то развернул лошадь и поехал обратно.

Мы расстались с Таней у ее дома. Дальше я одна понесла эту радостную весть всем прохожим, нашим соседкам и маме. Мама включила дома «черную тарелку», чтобы услышать обо всем по радио.

Этим вечером мы собрались за ужином всей семьей. Даже папа пришел со службы пораньше. Все были в приподнятом настроении. После ужина папа, держа на коленях Борю, рассказывал нам, как теперь всё изменится, что карточки на хлеб скоро отменят, в магазинах будет не только черный, но и белый хлеб, а также конфеты, пряники и много всего, чего сейчас нет. Будут продавать детские книги с картинками, настоящих красивых кукол и другие игрушки. Значит, у меня (думала я) будет такая кукла, а не эта, сшитая мамой, набитая ватой, с нарисованным лицом и с волосами из пакли. А главное, папе дадут отпуск, и мы наконец-то из Благовещенска поездом поедем до Москвы, потом в Коломну к бабушке (папиной маме), а потом к дедушке (маминому папе) в Подмосковье, и дедушка будет угощать нас яблоками и вишней из своего сада.

Мы слушали папин рассказ, затаив дыхание, и он был для нас лучше самой волшебной сказки.

Вот так, радостно и чудесно закончился, с утра, казалось бы, самый обычный майский день.

Но это было девятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года!

Это был День Победы!

Я запомнила его на всю жизнь.

Моя любимая кукла

Мне недавно исполнилось шесть лет, и я продолжаю ходить в детский сад. Война уже год как закончилась, и жизнь потихоньку меняется. Мама сшила мне новую куклу, у которой уже не нарисованное лицо, а целлулоидная красивая головка — я довольна таким изменением.

Но однажды, когда мы с подружкой Катей играли со своими куклами у дома на улице, к нам подошла наша соседка, совсем молодая женщина, тетя Нина. Посмотрев на наших кукол, она спросила: «Девочки, хотите, я покажу вам куклу, которая есть у меня?» Мы, конечно, хотели. Мы зашли к тете Нине в дом, и она показала нам куклу. Это была немецкая, нарядно одетая, с блестящими белокурыми волосами красавица. Она могла закрывать и открывать глаза. Мы с подружкой не могли отвести от нее глаз! Мы раньше никогда не видели такой чудесной куклы!

Не знаю, как Катя, а я совсем потеряла покой! Я очень хотела иметь такую куклу! Я несколько дней не давала покоя маме, прося ее сходить со мной к тете Нине и попросить ее продать нам куклу. «Зачем она ей? — говорила я. — Она взрослая и детей у нее нет». Мама, возражая, отвечала: «Кукла ей пригодится, когда у нее будет дочка».

Но я, видно, до того надоела со своей просьбой маме, что она наконец-то согласилась сходить со мной к соседке. Надо сказать, что после маминых слов я уже не была так уверена, что соседка согласится продать нам свою красавицу. Но маленькая надежда у меня все-таки оставалась.

Все было зря, тетя Нина куклу нам не продала. Я, конечно, расстроилась, но у меня появилась мечта — иметь такую куклу.

Прошло почти два года. И — о радость! Папа едет в Москву! Уж оттуда-то он обязательно привезет мне настоящую куклу.

Перед отъездом, как в той сказке, где купец, отправляясь в тридевятое царство, спрашивал своих дочерей, что им привезти в подарок, папа тоже спросил, что привезти нам из Москвы? Я не помню, что папе заказали моя старшая сестра Люся и младший брат Боря. Мой ответ был готов давно: мне нужна настоящая, большая, красивая кукла.

Мы все с большим нетерпением ждали возвращения папы из Москвы. И наконец-то папа вернулся. И вот он достает большую коробку и вручает мне. Я открываю ее, и я до сих пор помню, как загорелись мои глаза от счастья. Вот она: большая, красивая, нарядно одетая, даже в туфельках, кукла, такая, какую я давно хотела. Наконец-то моя мечта сбылась! Теперь я могу играть с подружками в дочки-матери со своей любимой куклой!

Люся уже не играет в куклы, но она шьет для нее разные наряды из остатков тканей. И постепенно у моей куклы собирается целый гардероб: разные платья, юбки, кофточки, сарафаны и даже несколько красивых шляпок. У Люси это ловко получается, она как настоящий модельер. Даже мама (а она хорошо шьет) удивляется Люсиным результатам и ее фантазиям.

Годы идут, я расту и уже не играю со своей любимой куклой, но бережно храню ее и все ее наряды. В этом году мне исполнится тринадцать и у меня появляется хобби: я собираю марки. Больше всего у меня марок военных лет: это марка и с Зоей Космодемьянской, и летчиком Гастелло, и много других.

В сентябре мы поедем в Ленинград, папу направляют туда на учебу на два года. Перед отъездом я прощаюсь со своими подругами и дарю свою любимую куклу младшей сестренке одной из них. Я знаю, что ей очень нравится моя кукла. И я уверена, что отдаю ее в хорошие руки.

А у меня начинается новая, более взрослая жизнь, и меня ждут новые мечты.

Арефьев Михаил Анатольевич

Тося

— Decir: «gracias, señor!»

На завалинке крайней избы деревни Береговые Морины, которая, как и следует из её названия, раскинулась на моренной гряде у широкого, почти как море, озера Ильмень, сидел смуглый и черноволосый солдат в коротких грязных сапогах. Под его расстегнутым мышастым мундиром виднелась заношенная сорочка. Боковой карман едва вмещал засунутую в него пилотку. Рвущаяся из-под сорочки черная поросль соединялась на горле с густой щетиной. Слова, которые он только что произнес, были адресованы неровно остриженному мальчику лет десяти-одиннадцати с босыми ногами в цыпках. Мальчик молчал, не отрывая глаз от куска сахара, который ему протягивал солдат. У второго солдата, сидевшего рядом, на руке багровела царапина, а на коленях прижимал уши белый кот.

— José, dale esta pieza, no te burles del niño, — сказал второй солдат, придерживая кота.

Хосе откинулся спиной к нагретому солнцем венцу сруба и достал из ножен на поясе широкий кривой нож. Держа сахар на левой ладони, он ударил по нему обратной стороной лезвия. Кусок развалился почти точно пополам. Вернув нож на место, Хосе показал мальчику на одну половинку и на него:

— Tu, — и мальчик кивнул.

Потом он показал на вторую половинку:

— Tonia.

Мальчик опять кивнул, схватил с его ладони обе половинки и убежал в открытую дверь сеней. Хосе, так и не услышав слов благодарности, повернулся ко второму солдату:

— Puedo pedirte que deja ir al gato? Es de la casa de Tonia. Y el niño es su hermano Alexei, su padre es un pescador como el mio.

В избе у окна, выходящего в сад, семнадцатилетняя сестра Алёши, Тося, наматывала на клубок грубую некрашеную нить с прожжённой вязаной душегрейки-безрукавницы. Душегрейку распускала Паня, жена их старшего брата Ивана. Алёша, подбежав к Тосе, вложил ей в руку с клубком сахар и прошептал в ухо:

— Тамотки твой Хоська, а другой-то нашего Тишку пымавши.

Тося поднялась и дала клубок Алёше:

— Мотай!

Затем, положив сахар на подоконник:

— Нинке гостинчик, — развернулась к выходу.

— Ой, Тоська, гляди! — озабоченно прикрикнула Паня, но ответом ей был только стук захлопываемой двери.

И у завалинки развернулась драма, достойная пера Лопе де Вега:

— Золоторотцы! Хосе, скажи своему амиго отпустить Тишку! — размахивала своими тощими кулачками Тося перед сидящими солдатами. Хосе, дурачась, вскочил с завалинки и, застегнув мундир, встал по стойке смирно.

— Obedezco, señor alférez! — гаркнул он, подняв к виску два пальца.

«К пустой голове руку не прикладывают», — кстати вспомнила Тося армейскую присказку брата, недолго пожившего дома между двумя войнами.

— Кабéза васия! — ответила она, насмешливо постучав пальцем по лбу. Хосе поспешно надел пилотку.

— Lo tendo, novio descuidado! — расхохотался второй солдат, вставая с завалинки.

— Toma tu rascado, — сказал он примирительно Тосе, отдавая кота.

— Нехристи! — несмотря на этот жест доброй воли, продолжала Тося, отпуская Тишку. Кот, освободившись наконец-то от рук, и чужих, и знакомых, белой молнией стригнул за угол дома.

— Всех котов в деревне половили! Наш остатний! — не унималась она.

— Тоська! В избы с утра шуму натаскали — пол не пахан, — умело подвела к эпилогу испанскую драму вышедшая из прогона мать Тоси, Иринья.

Войдя с солнца в полутемные сени, Тося не сразу заметила стоявшего там отца. Он взял её за руку и наклонился к уху:

— Сейчас у печи голиком махни пару раз и выйди за дверь, что на двор. Там встань на приступок сеновала и скажи тихонько: «Звали, Мирон Васильевич?»

— У нас Зубов?! — изумленно шепнула Тося и прижала ко рту ладошку.

— Ступай, — не отвечая на вопрос, поторопил её отец.

Запахав под порог влажным березовым голиком мусор, Тося огляделась. Все были заняты. Тишка, счастливо избежавший испанского котелка, выглядывал одним глазом из-за занавески с лежанки. Нина, трехлетняя Тосина крестница, на полу сосредоточенно сосала один кусочек сахара, а вторым кормила тряпичную куклу. Мать Нины, Паня, у растопленной плиты выравнивала распущенную пряжу. Ей помогал Алёша, который внимательно следил за натяжением нити, уходящей с клубка в носик кипящего медного чайника. Эвакуированные городские у окна с сожалением перебирали вещи, приговорённые ими к обмену на продукты. Тося скрылась за дверью в задней стене, перебежала холодинку и оказалась на дворе. Под ногами в подклети чуть слышно топтался порось. Скотина на пастбище, пусто и тихо. Сеновал — застланный тонкими незакрепленными жердями подволок хлева — освещался только через открытый лаз напротив. К привычным запахам навоза, рубленой запаренной стрекавы и теплого коровьего духа подмешивался тонкий пряный сенной аромат. Вчера весь день, призвав на подмогу эвакуированных, она подавала деревянными вилами в этот лаз свежее, душистое, зеленоватое сено. Посторонним скрыться здесь и негде. Тося нерешительно вполголоса позвала Зубова. В дальнем темном углу сено зашевелилось и там образовался силуэт мужчины.

— Антонина, подойди, — негромко сказал он. Девушка взбежала по лесенке и, уверенно ступая по нетоптаному сену, приблизилась к нему.

— Добрый день, Мирон Васильевич! — прошептала она.

— Добрый, добрый, — ответил он. — Испанцев не боишься?

— А чо их бояться-то, они таки же, как наши, деревенски, токо бают по-своему.

— Слышал, и ты по-ихнему выучилась?

— Чутеньки, Мирон Васильевич.

— Со скотиной управляешься?

— Кто ж в деревне не управный.

— А когда очередь вашего двора пасти?

— Завтрие первый день, Мирон Васильевич.

— Как по-твоему, погода завтра будет хорошая?

— Лёля на ногу не жаловалась, дожжа не будет.

— А солнце?

— Сейчас деньки яственные стоят, сено, вон, доброе сметали.

— Ты ведь комсомолка? — Он опять сменил тему.

— С седьмого класса, Мирон Васильевич, вы же сами рекомендацию давали.

— Помню, поэтому к тебе и пришёл. Ты отчаянная, для этого дела такая и нужна.

Разговор продолжался ещё долго, пока Тося уверенно и точно не повторила, что от неё требовалось завтра. Мирон Васильевич для верности ещё раз напомнил, что все затевать только в ясную погоду. Перед рассветом Зубов, ни с кем не прощаясь, покинул сеновал и, обходя посты охранения, ушёл из деревни, как и пришёл — никем не замеченный. Утро он встретит в комарином царстве болота. Если услышит из окопов стрельбу, перережет телефонную линию и унесёт кусок кабеля.

Утренний воздух чист и неподвижен. От берега и до самого горизонта Ильмень пока замер, как стеклянный. Только на мелководье покачивается на якоре одинокая шивка — лодка с развитой носовой частью — и зыбь неспешно накатывается на песок. На некотором отдалении от воды по песку тянется валик выброшенных прибоем водорослей и стеблей камыша, высохших на солнце до хруста. Валик упирается в борт наполовину затянутой песком разбитой снарядом соймы и продолжается дальше вдоль кромки воды.

За озером, над далекой полоской низкого берега, правее купола Николы показался красный, ещё не яркий солнечный диск. В деревне с обоих её концов послышались первые звуки нового дня. Стучали щеколды отпираемых ворот, со дворов на единственную улицу неторопливо выходили коровы, телята и овцы. Бык Нюшиных, которого, как и всех его предшественников, почему-то звали Мишка, вожак деревенского стада, сильно поредевшего за время оккупации, уже повернул в прогон, выходящий на прибрежную луговину. Ближе к выходу из прогона лицом к приближающемуся стаду стояла Тося, зарывшись в неостывшую после вчерашней жары пыль мокрыми от холодной росы ступнями. Мишка не стал спорить с девушкой, мирно свернул к плетню, где поднималась не вытоптанная трава, и захрустел ею. В начале прогона мелькнула рубашка Алёши, махнувшего хворостиной на теленка, тоже увлекшегося придорожными ромашками.

«Ну, мамонт!» — подражая отцу, как мог, басовито крикнул на теленка Алёша. Стадо втянулось в прогон. Следующая важная позиция пастуха — широкий настил над ходом сообщения между испанскими окопами. В начале мая, как только оттаяла земля, окопы выкопали зигзагом по задам огородов деревенские и эвакуированные, которых согнали на эти работы полицаи. В окопе может притаиться вороватый солдат и стянуть овцу за ноги к себе под настил. Тося встала в стороне над окопом, пропуская быка. Мишка вышел на настил, потянул ноздрями воздух и оглядел луг, протянувшийся полукилометровой полосой между урезом воды и окопами. Не обнаружив угроз для своих подопечных, он с достоинством двинулся в направлении берега. Следуя за ним, стадо без потерь преодолело испанские позиции и растеклось в стороны. Зайдя так, чтобы коровы были между нею и полузамытой соймой, Тося осторожно направила стадо вдоль берега. Солнце поднималось, поэтому уже скоро дующий в озеро слабый ветерок поменяет направление на обратное. Разбитая сойма совсем рядом. Шивка скрывалась в бликах невысокого северного солнца. Планета, обитатели которой сошлись в смертельной схватке, повернётся ещё немного, и лодка окажется между солнцем и испанским боевым охранением, на некоторое время став невидимой для солдат. Тося подозвала Алёшу:

— Тата велел прислать тебя пособить. Сегодня тако парево, коровы до дневной дойки в воду встанут. Я одна управлюсь.

Алёша вприпрыжку припустил к дому. Сидящий на бруствере окопа Хосе, сияя до синевы выскобленным с утра подбородком, проводил его взглядом.

— Irias a almorzar, amigo, — сказал он напарнику. Тот не спеша поднялся. Держа винтовку за ствол, положил её на плечо и зашагал в деревню.

Всё шло, как по писаному. В небе звенел жаворонок, над пустыми окопами выписывали круги и кричали пилюхи. Стадо поравнялось с шивкой, и коровы потянулись в воду. Небо по-прежнему оставалось безоблачным. Тося неторопливо поплескалась босыми ногами в воде, потом прошлась туда и обратно мимо соймы. В глубине пролома в борту были видны лопасти вёсел. Ещё раз посмотрела на небо, неторопливо вытянула на песок вёсла, потом пошарила в проломе и вытащила оттуда холщовую сумку. Повесила сумку на грудь, подоткнула повыше подол сарафана и пошла к стоящей на якоре лодке, толкая весла по воде перед собой. У лодки она подняла весла и осторожно пристроила на скамейке. Туда же положила и сумку. Напрягшись, подняла трёхлапый якорь и бесшумно опустила его на настил. Свисающую цепь подняла высоко над бортом и, стараясь не греметь, сложила на дно лодки. Не успела подхватить падающий в воду подол. Толкнув лодку по солнечной дорожке, пошла к берегу, скрываясь за стоящими в воде коровами и выжимая подол. На берегу всё тело охватила крупная дрожь. Не забыла вернуться за сойму. К воде, держа винтовку, как на параде, гусиным прусским шагом прошёл Хосе. Коровы равнодушно наблюдали за его пируэтами. Дошагав до воды, Хосе нагнулся и подгреб охапку сухих водорослей, потом вдруг, как был, в сапогах, бегом бросился к лодке, которая дрейфовала в озеро бортом к слабеющему бризу. Бросил водоросли в лодку и, развернув её носом от берега, толкнул в корму. Перевалился через борт и пробежал к носу. Упершись в песчаное дно веслом, толкал лодку ногами, перебегая по планширю от носа к корме. Когда стало достаточно глубоко, он сел и стал размашисто грести, на ходу приноравливаясь к тяжелым, грубым вёслам и примитивным уключинам. Лодка удалялась в спасительную даль озера. Но стук весел в деревянных уключинах далеко разносился по воде и всё-таки достиг ушей боевого охранения. С поста донеслись тревожные крики и раздался одиночный винтовочный выстрел. Потом послышались ещё выстрелы и заглушившая их пулеметная очередь. Стреляли долго и в белый свет, потому что лодка уже была далеко в полосе ослепительно сверкающей ряби. С первыми выстрелами стадо заметалось по лугу, потом рвануло вслед за Мишкой в деревню. К Тосе, обречённо стоящей у воды в мокром до пояса сарафане, бежали двое испанцев.

В деревню её приволокли через час. Сквозь разорванную одежду были видны кровоподтёки по всему телу. Струйка крови промыла дорожку из уха по грязной исцарапанной шее. Хмурый, чужой, не деревенский полицай с винтовкой и белой повязкой на рукаве вошел в избу.

— Все на выход! — объявил он.

— Без вещей! — крикнул он Иринье, кинувшейся к укладке. — Вам уже не пригодится.

Когда, наконец, стихли выстрелы и две фигурки на далеком берегу потащили третью по лугу в направлении деревни, Хосе сложил весла, стянул мокрые сапоги, снял пропотевший мундир и осмотрелся. Он должен спешить. Все лодки, кроме одной этой, по указанию командира роты были свезены с берега в деревню. Погони можно не опасаться. У авиации, и немецкой, и русской, целей на воде не было и за всё лето он не видел над водой ни одного самолета. Однако, если во время священной сиесты бездельники-телефонисты всё же не поленятся взять с собой катушку и устранят обещанный Зубовым обширный обрыв, дон Муньос Грандес может обратиться к немцам с унизительной просьбой расстрелять с воздуха испанского беглеца. Жаль, конечно, что побег раскрыт так быстро и теперь он сильно рискует.

Хосе готовился долго и тщательно: ещё зимой, находясь ночью в боевом охранении, Хосе заметил группу в белой одежде, шедшую от озера на лыжах, и заметил двор, где они скрылись. Так он вышел на Павла Аннина, отца Тоси. Павел пользовался доверием их капитана, который разрешал ему зимой на лыжах, а летом на лодке удаляться от берега в озеро для постановки сетей. Русские разведчики пользовались лыжнёй, проложенной Павлом, а испанцы регулярно получали приварок в виде свежей рыбы. Чтобы прийти к русским не с пустыми руками, Хосе исчертил кроками с расположением позиций несколько листов и выкрал план заградительного огня артиллерии. Пропажа обнаружится сегодня к вечеру, когда вернется из отпуска начальник артиллерии. Уверенности в успехе побега придавал Мирон Зубов, которого привел Павел. Повоевавший в Испании в рядах республиканцев, он объяснялся на «кастельяно» и провел много ночей с Хосе, помогая с кроками и расспрашивая о настроениях в «La Division Azul». Участие испанцев в «походе против большевизма» началось с отступления с большей части позиций на правом берегу Волхова. Прошедшей зимой у них было больше тысячи обмороженных. Тем не менее от состояния, которое называется деморализованным, они были далеки. На «Интернационал», транслируемый через громкоговорители из русских окопов, они дружно отвечали пением гимна фаланги. Те немногие антифашисты, которые были в дивизии, пока затаились. Надо было менять содержание пропаганды. Хосе был солидарен с Зубовым. Зубов не питал надежд на быстрый результат по разложению испанского соединения, о чем и написал в донесении, лежавшем в отдельном конверте в той же холщовой сумке.

А Тонии и её семье просто не повезло, успокаивал себя Хосе. Теперь надо подготовиться к достойной встрече с русскими. От природы актер, Хосе любил эффекты. Мундир, брюки и сапоги набил водорослями и сложил подобие чучела. Достал из сумки белую наволочку, надел на ствол винтовки. Винтовку закрепил на носу вертикально. Получился флагшток с белым флагом. Белая новая сорочка на плечах, белый флаг на носу на фоне свежепросмоленной черной лодки делают её хорошо заметной издалека. Тот, кто так подставляется — не может быть врагом. Теперь вёсла в руки, пятками упереться поудобнее, пересечь оставшиеся мили открытого водного пространства и скорее под защиту камышей. Там, у слишком медленно приближающегося мыса в озеро впадает река, и там должны быть секреты русских.

Солнце перевалило за полдень, когда он достиг стены камыша и нависших кустов ивняка. С запада, со стороны бескрайнего озера послышался рев авиационного мотора. Летчик Ме-109 легко обнаружил на озерной глади одинокую черную лодку и, заложив вираж, устремился к ней. Хосе, успевший отбежать в воде по камышу и укрыться под корнями кустов, услышал треск разрываемых пулями досок обшивки. Самолет сделал второй заход. Лодка быстро набирала воду и оседала. Мундир с брюками, набитый сухими водорослями, всплыл, исправно изображая труп, лишенный головы. Третий заход не требовался. Самолет, удовлетворенно сверкнув на солнце диском пропеллера, отправился обратно, в сторону аэродрома в Сольцах.

Парный секрет, выставленный в устье Мсты 6-м танковым полком, 3-й танковой дивизии РККА, спешенной, за неимением танков, был занят делом: в ожидании смены танкисты на расстеленной плащ-палатке резались в дурака. Увлеченные этим важным занятием, они долго не обращали внимания на постепенно приближающийся равномерный стук уключин. От шестого подряд «дурака», да ещё и с припасенными за кон белогвардейскими «погонами», старшего секрета спас близкий рев мотора и стук пулеметов немецкого истребителя. Постреляв в два захода по невидимой цели, самолет исчез. Через некоторое время в устье реки вползла почти потерявшая остойчивость, накренившаяся, низко сидящая в воде чёрная лодка с белым флагом. На веслах сидел человек в одном белье и серой немецкой пилотке. На порванной сорочке и на подбиравшейся снизу к кадыку жесткой курчавой поросли висела мокрая темно–зеленая тина. Лодка приблизилась к секрету на бросок гранаты.

— Хальт! — заорал старший и подхватил с земли автомат.

Хосе послушно перестал грести, лодка по инерции продолжала двигаться прямо. Тогда он подтабанил справа, лодка повернула к берегу и мягко уткнулась в глину обрыва.

— Забери его винтарь! И якорь — на берег, — сказал старший напарнику.

Напарник, оскальзываясь на глине, спустился к лодке, стащил с винтовки импровизированный флаг, покрутил в руках и убрал наволочку за пазуху расстегнутой гимнастерки. Винтовку закинул за плечи, якорь, гремя цепью, поднял на обрыв. Хосе перекинул ноги через скамейку и медленно поднялся, держа в одной руке униформу, в другой холщовую сумку и пояс с подсумком и ножом. Старший секрета, не опуская автомата, сделал приглашающий жест. Хосе так же медленно поднялся по обрыву, скользя по глине босыми ногами. Положил на траву ношу и, повинуясь жесту, отошел на несколько шагов.

— Приглядывай за ним, — сказал старший напарнику, который уже вооружился своей винтовкой. А старший первым делом вытащил нож и, довольно хмыкнув, сунул его за голенище. Обшарил карманы мундира. Документы бросил на плащ-палатку. Нащупал в пилотке и переложил в свой карман сигареты и зажигалку. Хосе, у которого постепенно убавлялось настроение, молча переступал босыми ногами.

— Стой, пропуск! — вдруг выкрикнул напарник.

— Каток, — послышалось из зарослей.

— Давайте сюда, у нас перебежчик, — отошел от устава старший секрета. Подошли трое русских, один с треугольниками в петлицах. Определив, кто здесь кто и воспрянув духом, Хосе обратился к разводящему, указав на лежащую сумку:

— Camarada! Carta en paquete!

— Карта? — удивился разводящий. — Да ты никак фельдегерь? — сержант решил блеснуть перед подчиненными своими познаниями.

— Костя, не рви пакета, а то всех затаскают, — вовремя подсказал ему стоящий сзади солдат. Перебежчик продолжал что-то быстро говорить по-испански, показывая то на лодку, то на плащ-палатку.

— Значит, так, — окончательно сориентировался разводящий. — Плащ-палатки подвести под днище, как пластыри. Пленного в лодку, вычерпывать воду, потом посадить на весла. Смена остается, следы на обрыве заровнять. Чем по кустам ломать ноги и обмундирование рвать по ежевике, водой быстрее доберемся.

Полчаса энергичных усилий Хосе и танкистов, невольно подчинившихся его уверенным жестам, и плавучесть с остойчивостью были восстановлены. Сержант занял командирское место на корме, положив на колени свой ППД. Хосе одним движением враздрай поставил лодку против течения. В его движениях чувствовались навыки опытного гребца.

— Кадис? Барселона? — вдруг спросил разводящий.

— Barselona, — ответил Хосе.

— Пусть вдвоем гребут, — сказал старший сменившегося секрета, так и не простивший напарнику «дураков».

Услышав за спиной шаги, Хосе подвинулся к борту. Русский, оставив на носу винтовку, сел рядом и забрал одно весло. На корме закурили от трофейной зажигалки.

— Ну, «Интернационал», — ухмыляясь, сказал сержант, — навались!

И добавил, тыча испанской сигаретой в сторону Хосе:

— «Барселона» — загребной.

— Rastrillo? — уточнил Хосе.

— Да, да, не нам же гастрит наживать! — сострил сержант.

Лодка пошла веселее. Пройдя несколько излучин, по жесту сержанта повернула налево в прямой, как кнутом стёгнутый, Сиверский канал.

Сообщение о перебежчике долетело до штаба армии. Доставленный в штаб со своей сумкой Хосе был обсушен, накормлен и на допросе смуглый испанец-переводчик с кубарями лейтенанта едва успевал за его быстрой речью. Однако, в оперативном отношении его сведения стоили немного. Противостоящие «голубой дивизии» части Волховского фронта вполне устраивала нынешняя стабильная ситуация под Новгородом, поскольку на наступательную операцию сил не хватало, а получаемые фронтом пополнения и материальные ресурсы шли в другие места — на малорезультативные пока попытки прорвать блокаду Ленинграда. Через несколько дней Хосе, приведенный утром на очередной допрос, увидел за столом другого, незнакомого офицера. На столе сбоку лежала фуражка с синим околышем. Содержимое холщовой сумки было разложено на столе. Переводчик стоял сбоку и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ты шпион! — внезапно угрожающе крикнул офицер. — Твои кроки с нашими данными совпадают, но с сегодняшнего дня не стоят ничего. Твоя «дивизион азоль» снимается с нарисованных тобой позиций и уходит, и ты об этом знал, сознавайся! Зубов, которого ты без конца поминаешь, в Мадриде был советником интербригады троцкистов, значит сам троцкист, а ты его пособник. Эти ваши пораженческие умствования о пропаганде выдали вас с головой! Обманутым германскими посулами солдатам — вчерашним экстремадурским и андалузским крестьянам — мы открываем глаза на предательство ими революции в твоей стране. Они воюют на стороне своих врагов! Чтобы искупить свою вину перед революцией, они должны перебить своих офицеров и перейти на нашу сторону. Здесь они будут встречены, как братья по классу.

— Вот, — офицер открыл планшет и достал листок с отпечатанным латиницей текстом, — выступишь с обращением.

Заготовленный текст поразил Хосе. Автор совсем не понимал настроений и отношений среди солдат дивизии.

— Я не могу выступать, в Барселоне пострадает моя семья, — решительно заявил Хосе.

— Тогда тебя расстреляют, как шпиона!

Хосе потерял всякую выдержку:

— Расстреливайте! Будь проклят тот день, когда я задумал уйти к русским! Ради этой карты я три мили прошел на лодке по открытой воде! Я следовал всем инструкциям вашего эмиссара в Моринах! Клянусь, ни один испанец не знал, что дивизию снимут!

Офицер выслушал перевод и удовлетворенно кивнул:

— И расстреляем, надо будет.

Потом достал из стола и поставил прямо на карту бутылку и алюминиевую миску с порезанным салом и ломтем хлеба. Плеснул в стакан водки и подвинул Хосе:

— Выпей.

Хосе машинально взял стакан, выпил, не ощущая вкуса.

— Клянусь, я не понимаю, — сказал он уже спокойнее. — У нас перешедших от Франко после проверки включали в состав бригады, зачем вы меня мучаете?

— Вот поэтому республиканцев и разбили. Мы же не верим никому, тебе оружия никогда не доверим, а кого поставить в строй? Да любой наш уголовник надежнее перебежчика! Точно — отказываешься выступить?

— Отказываюсь.

— Тогда ты нам не нужен. Конвойный, увести.

Хосе, побледнев, поднял глаза на офицера.

Тот убрал обратно в стол водку и, вроде бы ни к кому не обращаясь, негромко сказал:

— В лагерь.

В порядках новгородской тюрьмы мало что менялось с приходом в город немцев, через два месяца сменивших их испанцев и, через пару дней после ареста семьи Анниных, снова немцев. Не найдя в своей дивизии необходимое количество владеющих немецким, испанский комендант распорядился, чтобы тюремное делопроизводство вели на русском коллаборационисты, как до войны.

Выводящий на работы пожилой надсмотрщик придержал Павла за рукав:

— Онтоныч, помнишь меня?

Павел всмотрелся:

— Нет, не встречал.

— Иди, не оборачивайся. Утрось, как дежурных парашу выносить приведу, ты на допрос попросись.

Заключенные выполняли в фронтовом городе самую грязную работу — хоронили казненных евреев, цыган, членов семей партизан, самих партизан. Одни заготавливали неглубокие могилы, другие закапывали убитых. Полицай с винтовкой на плече показал Тосе ямы с убитыми:

— Твой урок на сегодня. Зарывай!

Тося бросила первую лопату, стараясь не глядеть в яму. Но оттуда вместе со шлепком упавшей глины послышался писк. Тося шагнула к краю: в могиле по спине трупа сброшенной лицом вниз черноволосой женщины в цветастой юбке и черном плисовом жакете ползал смуглый младенец.

— Я не буду… как я… не могу… живого…

Горло и губы её свело судорогой. Полицай сорвал с плеча винтовку:

— Зарывай, сказал!

Тося пыталась сказать ещё что-то непослушными губами, но он клацнул затвором и заорал, найдя нужный аргумент:

— Сама сейчас ляжешь, ссыкушка!

И Тося стала бросать глину, стараясь не попадать в середину могилы.

Назавтра, ведя Павла, давешний надзиратель говорил:

— О тридцать втором годе, когда сныть и шти из стрекавы жрали, ты моего старшого в артель принял, хоть он в года не вышел.

— Так Селиван — твой? Получился из него ловец!

— Я твой должник. Чтоб ты знал и не дивился: испанский начальник, когда передавал тюрьму немецкому, свалил все папки в одну кучу: и тех, которых к стенке, и тех, которых в Германию. На станции состав в Германию уже стоит. У нас — у тех, кого посадили до утра дела рассортировать, уговор и порука: каждый свою родню в Германию определяет. Вы все Аннины?

— Да: баба, сеструха, невестка с внучкой, дочь и сын.

— Себя забыл. С тобой будет семеро.

— Спаси тебя Бог!

Взятые из дома в чем были, чудом избежавшие смерти, Аннины провели в товарном вагоне в молитвах и невольном посте пять нелегких дней. Их поезд подолгу стоял, пропуская встречные и попутные составы. В дороге будущих остарбайтеров не кормили, в теплушках ели то, что взяли из дома, как было велено, на двое суток. Когда пассажиры этого поезда осмелели и вагоны начали перекликаться, оказалось, что в соседней теплушке ехал Иван, брат Павла, тоже с семейством, взятый из дому, а значит, с харчами. На одной из остановок для проверки сбежавших, выгрузки умерших и снабжения водой живых, Тося своим куцым немецким за седьмой класс убедила конвойного разрешить ей свидеться с дядей и вернулась в свою теплушку с посиневшей варёной картошкой и сухарями. Какие ангелы хранили их в дороге, нам не узнать. Только простуженных на сквозняках и качающихся от голода моринских, чтобы не портить отчета, начальник эшелона первыми высадил в Паневежисе, на полдороге в Германию. Прежние землевладельцы — остзейские немцы — предъявляли права на свои прибалтийские поместья и возвращались на старые места. Имперский Генеральный уполномоченный по трудоиспользованию Фриц Заукель вывозил им дармовую рабочую силу.

Рабочая сила была представлена исхудавшей молодой женщиной с трёхлетней девочкой на руках, девушкой, в руку которой вцепился остриженный наголо мальчик, супружеской парой далеко за пятьдесят и сильно припадающей на одну ногу их ровесницей. В другие времена lagerälteste не нанял бы их и с приплатой. Конвоир подвёл ещё одно семейство, которое кинулось обниматься с первым и которое вызывало своим видом столько же энтузиазма. Но сразу видно — крестьяне: обветренные лица, обожжённые солнцем шеи и кисти рук. Два семейства, между собой родня и ладят. Не будут думать о побеге. Хорошо, что повозки застелены соломой.

«Когда доставлю в поместье, — решил встречавший их на станции староста, — всем поесть немного, потом баня. Рвань, которая на них и солому с повозок — в печь. Подкормятся, и эти руки быстро отработают затраты».

Теперь расписаться в ведомости, которая останется у начальника эшелона вместе с доверенностью барона и получить список с именами. Позже список надо будет переписать и передать властям. Там на каждого заведут трудовую карточку.

Через час повозки проехали старинную арку из красного кирпича и за вековыми деревьями показались черепичные крыши высоких каменных строений. В фольварке вновь прибывших посадили за стол под открытым небом и перед каждым поставили по миске с молочной тюрей. После бани они вместо своей одежды получили сильно поношенные, но чистые порты и рубахи для мужчин, юбки и такие же рубахи для женщин. Привезший их староста произнес речь, смысл которой сводился к нескольким пунктам:

1. Бежать вам не куда, первый встречный хуторянин вас сдаст, поэтому конвоя не будет.

2. А будет работа от зари до зари. И работать, чтоб кости трещали.

3. Для нерадивых есть карцер. За повторное нарушение орднунга бездельник передается в местную тюрьму. Оттуда или в лагерь, или на завод. Выходных три часа в воскресенье вечером. Праздников в году три: Рождество, Пасха и 1 Мая.

3. Жить во флигеле, на дальних делянках есть балаганы от дождя.

4. На еде для своих работников барон не экономит. В отличие от соседей.

5. Кроме харчей, по пятницам расчет деньгами. По субботам буду отправлять от каждой семьи по человеку с увольнительной на базар прикупать одежды. До холодов походите в этом, но к зиме чтобы все были одеты и обуты.

У Анниных тянулся второй год неволи в остзейском поместье. Высокомерно-презрительное отношение к «остовцам» со стороны немцев пошло смягчаться с прошлой зимы, после траура по армии Паулюса. Карцер, обычно заполненный, теперь пустовал. Немного увеличилось жалованье, в еде, и раньше не тюремной, стало чаще появляться мясо. По воскресеньям выполнялись только те работы, которые нельзя отложить на понедельник. Режим вне поместья стал не таким строгим. Зайдя в магазин, можно было не опасаться окрика приказчика. В июне сорок третьего Тосю вызвал в свой кабинет барон. Поздравил с совершеннолетием, подарил перевязанную ленточкой, позолоченную, тяжелую чайную ложку и разрешил им с дочерью Ивана, её ровесницей Надей, на весь день уехать в Паневежис. Девушки приоделись, сходили в кино и побывали в фотоателье.…

Тем не менее, это был плен. Работа за гроши от зари до зари, жизнь в бараке, ограничения в передвижении, Алёша не ходил в школу.…

Механизация в поместье была преимущественно на конной тяге, но были и трактора. После работы всю технику выстраивали под навесами. Механик в белых перчатках обходил навесы и выслушивал доклады работников. Слесарь шел следом со шприцем и, следуя жесту руки в белой перчатке, заправлял маслёнки. Жестянку с солидолом и тяжелую сумку с инструментом за ним нес заметно подросший Алёша…

В начале июля ветер донес с северо-востока гул артиллерийской канонады, становившийся громче с каждым днём. Самолеты с красными звездами пролетали к Мемелю и обратно. Перед фольварком встали пароконные повозки. Прочные ящики, привезенные бароном три года назад из Рейха и предусмотрительно убранные на чердак, снова загружались домашними вещами.

Тотальная мобилизация выгребла из поместья тех немногих немцев, которые работали на ответственных постах: зоотехников, агрономов, механиков. На их место пришли литовцы и поляки, уцелевшие от принудительной вербовки на заводы Восточной Пруссии. Остарбайтерам в поместье стали доверять управление сложными механизмами: доильными аппаратами, тракторами, допустили к выделке кож. Поспевал ранний картофель и Павла, который горбатился на погрузке леса, староста назначил на картофелекопалку…

Работы в поместье шли своим чередом. В один из дней середины месяца Тося с лёлей (её крестной) Евдокией на отгонном пастбище пасли стадо нетелей. Тося простудилась, у неё поднялся сильный жар и на лице загорелся нездоровый румянец. Евдокия уложила её под навесом на охапку сена, накрыла старым кожухом и сверху еще брезентом.

— Пока выпей малины, — она подала кружку. — А утром парного молока принесу.

Послышался неровный гул мотора. По клочку неба, видимому из-под навеса, промелькнул самолёт, за которым тянулся черный дым.

Перед заходом солнца к их балагану под старым дубом вышел советский лётчик, совсем юный лейтенант с сильно угреватым лицом.

— Мамаша, здоровья тебе! Немцев тут нет? — спросил он.

— Како уж тут здоровье. Германцев нету, барон-то с бароншей вчера уехадши, а его приказчиков на той неделе в некруты забрили. Сам-то из каких будешь? — Евдокия недоверчиво уставилась на погоны.

— Ах, это… Да русский я, русский. Кто это у тебя под брезентом? — Лейтенант положил правую руку на кобуру, а левой потянул брезент.

Тосе ударил в глаза свет заходящего солнца, она проснулась и зажмурилась.

— Лёля, не надо, — прошептала она.

— Что с ней? — спросил он.

— Вечор простудившись, говорила ей, не лезь в пруд с ключам-то.

— Сколько ж вы под немцем?

— А как в первую осень германцы Новгород взяли…

— Ты смотри, земляки! То-то поозёрский говор слышу. А у меня мать в Волховстрое.

— Землячок, уж тёмно, но мы тебя и накормим и поспишь ты не на земле, но солнышко-то встанет и ты, как хошь, а уходи. Тебя увидят и нас здесь же у дуба и…

— Ладно, понял я всё. А партизаны тут есть, мамаша?

— Слухи ходят, а самих не видела. Полицаи, те ездют. Торопко лезь к Тоське под брезент! — вдруг толкнула она его. — Легки на помине.

В надвигающихся сумерках с бугра спускались двое конных. Евдокия стянула с головы косынку, ловко повязала летчику на голову и выпустила на лоб его зачесанные назад волосы. Сама шмыгнула с другой стороны и прижалась под бок Тосе. Конные приближались неторопливой рысью. В одном Евдокия узнала старосту. Сердце захолонуло. «Пропали», — подумала она. Но шагов за пятьдесят староста остановил коня, спешился и отвернулся, поправляя съехавшее на бок седло.

— Ты чего? — Спросил полицейский.

— Подпруга лопнула, сносилась, видно.

— Всему на свете приходит конец, — заметил полицейский.

— Лучше дай веревку, что ли, философ.

— Думаешь, для дела не пригодится?

— Три остовки с поместья нетелей пасут, сам ставил на работу.

— А не много троих на такое стадо?

— Две с половиной. Старуха — хромая.

— Пойду, гляну.

— Пойди, глянь. — Староста незаметно коснулся пальцами правого кармана.

Полицейский подошел к навесу. Лежащая под брезентом простоволосая женщина подняла голову и что-то ему сказала. Он развернулся и быстрым шагом пошёл назад.

— Тиф у них! Сыпной! Одна вон красная, что твоя свекла, в жару, а другая уже сыпью покрылась, бредит.

— Завтра замену отправлять, и откуда эта зараза берется? — крякнул староста. «Что при тифе на лице сыпи никогда не бывает, этому служивому знать не обязательно», — подумал он.

— Поворачиваем к фольварку, остальное завтра проедем.

Ночью в окно к старосте поскреблись. Он накинул на плечи халат и вышел на крыльцо.

У окна маячила чья-то тень. Тень двинулась к крыльцу. Староста чиркнул спичкой и закурил.

— Мешок, где обычно, — прошептал он. — Расписку оставишь там. Где отгонное пастбище знаешь? — Тень кивнула. — Дойди туда до рассвета. Там Дуня-хромая с крестницей. У них укрылся летчик вчерашний. Цел он — нет ли, не скажу. Наверно, цел, раз сам дошёл. На летчика отдельную расписку пусть командир пишет. — Староста поплевал на окурок и бросил в траву.

Едва на востоке, откуда днём и ночью доносилась канонада, забрезжило, спавшего рядом с пылавшей Тосей летчика тронули за плечо.

— Ты, што ль, летун вчерашний? Не ранен? Да не дури, свой я, за тобой из леса пришел. Баб-Дуня, — добавил пришедший, не оборачиваясь, — ты дрын-то брось, по крёстной своей ещё попадёшь. К утренней дойке собралась, так иди, не видела ты меня, понятно? А ты кончай ночевать, ишь — пригрелся у молодой под боком. Платок-то сними, а то так и уйдёшь.

— Саша, я тоже с тобой к партизанам! — вдруг сказала Тося.

— Лечись пока и выздоравливай, а я за тобой вернусь обязательно, — пообещал Тосе лейтенант.

Танки с десантом на броне подошли к старинной въездной арке фольварка 21 июля 1944-го года. Ворота распахнулись, из них выбежали женщины, размахивая белыми платками. Павел с Иваном вывели и поставили перед головным танком старосту. Его руки были стянуты за спиной, а левый глаз заплыл. К ним подошёл танкист в черном комбинезоне и офицерской фуражке:

— Что за гусь?

— Два года над нами измывался, урод, староста это.

— Ну так ставьте его к арке, делов-то.

— Слышь, а ты по минам ездить умеешь? — негромко спросил офицера староста. — Фольварк заминирован!

И ещё тише, чтобы слышал только он:

— Отведи меня к особисту.

В штабном автобусе старший лейтенант госбезопасности с интересом рассматривал расписки, сложенные в большой круглой жестянке из-под чая.

— И вашим, стало быть, и нашим?

— Жить-то хочется.

— Ну живи пока. Схему минирования ты красиво изобразил. Только «критерий истины — практика».

— Гегель. Читал. Вы бы охрану к хранилищам, кладовым, птичникам, коровникам, а то пехота всё растащит.

— Так ты-то, хитрец, объявил, что всё заминировано.

— Сейчас поймут, что только попугал. — Староста кивнул в сторону схемы: — Заряды только на мельнице и электростанции. Остальное хотели сжечь.

— А что помешало?

— Партизанская засада зондеркоманду приняла.

— Не без твоей помощи.

— Догадливый.

— Расписки читаю. Последняя об этом.

— Гляди-ка, а я и не просил. Вы бы это… коровы не доены, свиньи-куры не кормлены, водокачка встала.

— Ладно, ладно, иди. Территорию поместья не покидать! Ещё понадобишься.

На следующий день утром одновременными ударами с юга и севера был освобожден Паневежис.

Поместье было не узнать. Косилки-молотилки в беспорядке были сдвинуты за фольварком. Земля разворочена тяжелыми гусеничными тягачами. Главное здание занял армейский госпиталь. Под навесами полевой танковый ремзавод расставлял подбитую броню.

На следующий день утром бывший староста шел по двору в сопровождении Павла, Ивана и других глав семейств бывших остовцев, накануне выпивших со старостой «мировую».

— Кто пограмотней — Тося, Надя, кто ещё, — к кладовым на выдачу. Всё, что ремзавод, либо госпиталь затребуют — выдавать по весу и по счёту. Требования — на гвоздик. И домой вам всем пора. Собирайтесь. До станции Дно, — комендант Паневежиса звонил, — поедете товарняком без пересадок, там каждый в свою сторону. А теперь — кому что из баронских закромов?

Станция Дно оказалась негостеприимной. Сведя по подмостям на насыпь двух нетелей и перегрузив остальные трофеи на прихваченные в поместье большие ручные тележки, репатрианты обнаружили, что их скотину без ветеринарных свидетельств не допустят в теплушку, прицепленную к составу, уходящему в Новгород. Братья решили вести их пешком, а семьи с остальным скарбом поедут поездом.

На шестой день пешего пути за поворотом дороги мужики увидели руины разбитой артиллерией Знаменской церкви, крытые щепой и соломой крыши села Ракомо. Павел был в причте этого храме до его закрытия. Они дошли. Хотели помолиться, но не было даже временной часовенки. Перекрестившись на разрушенный главный купол, они свернули с дороги, перевели нетелей по знакомому броду через Ракомку и вскоре по сухому болоту вышли к старым тополям, обозначавшим границу их родной деревни. Братья остановились и посмотрели друг на друга. У обоих в глазах стояли слёзы. Они обнялись, потом, не сговариваясь, упали на сухую, как камень, глину и прижались к ней губами.

От большинства дворов Береговых Морин к уходу немцев остались пепелища. Был сожжен и дом Павла. Среди немногих уцелевших домов, однако, были пустые, хозяева которых или ещё не вернулись из неволи, или маялись в фильтрационных лагерях, или были там, откуда не возвращаются. Колхоз поселил его семью в одну из таких изб. На почте в Ракомо Павлу и Пане отдали несколько треугольных писем дочери Марии с обратным адресом полевой почты. Павел тут же написал ей ответ. От старшего, Ивана, вестей не было. Паня плакала.

Тосе сельсовет поручил вести подворный сбор сведений об утраченном имуществе. Павел занялся сколачиванием артели ловцов и добился кредита на заказ лодок и сетей. Иринью с невесткой приняли в колхозную полеводческую бригаду. Алексей пошел учиться шорному ремеслу: из Литвы кроме нетели, домашней утвари, мешков муки, круп, картофеля, колбас и окороков, нескольких кругов сыра, которыми рассчитывались в дороге, запаса сортовых семян овощей, они привезли тяжелый тюк выделанных кож, пригодных для пошива обуви и изготовления конской упряжи. В будущем реализация кожаных изделий сулила безбедную жизнь семье, а главное, через года три-четыре делала четырнадцатилетнего Алексея завидным женихом.

Приближалась осень. Тося в вечерних сумерках возвращалась из соседней деревни, где успела за день опросить хозяев нескольких дворов. Пройдя тополи, она услышала громкий хлопок и увидела, как вспыхнула крытая соломой крыша их двора. Она бегом бросилась к дому. Пылала уже щепа кровли избы, занимались сени. Алексей стоял в входной двери, не решаясь войти.

— Нина там! — выкрикнул он сквозь шум. Тося залезла в открытое окно и втащила брата. — Нину ищи! Забилась куда–ни е!

— Нинка! — кричали они, бегая по избе.

— Лёля! — услышали они ответ, прозвучавший странно глухо.

Алексей отбросил заслонку печи. За ней сидела Нина. Он схватил её и побежал к окну, перегнулся через горячий подоконник и поставил на завалинку:

— Беги!

Тося открыла комод, схватила документы. Алексей тащил её за рукав. Сухое дерево оглушительно трещало в огне. Горница наполнялась дымом, стало нечем дышать. Они полезли обратно. Сверху уже падали горящие ветровые доски. Выбравшись из окна, отбежали в сторону. Алексей кинулся в прогон и едва успел вывести из хлева их скотинину. Сбежавшиеся соседи, образовав две цепочки, сноровисто передавали ведра с водой из колодца к соседним домам, поливая их стены, и с размаха плескали на кровли. Внутри горящей избы, где-то в подклети раздался взрыв. В стороны полетели горящие обломки, люди бросились врассыпную. Взрывы пошли один за другим. Занялась солома на кровлях соседних дворов. При свете пламени стало видно на дороге людей, бегущих к пожару из Горных Морин с баграми и ведрами. За соседними домами были пепелища, поэтому все силы были брошены к избам через улицу напротив и их удалось отстоять. К утру в деревне стало на три пепелища больше. Как выяснил инспектор пожарной охраны, приехавший утром, двор, который заняли Аннины, использовался для временного хранения боеприпасов, собранных в окрестностях деревни. Свозили к дому одни, а вывозили другие и в подклеть заглянуть не догадались. Догадался Алёша. Хотел сделать отцу для будущей лодки уключины и, чтобы прожечь отверстие в металле, поставил на примус термитный снаряд. Снаряд загорелся, взлетел и ударил изнутри в кровлю двора.

Фронтовик и бывший курсант военно-политического училища имени Фридриха Энгельса, а с недавнего времени сержант роты обслуживания того же училища Анатолий, с девятого класса, потом всю войну и после, вёл дневник. Это — последняя запись в его последней дневниковой тетради:

«20 мая 1946 г. Эта быстроногая симпатичная девушка умела заставлять взоры ребят обращать на себя. Проходя мимо, она всегда говорила что-нибудь смешное и быстро убегала в свой детский сад, где ее гурьбой обступали дети и все разом кричали: Антонина Павловна, Антонина Павловна! Каждый ребенок старался пробраться поближе к ней или забраться на колени и она умела увлечь всех сразу, Антонина Павловна была их любимой заведующей».

В один из летних дней 1946 года умеренный юго-западный ветер гнал по Ильменю валы. На мелководье у моринского берега пологая ильменская волна делалась короче, верхушка её заострялась, ветер загибал возникающий гребень вперед и обрушивал его на подошву волны. Вся вода была в движении. Ил, мелкий песок поднялись со дна. Крупная рыба из глубины подтянулась к берегу, надеясь подкормиться в мутной воде прибоя. Приехавшая в отпуск старшая дочь Павла Аннина, Мария с мужем Борисом и молодожены Тося с Анатолием вышли к полосе прибоя, вооруженные неводом и большой корзиной. Рослый Борис в тяжелом чёрном резиновом комбинезоне, зайдя почти по грудь в воду, пятился, упираясь пятками в песок, натягивая спиной бечевку и удерживая вертикально у дна батожок своего крыла невода. Ближе к берегу маленький Анатолий в сапогах-заколенниках, черных трусах и синей майке тащил свой батог почти горизонтально.

— Опусти ниже, рыба под невод уходит, — крикнула ему Тося.

Со стороны деревни в их сторону быстрым шагом шел, почти бежал по лугу молодой офицер в фуражке с голубым околышем и погонами капитана. На боку висела на тонком ремешке аккуратная скатка офицерской накидки.

— Тося, — ещё издали позвал он, счастливо улыбаясь.

Борис уже вышел со своим концом невода к кромке воды, и они с Анатолием дружно тянули сеть на берег. В мотне невода билось рыбье серебро.

— Тося, — подойдя к молодым женщинам, сказал летчик, — я обещал вернуться за тобой. Я вернулся.

Сужающееся пространство между крыльями невода вдруг взволновалось, из-под воды в воздух взлетела серо-зеленая щука.

— Поздно, Саша, я замужем, — сказала Тося.

Щука перелетела невод и упала в воду за мотнёй.

С лица капитана медленно сползала улыбка.

— Я обещал тебя найти и нашёл, — отчаянно повторил он.

— Саша, но я-то не обещала, — спокойно ответила Тося.

— Ну ты и змея, — выдохнул капитан.

— Саша, — нашлась Мария, — разворачивайте Вашу накидку, мы Вам рыбки положим.

Капитан покорно снял с плеча кожаный ремешок.

Эпилог

Лайнер первого класса «Семирамис» греческого судовладельца под либерийским флагом, зафрахтованный посольством Испании в Турции при участии посольства в Греции для чартерного рейса из Одессы в Барселону, пересек границу аванпорта конечного пункта в пятом часу пополудни второго апреля 1954 года. Рейс Одесса–Барселона стал финалом многолетних переговоров гуманитарных организаций и дипломатов европейских стран с Советским Союзом. Его вышли встречать разнокалиберные суденышки, с флагами Испании и фаланги на мачтах и флагштоках. Пассажирами лайнера, сопровождаемыми представителями Красного Креста, были последние возвращавшиеся домой военнопленные и интернированные Второй мировой войны. Хосе, расставшийся с лохмотьями немецкого мундира на причале одесского порта, в новом костюме от «Мосшвеи» стоял на баке у фальшборта и с волнением наблюдал, как из дымки проявляются очертания родного города. На причале стоял военный министр Испании Муньос Грандес — бывший командир «голубой дивизии», встречавший от имени правительства своих бывших подчинённых. Учитывая интересы тех, кого в Испании ожидали не только семьи, но и достаточно неприятные разговоры с властями, по пути в Барселону представитель французского Красного Креста объявил о возможности высадки в Марселе, если на то будет чьё-то пожелание. Желающих сойти в Марселе не нашлось.

Смоленский технический участок Московского речного пароходства существовал, как на задворках. Флот техучастка был представлен тремя речными трамвайчиками, небольшим земснарядом, разъездным катером и брандвахтой, выполнявшей роль речного вокзала Смоленска. Трамвайчики вывозили детей в пионерлагеря и обеспечивали пассажирское сообщение приречных деревень с областным центром. Находясь в верхнем течении Днепра, в совершенно другом бассейне, далеко от Москвы-реки, Оки и Канала имени Москвы, техучасток не был связан по воде с другими предприятиями пароходства. Однако на него распространялись все гласные и негласные требования, предъявляемые крупнейшему столичному транспортному объединению. Прочтя акт инспекции Первого отдела пароходства, начальник Смоленского техучастка закурил вторую за час папиросу и попросил зайти для крайне неприятного разговора Антонину Павловну, бухгалтера тридцати семи лет.

— Вызывали, Сергей Тимофеевич?

— Вызывал. — Начальник глубоко затянулся и погасил папиросу. — Вы у нас новенькая?

— Ну как — новенькая. Почти полгода.

— Главбух Вами очень довольна. Говорит, и полугодовой и за девять месяцев балансы, благодаря Вам, прекрасные. А образование у Вас?

— Заочный финансовый техникум, третий курс заканчиваю.

— То есть законченного специального образования у Вас нет.

— Так у нас в бухгалтерии только у главбуха среднее специальное. У меня стаж пятнадцать лет.

— Ну да, ну да. — Начальник замолчал. В кабинете повисла тягостная пауза.

— Сергей Тимофеевич, — пришла ему на помощь Антонина Павловна. — Этот из Москвы до анкеты докопался?

Начальник облегченно кивнул.

— Заявление сейчас напишу.

— Да, с первого числа. Идите. — И начальник потянул из пачки третью папиросу за час.

Бухгалтерия была пуста по причине обеда. Антонина Павловна позвонила мужу:

— Толя, меня просят уволиться.

— Опять?

— Опять.

— Тонюшка, не переживай. — Пауза, в трубке слышно, как муж чиркает спичкой. — Я по другим конторам позвоню. Дома поговорим, всё будет хорошо.

Белковская Александра Александровна

Был такой случай

Анечка проснулась, приоткрыла глаза и ощутила приятное чувство блаженства. Спешить никуда не надо. Воскресенье. Можно целый день гулять.

Домашними делами занималась мама. Она все успевала сделать, а помощницу свою жалела: еще наработается, когда вырастет. Все мамины поручения Анечка выполняла. Сбегать за хлебом, погулять с младшим братишкой всегда исполняла с удовольствием, это было несложно.

После завтрака отпросилась у мамы погулять с подружкой Светой. Она была такая же третьеклассница, как и Анечка, но училась в другой школе, и подружились они недавно. Дом Ани стоял предпоследним в ряду домов на улице Пушкина, а дальше улица заканчивалась длинным и довольно крутым спуском к реке и к другому району. Внизу стояли дома, и в одном из них жила Света.

В шубке из черного суслика, тепло одетая и с хорошим настроением Анечка шла в гости к Свете. Солнечный зимний денек холодил лицо, слепил глаза, заставляя щуриться от яркого света и снежной белизны. Было радостно вдыхать морозный колючий воздух воскресного утра.

Девочка быстро добралась к дому подружки. Она первый раз пришла к ним в гости. Встретили ее доброжелательно. В доме было жарко натоплено, тесновато, но уютно. На столе лежали книжки, много всяких вещей. Там, наверное, делала уроки Света.

Девочки быстро нашли себе занятие: стали рисовать. У Светы было много цветных карандашей, альбом для рисования и акварельные краски. Как увлекательно было изображать все возможные фантазии и смеяться над придуманными образами! Рисовали чопорных дам в длинных платьях и с пышными прическами. Анечка рисовала дам в профиль, с разными носами. То с длинными, то с курносыми, то с прямыми греческими. Еще рисовали для своих принцесс кареты, дворцы, выдумывали с удовольствием.

Время летело быстро. Пора собираться домой. Пора. Но было так интересно подружкам вместе, что, когда Светина мама пригласила их обедать, Анечка согласилась и осталась.

После обеда еще поиграли, посмотрели книжки и тетрадки Светы. В это время ее бабушка пекла пирожки. Их аппетитный запах наполнял комнату и вызывал желание попробовать немедленно

Пирожки оказались очень вкусными.

А ведь пора домой, мама ждет и, наверное, волнуется, почему так долго дочки нет. Аня стала одеваться. Но тут Света и ее сестра позвали Анечку с собой в кино. Фильм, о котором они уже слышали, но еще не смотрели и назывался он «У них есть Родина».

И показывали его в кинотеатре почти рядом с домом подружки.

В душе Ани уже давно тревожно билась мысль о том, что мама волнуется и ждет ее дома. Что уже давно пора ей бежать. Но тут такой интересный фильм… Как быть?

Пошла в кино.

Зал был заполнен зрителями. Когда начался сеанс, Ане было не спокойно. Фильм оказался про войну, про детский концлагерь, как жестоко обращались с детишками фашисты-надзиратели, как голодали бедные мальчики и девочки. Особенно горько переживала Аня сцену, когда надзиратели подло обманули детей. Позвали и усадили их за стол, накрытый скатертью. Вазы с фруктами и еще какой-то едой стояли перед голодными детьми, но они к ним не притрагивались. Все это стали фотографировать и показывать пришедшим важным каким-то немцам, которые посмеивались и шутили. Потом они ушли, а детей отправили в барак, даже не покормив их. Это было так несправедливо и жестоко! Какими голодными глазами смотрели на еду дети! Фильм закончился освобождением заключенных нашими победителями. После чего всех детей отправили на Родину.

Фильм оказался тяжелый, с тревожной музыкой. Весь фильм Аня переживала и из-за сюжета картины, и, еще больше от того, что дома ее ждут. С трудом досмотрела кино и, выйдя из кинозала в холодную зимнюю темноту, заспешила домой. Снег скрипел под ногами. Неяркие фонари освещали улицу.

Спускаться было легко, а вот заснеженный, скользкий и длинный путь наверх оказался не простым. Поднималась, скользила назад и плакала. Все было в ее слезах: и позднее раскаяние, и усталость, и обида за плохой подъем, и жалость к своей шубке, на которой появились от падений жалкие комочки из снега и ворса.

«Попадет мне сегодня, это точно, — думала она. — И поделом!»

И обещала себе, что так больше не будет делать, никогда!

«Скорее бы домой, обнять мамочку и братика!»

Покорив эту коварную скользкую гору, Аня побежала по своей улице. Вот и ее дом. В окнах горел яркий свет. Ей казалось, что она чувствует тревожное настроение в доме. Постучалась в дверь. На пороге перед родителями она стояла в мокрой шубке, заплаканная, вытирая лицо грязными мокрыми варежками. Отец, с побелевшими от гнева глазами, схватился за ремень. Никогда раньше он не делал такого. Аня испугалась и убежала от него за большой стол посредине комнаты, а мама вцепилась в руки отца, не давая ему догнать дочку. Так Аня пережила домашний скандал без единого удара.

И у родителей выдался неспокойный денек. Они обыскались свою дочку, были у всех ее школьных подружек, и в школе, и в милиции. Ведь они же не знали адреса новой подружки своей дочери. Что они пережили за все это время — невозможно передать словами.

Вот так и завершился этот воскресный день из жизни Ани, благодаря ее детской любознательности наполненный разными событиями.

Васютина Любовь Евгеньевна

Хочу стать бабушкой

Алла Яновна собиралась на работу. Каждый день она из пригорода добиралась до центра Москвы, тратя на дорогу по два часа в один конец. Автобус до метро ходил строго по расписанию. Противно задребезжал механический будильник, и практически тут же зазвучали позывные «Маяка». По этому сигналу полагалось выходить из квартиры. Но разговор с сыном, состоявшийся накануне вечером, постоянно прокручивался в голове, не давая сосредоточиться на сборах. Дойдя до остановки автобуса, расстроенная женщина обнаружила, что забыла пропуск. Пришлось бежать обратно.

Выйдя из подъезда во второй раз, она поморщилась от брызнувшего в лицо моросящего дождя. Возвращаться за зонтом времени совсем не было. От отчаяния Алла Яновна прикрыла голову дамской сумочкой и заторопилась к остановке. Там уже собралась толпа.

«Ну вот, теперь придётся ещё и стоять всю дорогу», — с отчаянием подумала она и критично взглянула на своё отражение в стекле журнального киоска, под козырьком которого укрылась от дождя. Кудряшки, любовно накрученные на термобигуди, впитали в себя влагу и обвисли невыразительными прядками. Это безобразие её окончательно выбило из колеи. День был испорчен, толком ещё не начавшись.

Грохоча всем своим нутром, к толпе ожидавших неспеша подъехал автобус. В нос ударил запах перегретого машинного масла. Алла Яновна втиснулась в открывшуюся дверь и примостилась в уголке на задней площадке салона. Сквозь подошву туфель ступни чувствовали жар двигателя, и ноги от дискомфорта невольно переступали. Это неудобство подогревало отчаяние, терзавшее расстроенную мать после сложного разговора с любимым сыном. Её мучило множество вопросов: «Почему же у него до сих пор нет детей? Ведь был момент, когда невестка округлилась. А теперь опять исхудала на своей вегетарианской диете и от бесконечных занятий йогой. Уже шесть лет как он женился, но женушка то учится, то верхом скачет, то в бассейне ныряет. Как же сын всё это терпит? Сколько можно? Когда у меня, наконец, будут внуки?»

Тема внуков была самой больной у Аллы Яновны. Все сотрудницы на работе хвастались фотографиями пухленьких бутузиков. Правда, не все этих малышей каждый день нянчили. Но по выходным дням с удовольствием навещали, чтобы устроить себе праздник, прогуляться с коляской по скверу, посудачить с такими же счастливыми бабушками, сидя на скамеечке в тени сирени.

Счастливицы к Алле Яновне относились снисходительно, утешали: «Что уж ты так о сыне убиваешься — отрезанный ломоть. Ночная кукушка дневную перекукует. Да и вообще, невесткины дети — чужие внуки. Лучше дочку замуж отдай поскорее и будут у тебя твои родные внучата». С этим было трудно спорить, но дочь никак не могла подобрать себе подходящую партию. И подозревала Алла Яновна в этих неудачах Машку — дочкину подругу. «Точно, и к гадалке ходить не нужно. — От отчаяния женщина прикусила нижнюю губу. — Какого парня дочка себе не найдёт, тут же с критикой советчица эта лезет: то одет простовато, то говорит неуверенно, то руку не подал, то дверь не открыл и вперед себя не пропустил, то разговор о Цветаевой поддержать не смог. Значит, нужно срочно сначала Машку замуж определить, а там всё само собой образумится», — такой вывод сделала мать, истерзанная мыслями о детях.

К месту работы она уже подходила в боевом расположении духа. У парадного крыльца остановилась, поправила макияж, капнула капельку духов за ушко. Массивная входная деревянная дверь мягко открылась. Алла Яновна, как обычно, приехала в контору первой, предъявила охране пропуск, взяла под роспись ключи от кабинета и заторопилась на рабочее место, чтобы успеть подкрутить локоны электрощипцами.

Ближе к обеду она направилась в профком, прихватив плитку тёмного пористого шоколада «Слава», чтобы потолковать за чаем с приятельницами о наболевшем и между делом подобрать для дочери с подругой приличную путёвку, например в Юрмалу.

И правда, всё покатилось как по маслу. Девушки вернулись с отдыха окрылённые. Маша месяца через три выпорхнула замуж. «Сколько можно в девках сидеть. Тридцатник на носу!» — так объяснила она своё скоропалительное решение. Дочь Аллы Яновны, оставшись в одиночестве, последовала примеру подруги и вступила в брак с одним из своих прежних ухажёров. Беременность не заставила себя долго ждать. Счастливая будущая бабушка уже жила в предвкушении милых забот о розовощёком карапузе.

Весь срок дочь отходила без осложнений. Ребёночек родился вовремя. Это была белокурая девочка с серьёзным дефектом кожи на лице. Воспалённые бурые пятна, как лоскуты грубой дерюги были разбросаны по лбу, губам и щекам, будто нарочно прилепились к самым видимым частям детской мордашки. Врачи утешали родителей, заверяя, что капиллярная мальформация не является заболеванием и никак не влияет на жизнеспособность организма.

Алла Яновна была в ужасе. Даже в страшном сне она не могла представить себе такого кошмара. И несмотря на то, что эта кроха была её внучкой, первым порывом стало нестерпимое желание обратиться к пластическим хирургам. Уж очень сильно идеальная картинка ребёнка, нарисованная в воображении женщины, отличалась от того, что ей приходилось ежедневно видеть дома. Забота о привлекательности внешнего облика долгожданной внучки стала смыслом жизни бабушки, желавшей всей душой счастья самой долгожданной, самой любимой на свете крохе. Все бывшие проблемы мгновенно отошли на второй, третий и десятый план.

Ритм жизни семьи полностью подчинился расписанию визитов к докторам: молодая мамочка обзванивала клиники, выискивая самых опытных, хорошо зарекомендовавших себя специалистов; дед был готов в любой момент сорваться с работы, чтобы доставить внучку в выбранную клинику; энергичная бабушка с пылом общалась с профессорами и докторами наук, пытаясь услышать хотя бы от одного из них утешительный прогноз.

Но чуда не случилось. Мальформацию победить не удалось. Кроха подросла. Но лицо девушки, как и в детстве, казалось воспаленным, местами на коже белели следы шрамов, оставшиеся после операций. Правда, это не помешало ей стать прекрасным дизайнером и получить работу за границей. Там она вышла замуж и родила прекрасную девчушку, которую в России знали только по фотографиям.

Вспышка

Борис вышел из подъезда в тёмный двор. Свет из распахнутых окон слабо освещал палисадник, в котором уже отдыхали от обильного урожая моркови пышные грядки, и замерли в ожидании морозов ещё не освободившиеся от плодов яблони. Он сел на истёртую лавку у подъезда и закурил. Небольшой кирпичный двухэтажный дом в этот вечер ходил ходуном. Сразу трое друзей-соседей уходили служить в армию. Сам он не прошёл медкомиссию по причине сильного косоглазия. И на этом гулянии чувствовал себя чужим и никому не нужным неудачником. А ведь пацанёнком мечтал стать офицером, книжки про войну читал, сочинения в школе писал о генерале Карбышеве.

Октябрьский холодок нагло пробрался за пазуху, сигарета отчего-то потухла. Паренёк решил, что нужно вернуться к столу, одеться потеплее и позвать всех во двор. Хотел Борька преподнести ребятам сюрприз на память: устроить фейерверк на крыше, пусть вся округа видит, как ярко друзей провожают. Впереди предстояло два года разлуки.

Он встал, потянулся, потом приподнялся на цыпочки, пытаясь достать огромное яблоко. Но росточком не вышел. Забрался на изгородь и замер от удивления. На молодёжном пятачке метрах в ста от дома горел костёр. «Странно, вся деревня здесь. Кто бы это мог быть», — подумал Боря. Сорвал яблоко, положил в карман и пошёл на огонёк.

Издали он приметил, что в кругу света сидит только один человек. Силуэт ему показался незнакомым. По слабости зрения пришлось подойти ближе. Сухая ветка под ногой предательски хрустнула. Сидевший у костра обернулся в его сторону, капюшон сполз с головы. Засиявшая в отблесках пламени копна волос, собранная в роскошный пучок, выдала в незнакомце девушку. Парень робко остановился. Он стеснялся своей простой внешности: невысокого роста, щуплого телосложения, маленьких подслеповатых глаз. Да и настроение у него сегодня было не для знакомства с представительницами прекрасного пола. Но неведомая сила заставила его выйти из тени.

— Добрый вечер. Не бойтесь, я не обижу, — сдавленным голосом произнёс Борис. — Вы греетесь? Вечерами уже морозно.

— Я услышала разгорячённые весельем голоса. Думала, что тут компания гуляет, а оказалось, в каменных домах праздник. Но раз уж пришла, решила задержаться, пока за мной приедут. Раньше мы здесь гуляли летними вечерами.

Она говорила не спеша, тихо, будто сама с собой. Автоматически ворошила длинной палкой ярко горящие головешки. «Значит местная, а не признаю никак», — подумал паренёк и, вспомнив о яблоке, осмелился подойти поближе.

— Хотите? Только что с ветки снял. — Боря протянул собеседнице золотистый плод. — Мы в армию провожаем сегодня товарищей. Сразу троих. Давайте хвороста подбросим? Станет светлее и теплее.

Девушка взяла яблоко, чуть погрела в руках и с наслаждением вдохнула аромат.

— Антоновка, спелая какая, — с нежностью произнесла она, а потом по-деловому добавила. — Лучше бы дров хвойных. Хворост, как порох, вспыхнет только, но ни тепла, ни света не даст.

— Я принесу.

Борька добежал до ближайшей поленницы и мигом вернулся.

— Это раньше на гулянье дрова жгли. Теперь экономим. Прикатываем шины с МТС.

— Так они коптят и ужасно пахнут!

— Привыкли.

Поленья защёлкали от резкого разогрева. Столб мелких искорок взметнулся ввысь.

— Красота какая, — девушка подняла голову.

И Боря её, наконец, узнал. Это была та самая Елена Прекрасная, по которой сходили с ума все мальчишки в деревне. Она приезжала на лето из Александрова к своему дядьке. Мальчонкой Борька никогда не сидел с ней вот так рядом и не мог рассмотреть внимательно её высокий лоб, широкие ровные брови над крупными карими, подведёнными чёткими стрелками глазами, благородный овал лица, нежные щёки и аккуратные яркие губы. Сейчас шею и плечи скрывал объёмный плащ. Но он помнил, как гордо она держала голову и резко отводила корпус, когда кто-то из парней приближался к ней на недозволенное расстояние.

— Я вас вспомнил, вы дяди Петина Лена. Дом навестить приехали? Петра Никифоровича-то уж год как нет.

— Нет, не дом. Нас на картошку привезли в соседний район. Мы отработали. Завтра возвращаемся. Решила навестить места детства. А дядю проводить не получилось, как раз в институт поступала. А ты что меня на «вы» называешь?

— Так мы вместе не гуляли. Я маленький был. Со Шпинделем иногда приходил к вам музыку послушать.

Услышав знакомое прозвище, красавица оживилась, улыбнулась своей неотразимой улыбкой. Борис обрадовался такой реакции и продолжил в том же духе.

— Шпиндель к старшему брату забегал от матери люлей передать. Только Виктора ничем не напугаешь. Он сам себе хозяин с детства. Трактористом отменным был. В армию забрали, в Германии служил. Помните Виктора?

Она не могла не помнить эффектного стройного высокого парня, потому что только ему позволяла провожать себя до дома и только от него принимала огромные букеты белого шиповника. И на проводы приезжала, когда его черёд пришёл служить. А потом пропала.

— Трактор у него знатный был. Как-то мы за грибами на нём ездили, как на танке, — красавица негромко засмеялась. — Потом Витьку премии лишили за использование колхозной техники в личных целях.

— Умора какая! Весело вы гуляли, — хохотнул Борька, пытаясь оживить беседу.

— Он ведь женился? — она вдруг опять погрустнела.

— Женился. Дочка у них. Ленкой назвали.

Девушка вдруг закрыла лицо руками. И собеседник не мог понять, досадил он ей или порадовал.

— Так все переженились: Пугач на Наташке, Прокоп Танюшку взял, Зайчиха нашла себе городского, Верка за Тимоху пошла. Фадей только с Надеждой не сошёлся. Чего не поделили, не знаю.

— И его помню. Первый красавец был. Где он сейчас? Знаешь?

— Вернулся из армии и погиб. Странная история вышла. За рулём водитель уснул что ли, а может дорогу не доглядел. Охотники на вечерней зорьке приметили, как машина вдоль берега ехала. Туман уж в долине лежал. Река повернула, а фары нет. Не заметил, видно водитель поворот в тумане. Сорвался автомобиль с обрыва. Пока вытаскивали, все захлебнулись.

— Какая грустная история, — вздохнула Елена. Убрала от лица руки. Было видно, что щёки у неё влажные.

— Хочешь, я тебя развлеку? Для друзей своих — новобранцев готовил сюрприз.

Он достал из кармана пакетик с каким-то белым порошком.

— Только отойди от костра подальше, чтоб красивше было смотреть. Сейчас такое случится!

Лена отбежала метров на десять.

— Так нормально?

— Можно ещё дальше. Я побольше отсыплю и повыше кину.

Боря насыпал в ладонь большую горсть порошка и подбросил над жарко пылающим огнём. Очень яркая белая вспышка беззвучно озарила на мгновение всю округу.

— Ах! — невольно воскликнула ошарашенная неожиданным волшебством девушка. — Какая мощь! Что это было? — закричала она, торопливо подбегая к костру.

Боря сидел на корточках, уткнувшись носом в колени.

— Что случилось? Ты обжёгся? Лицо?

— Глаза. Ничего не вижу и резь, будто соли насыпали. Домой не дойду сам.

— Домой и не нужно сейчас, — уверенно произнесла Лена. — В больницу поедем. Не переживай, твоим потом всё передам. За мной уже должны были приехать. Ждёт, наверное, водитель. Пойдём к дороге.

Боря с трудом шёл, опираясь на руку Лены. Он не мог открыть глаза. Резь в них мешала сосредоточиться, от этого ноги заплетались, постоянно цепляясь то за валявшийся на дороге камень, то за край выбоины в асфальте. Страх бередил душу. Вдруг он останется слепым?

Но нет худа без добра. Неразумная выходка обернулась для Бориса серьёзной операцией, в ходе которой ему скорректировали косоглазие. Благодаря этому через год осуществилась его мечта: он поступил в военно-инженерное училище.

Галканова Татьяна Николаевна

Улица детства

Мои самые ранние воспоминания относятся к пятилетнему возрасту. Детство мое, типично советское, прошло в Зауральском городе Курган, где я родилась в 1951 году. Мы жили на улице Максима Горького, в одной небольшой комнате старого деревянного дома, в котором ютились еще несколько семей.

Нельзя сказать, что наша семья бедствовала, но и излишеств мы не знали. Жизнь была достаточно скромной, все было «впритык», как говорится. Лишения, конечно, были, но их острота притуплялась тем, что все вокруг жили примерно так же. Это был общий фон существования для многих семей в моем окружении. Как у большинства детей середины пятидесятых годов, у меня было свое скромное место в среднестатистической семье того времени, состоящей из мамы, папы, бабушки и меня.

Курган с давних пор и в разные времена служил то местом ссылки польских повстанцев, декабристов и военнопленных, то городом, куда стекались беженцы, то местом эвакуации заводов, которые выпускали военную и транспортную продукцию во время Великой Отечественной войны, что сделало город промышленным центром Зауралья. А поэтому и жизнь в этом провинциальном городе не замерла, а текла, хотя и неторопливо, но размеренно, как старая река, не спеша, оставляя по берегам все ненужное и отжившее.

По обеим сторонам моей улицы стояли деревянные жилые дома, а проезжая часть была выложена чурбаками, вертикально установленными и плотно пригнанными друг к другу. Такая торцевая мостовая позволяла проехать редким на нашей улице машинам, не увязая в грязи. Однако со временем между чурбаками образовывались ямы, которые после дождей превращались в настоящие грязевые озера. Однажды в темноте я приняла блестевшую от света луны лужу за ровную дорогу и заскочила в нее. Месиво, достигавшее моих колен, буквально засосало мои шлепанцы, и, безуспешно пытаясь все-таки их выловить, я выбралась из этой грязевой ванны с черными до локтей руками и черными до колен босыми ногами. Так и пришла домой к великому изумлению моей мамы. Ей пришлось меня отмывать у водонапорной колонки, в полутора кварталах от дома, из которой мы брали воду для домашних нужд.

Машины по нашей улице ездили редко, в основном цокали копытами лошади, запряженные в телеги. Часто это были старьевщики, собирающие тряпье, бутылки, бумагу, кости, верёвки — ценные тогда материалы, идущие в переработку. В обмен давали леденцы-петушки на палочке, шарики надувные и свистульки. Помню, как-то раз я схватила дома довольно потрепанную толстую книгу, думая, что она такая старая, что ее жизнь уже закончилась, а за нее я могла бы получить игрушку. Как вовремя мама меня перехватила. Она объяснила, что это книга А. С. Пушкина, очень ценная именно потому, что она старая.

Моя детская память хранит также похоронные процессии, которые с определенной периодичностью проходили по нашей улице. Впереди медленно двигался грузовик с покинувшим этот мир человеком, следом шли музыканты, исполняющие траурный марш, а за ними шествовала процессия провожающих в последний путь. Не заметить это событие было невозможно, так как пронзительные звуки духовых инструментов, усиливающиеся дребезжащими ударами по желтым латунным тарелкам, могли разбудить и мертвого. На это время наши игры на проезжей части прерывались, крики стихали, чтобы возобновиться с еще большим энтузиазмом после того, как процессия исчезала из вида.

Но основную часть времени улица принадлежала нам, детям. Игры были типичными для того времени: прятки, салки, выбивалы, дочки-матери. Мы радостно и беззаботно играли, пока улицу не накрывала тьма. В тихие летние теплые вечера ночное небо было усыпано яркими звездами, и можно было без устали смотреть на них, чувствуя неуловимую связь с космосом. Увы, в настоящее время блеск городских огней заслоняет магию звездного небосвода. Моя семилетняя внучка, живя в большом ярком мегаполисе, никогда не видела звезд на небе!

А однажды, по-моему, меня похитили. Это было летним днем, и мы с девочками, как обычно, играли на улице. Вдруг к нам подошла незнакомая женщина. Она выглядела вполне обыкновенно, и ничто в ее поведении не вызвало у меня беспокойства. Она что-то говорила, но я не запомнила, о чем именно шла речь. В итоге я пошла с этой женщиной. Дети остались на месте, с недоумением глядя нам вслед. Мы шли по улице, и вскоре оказались на расстоянии трех-четырех кварталов от моего дома у Рябининских бань. В этом оживленном месте всегда толпился народ. Распаренные красные помывшиеся пили кто квас, а кто пиво.

Сразу за баней город заканчивался и начинался спуск по широкой лестнице к пустырю с редкими деревцами и дорожкой, ведущей к городскому пляжу, очень популярному и существующему до сих пор. Женщина, с которой я пришла, предложила мне пойти помыться в бане, на что я ответила, что была там вчера с мамой. Она, казалось, не расстроилась и просто попросила подождать ее на улице. Так я осталась около бани, мне стало скучно, я села на корточки и начала перебирать крышки от пивных бутылок. Они были разных оттенков, и я увлеклась, складывая в стопки по цветам.

Вдруг я увидела свою маму, которая мчалась по улице, оглядываясь по сторонам. Она выглядела взволнованной. Но, увидев меня, она обрадовалась, схватила меня за руку и быстро повела домой. Впоследствии она рассказала, что пришла с работы и, не найдя меня, обратилась к ребятам на улице. Они сказали ей, что меня забрала какая-то женщина и повела в сторону бани.

Так я никогда и не узнала, что это было такое и чем бы закончилось это приключение, если бы меня не нашла мама. Мне было очень стыдно за свою глупость и доверчивость. Этот случай оставил неприятный след в моей памяти, я начала больше ценить свою безопасность.

Я вспоминаю свое детство с теплотой и благодарностью за то, что оно было именно таким. Мы, дети советской эпохи, были объединены определенным типом счастья, пусть и лишенного того разнообразия, которое доступно нашим внукам сегодня. Центром нашего мира был детский сад, неизменно украшенный бюстом Сталина, яркие праздники, скромные, но желанные подарки, загородные детсадовские дачи на все лето, свобода, игры и детские приключения.

Незатейливые и простые вещи — тепло в доме, обновка к празднику, возможность быть самостоятельным, игры и общение — вот что наполняло нас счастьем, а жителей делало единым целым. Именно эта простота, этот коллективизм создавали атмосферу моего детства, которую я вспоминаю с ностальгией и благодарностью.

Ночь Велеса

Мистическая история (быль)

Соня, молодая учительница начальных классов, недавно окончившая педагогический техникум, была распределена на работу в деревню Глинки. Невысокая, худенькая с каштановыми кудрявыми волосами и карими живыми глазами, она была довольна, что получила хорошую профессию. Советская власть в тридцатые годы прошлого века огромное внимание уделяла ликвидации неграмотности в стране, и учителя были нарасхват. Так что Соня не сомневалась, что после трех лет работы в деревне она сможет вернуться в город и легко найти себе работу. Она снимала угол у одной деревенской женщины, но домой приходила только ночевать. Работы было много: с утра учила детишек в местной школе, а во второй половине дня ходила в другие близко расположенные села, где подрабатывала на курсах по обучению грамоте взрослых, раздавала агитационные материалы для предстоящих выборов, переписывала детей, которые должны пойти в школу в следующем учебном году. Домой возвращалась обычно поздно вечером. Хозяйка уже ждала ее, приготовив нехитрый ужин.

Был последний день октября. Вечерний сумрак уже спускался на землю, когда Соня, закончив свои дела, торопилась домой. Реденький прозрачный лесок с голыми ветками виднелся по сторонам. Было необычно тихо. Только звук шагов по размытой от прошедшего накануне осеннего дождя тропке нарушал тишину.

Казалось, все было, как всегда, однако что-то смущало и тревожило девушку. Привычные очертания полей, одинокие деревца вдали, да и сама тропа казались незнакомыми. Соня остановилась, потеряв ориентацию. Она не понимала, куда ей идти. Сердце заколотилось так, что она отчетливо слышала его стук.

Соня покрутилась на месте и внезапно, на расстоянии нескольких шагов от себя, увидела женщину. Высокая, худая, одетая в черное, голова и плечи укутаны в поношенную шерстяную шаль. Женщина шла прямо к Соне.

«Откуда она взялась? — подумала Соня. — как я не заметила?».

— Здравствуй, милая, — произнесла женщина.

— Тетенька, как хорошо, что я вас встретила! — обрадовалась Соня.

— Куда идешь?

— Иду в деревню Глинки, да что-то не узнаю дорогу.

— Я покажу тебе дорогу, — сказала женщина и рукой указала направление, по которому предлагала пойти.

Приветливость женщины успокоила Соню. Но все равно что-то было неладное, неуловимо тревожащее в ее образе, лице, скрытом наполовину шалью. Соня сбивчивым голосом рассказала о своей растерянности. В ответ она получила лишь кивок и какую-то пугающую улыбку.

Небо потемнело, начал накрапывать дождь. Тропинка сузилась, на обочине попадались мокрые комья грязи, идти рядом было неудобно. Соня выдвинулась вперед. Женщина шла за ней следом. Соня, чтобы заполнить молчание и снять напряжение, повела разговор о погоде, о своей работе, об урожае в этом году. Шли недолго, перебрасываясь словами, Соня время от времени оглядывалась, чтобы посмотреть на свою спутницу. Вдруг она почувствовала какую-то тревогу, оглянулась… и не увидела никого. Женщина как будто испарилась. «Вокруг меня, насколько хватало взгляда, расстилалось совершенно ровное, словно выбритое поле. Уйти незаметно невозможно», — позднее рассказывала Соня. Ее спутницы не было. Пропала бесследно. Нет, не скрылась, скрыться было негде: ровное поле, ни холма, ни леса. Исчезла, как будто ее и не было.

Соня испугалась, стала кричать: «Тетя, тетя!». Никто не отозвался. Соня побежала в направлении, которое показала ей женщина. Она даже не сомневалась, что бежит, куда надо. Она уже видела дорогу. Очертания предметов стали яркими, несмотря на сгущающиеся сумерки. Девушка бежала в страхе и в панике, руководствуясь лишь инстинктом самосохранения. Наконец, увидела окрестности своей деревни. Когда добралась до своего дома, было совсем темно. У хозяйки на столе стоял пирог с рыбой, ароматный травяной чай, сало и свежесваренная картошка.

— Жду тебя. Где так долго ходишь?

Уже успокоившаяся, но еще ошеломленная, Соня рассказала все своей хозяйке.

— Это был не сон, не призрак, не галлюцинация, — подытожила Соня.

Хозяйка совсем не удивилась.

— Сонечка, да ты что! Разве ты не знаешь, какой сегодня день!

— Какой?

— Сегодня ночь Велеса! После захода солнца тридцать первого октября в нашем мире происходит что-то необычное. Границы между мирами становятся тонкими, будто паутинка, и духи, как добрые, так и злые могут приходить к нам. В ночь на первое ноября Велес, наш славянский бог, спускается на Землю, чтобы дать людям урок или свое благословение. Вот тебе дух и помог найти дорогу!

— В первый раз слышу об этом, — промолвила девушка.

— Нужно быть осторожной, уважать духов. В этот вечер лучше оставаться дома и поставить угощение для духов. Нельзя отправляться в дальнюю дорогу, ты можешь потерять связь с со своим миром, и бесы могут попутать тебя, — продолжала хозяйка.

Прошло много лет, но Соня долго помнила этот случай. Она увидела то, что не могла объяснить. Возможно, это была игра воображения, а может и правда что-то потустороннее?

Школа жизни

Пылающее солнце опускалось все ниже. Зной неподвижного раскаленного воздуха начал ослабевать. Осел, нагруженный перекинутыми мешками со свежескошенной травой, неторопливо шагал по пыльной дороге. Ослика вел за собой мальчик лет двенадцати с серпом в руке. Наконец они дошли до самого последнего дома. Здесь деревня кончалась и начинались пески. Они завернули во двор типичного туркменского глинобитного дома. Мальчик снял поклажу, и освободившийся ослик устремился к своему загону, надеясь найти там свой корм.

Мальчик подошел к прибитому к стене дома рукомойнику, торопливо вымыл руки и лицо и поспешил в дом, где его ожидала долгожданная прохлада и вкусная еда, приготовленная его бабушкой.

— Как дела, Патти? — Так мальчика звали дома.

— Хорошо, эне. Накосил два мешка травы. Барашкам и козе дня на два хватит.

— Садись кушать. — Маленькая, сухонькая, подвижная старушка засуетилась и побежала в летнюю кухню. Когда она вернулась с миской дымящегося супа, Патти сидел на кошме с цветными узорами, скрестив ноги.

— Кушай, вот шурпу сварила. Возьми чурек. Горячий еще. Только-только из тамдыра вынула. — Она развернула желтый красивый сачак, вытканный из верблюжьей шерсти, в который были завернуты горячие овальные румяные лепешки из пресной муки. Бабушка отломила от одного чурека кусок и подала его мальчику.

— Спасибо, эне. Завтра кино в клубе. Ребята идут, и я пойду, — сказал он.

— Ты не забыл, что завтра за яндаком ехать надо? — спросила бабушка, подавая внуку глиняную кружку с чалом.

— Как тут забудешь! Каждый день одно и тоже!

Поселок, где жила семья, расположился в небольшом оазисе у подножья гор Копет-Даг, к югу от пустыни Каракумы. Здесь была горная вода — главное сокровище в краю беспощадного солнца и безводных песков. Кяризы и ручей, стекавший с гор, обеспечивали население водой и поили землю, а та взамен давала возможность людям выращивать сочный сладкий виноград, ароматные абрикосы, крупные, с кулак величиной сливы, груши, финики и многое другое. Колхозные поля в изобилии давали пахнущие солнцем помидоры, сладкий лук, хрустящие огурцы и капусту. Вода нужна была овцам, коровам, верблюдам, без которых не обходилось ни одно из тридцати хозяйств поселка. Кроме воды, животным нужны были корма, и их давала природа. Для баранов и коз косили траву. А верблюдам нужна верблюжья колючка (яндак), которая растет только в пустыне.

В семье Патти держали верблюдицу и верблюжонка. Верблюдица давала молоко, из которого готовили кисломолочный вкусный, а главное, очень полезный напиток — чал с пенкой. Верблюжью колючку с древних времен запасали на корм верблюдам, как обычное сено. Собирать колючку можно только летом. Кроме Патти в семье эту работу делать было некому. Мама, едва солнце поднималось на горизонте, уходила до позднего вечера на колхозное поле. Отец тоже не мог делать эту работу, так как был полностью незрячим. В 1944 году он вернулся с войны с Орденом Отечественной войны I степени, медалью «За Отвагу» и с ранением, которое привело к полной слепоте. А его мать, бабушка Патти, убирала дом и двор, готовила, пекла хлеб, кормила животных. Поэтому все понимали, что заготавливать корм для животных — это обязанность мальчика.

На следующий день Патти встал рано, но августовское солнце уже начало припекать. Мальчик вывел ослика, привязал к нему небольшую тележку, положил туда кетмень, вилы, заплечный мешок с флягой воды, половину чурека и виноград, надел на ноги грубые кирзовые сапоги, кепку на голову, и отправился в путь.

Сначала они шли по серой земле, на которой изредка виднелись клочки высохшей травы. Патти думал о том, что закончится август и он, наконец-то, пойдет в школу. Учитель говорил, что в седьмом классе будет районная олимпиада по математике. Патти нравилась математика, у него всегда по всем предметам были только отличные оценки. А учитель математики Ашир иногда поручал ему провести часть урока. Это была большая радость для Патти. Он уже знал про таких ученых, как Пифагор, Лобачевский, Ломоносов. Их портреты висели в школе.

Постепенно почва становилась суше и светлее. И вот уже ноги начали увязать в песке, спереди и справа появились невысокие барханы, а слева — виноградные поля. Солнце еще не над головой, но воздух уже горячий.

Негласное правило закрепило за каждым, кто собирает яндак, свой участок в пустыне. До своего места сбора Патти добрался за полчаса. Он освободил ослика и привязал к одному из кустов.

Колючих кустарников яндака много. Когда он цветет, розовые цветки привлекают насекомых обилием нектара. В общей какофонии звуков отчетливо слышно жужжание пчел. Яндак — не только прекрасный медонос и отличный корм для верблюдов, но и хорошее лекарство. С виду — неприступная, сухая, бесплодная колючка, а внутри — настоящая аптека и чайная лавка.

Прикасаться к кустам голой рукой нельзя: колючки могут оставить глубокую занозу.

Мальчик сначала кетменем перерубает яндак куст за кустом, а потом вилами собирает и утрамбовывает его ногами в кирзовых сапогах в овальные брикеты.

Палящие лучи солнца уже все сильнее жгут плечи, осыпавшаяся с кустарника розовая пыль затрудняет дыхание, и он едва успевает смахивать ладонью пот, струящийся из-под кепки.

Натоптав таким образом около двадцати брикетов, Патти оставляет их лежать под горячим солнцем до полного высыхания примерно на неделю.

Настало время отдохнуть. Патти сел под дерево тутовника. Солнце пылало над самой головой. Попив воды и съев лепешку с виноградом, Патти размечтался, как он пойдет сегодня в клуб смотреть фильм «Человек-амфибия».

Брикеты, которые он утрамбовал неделю назад, высохли, теперь их надо перевернуть, чтобы просохла и нижняя сторона. Взяв вилы, Патти подвел их под брикет и перевернул. Почти под каждым брикетом, укрываясь от палящего солнца, прятались змеи, скорпионы, пауки и другие жители пустыни. Как только естественное убежище исчезло, все они тут же расползлись в поисках другого тенистого места. Патти уже не боится ни змей, ни пауков — привык.

Патти загрузил десять полностью высохших брикетов колючки на тележку, привязал, положил кетмень и вилы. Попил воды. Доел виноград. Прилег под дерево на горячий песок и незаметно задремал.

Проснулся он от порыва ветра. Все вокруг внезапно изменилось. Солнца не было видно из-за пыли в воздухе. Ветер гнал песок с поверхности, образуя пыльную бурю. Явление в пустыне довольно частое и очень неприятное. Ветер завывал, поднимая в воздух облака песка. Патти вспомнил рассказы бывалых односельчан, которых буря застала в пустыне о том, как важно не терять спокойствие. Собравшись с силами, мальчик привязал тележку к ослу, и они начали двигаться к дому, стараясь не терять ориентацию. Песчинки кололи лицо, песок набивался в рот, засыпал глаза. Идти становилось все труднее. Осел с трудом волочил тележку. Патти подталкивал ее сзади. Но сил не хватало.

Мальчик нашел укрытие за большой барханом, где ветер не был таким свирепым. Он присел, чтобы отдышаться и обдумать следующий шаг. Вспомнил что его ждут дома и что сегодня он идет в кино. Вспомнил о своих мечтах, о том, как однажды он станет ученым или путешественником и исследует мир за пределами этой пустыни. Это придало ему сил. Он знал, что буря — это лишь временное испытание на его пути.

Собравшись с духом, Патти шагнул на открытое пространство, где ветер обрушился на него с новой силой. Песок хлестал по его лицу, но он не отступал. Он знал, что каждый шаг приближает его к дому. Он вспомнил слова отца: «Смелость — это не отсутствие страха, а способность двигаться вперед, несмотря на него». Эти слова придали ему решительности и сил. Патти продолжал двигаться вперед, и вскоре заметил, как облака песка начали рассеиваться. Солнце вновь пробивалось сквозь завесу, и его теплые лучи обнимали его, словно ободряя. Ветер как внезапно начался, так и внезапно прекратился. Песок, который раньше был врагом, теперь сверкал, как драгоценные камни. Патти гордился собой. Не передать счастье, которое он испытал, когда, наконец, добрался до дома. Он не просто преодолел бурю, но и стал сильнее. Домашние восприняли это происшествие как обычное событие, которое хорошо закончилось.

Послесловие: Мечта мальчика сбылась — он стал учёным, математиком. В настоящее время в возрасте семидесяти пяти лет трудится профессором в одном из вузов Подмосковья.

Галух Маргарита Олеговна

Не вас ли стриг безрукий парикмахер

Подходил к концу декабрь 1984 года. Три месяца, как я замужем. С первого дня мы жили отдельно от родителей в съёмной двухкомнатной квартире. Где встречать Новый год, ни у кого не было сомнений. Конечно, все друзья к нам! Хлопотно, однако нам хотелось показать, какие мы счастливые и радушные хозяева! А я так пожелала предстать пред всеми еще и необыкновенной красавицей!

Сейчас уже не вспомню, почему мама договорилась о моей причёске именно со своим парикмахером тётей Шурой. По возрасту Шурочка (как мы её между собой называли) была чуть старше мамы. Маленькая, худенькая, шустрая. В парикмахерской встречала улыбкой и громко, на весь зал, говорила: «Проходи, моя куколка, проходи, моя красавица, садись в кресло!» Завязывала пелерину и оперативно бралась за дело.

До своих двадцати лет я и в парикмахерскую толком не ходила, волосы отращивала. Даже на свадьбу причёску подружка сделала дома, так что в укладках и завивках я не разбиралась совсем, как бы странно сегодня это не звучало.

К обеду тридцать первого декабря я рысью понеслась в парикмахерскую. Гололёд в тот день был страшный, морозный ветер, казалось, вот-вот собьёт с ног. Благо, идти было недалеко. И вот уже слышу Шурочкин голос:

— Заходи, моя куколка, заходи, моя красавица…

Я робко села в кресло. Шурочка взяла в руки ножницы и расчёску, минуту посмотрела на меня в зеркало и сказала:

— Точная мамочка.

Я улыбнулась, но непонятная тревога цепкими лапами схватила меня за шею. И через мгновение на пол пучок за пучком вокруг кресла стали падать мои чёрные, густые волосы. Я замерла. «А может, так надо для завивки?», — со страхом подумала я и вжалась в кресло.

Пока Шурочка занималась стрижкой, она успела поделиться радостями и горестями в семье, рассказать о непутёвом муже, о том, где она что «достала» и что у нее будет на новогоднем столе. Я от шока молчала. В голове одна мысль: «Какая я буду с новой причёской?».

После стрижки Шурочка накрутила меня на какие-то деревяшки, намотала на голову тюрбан из полотенца и отправила в соседнюю комнату под гигантскую, космического вида, сушилку. Посадила и забыла. Сижу я в скафандре и чувствую, как кончики ушей горят. Высунуться хочу, но воспитываю в себе силу воли: «Как же так, Рита, потерпеть не можешь?». Уже щеки горят, голова кружится, уже все, кто после меня уселся в эти металлические шлемы, вышли в зал, а я все послушно сижу. Выйти спросить стеснялась. Ну вот такая была я.

И вдруг, о счастье! Шурочка заглянула в комнату и увидела меня.

— Ой, рыбка моя, пойдем быстрей.

Я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Лицо краснющее, как будто не одну рюмку хорошей водки через себя пропустила. Алкоголичка и точка! Кончики ушей багровые, я их совсем не чувствовала. Ну точно ночь у костра дежурила.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.