Бесплатный фрагмент - Снять Броню

***

О чём книга: История трансформации сильной женщины из роли «удобного спасателя» и жертвы психологического абьюза в статус абсолютно свободной, успешной и счастливой хозяйки своей жизни.

Для кого: Для женщин с «синдромом отличницы» и пацанок, которые всё тащат на себе; для тех, кто застрял в деструктивных отношениях и боится уйти в никуда; для многодетных мам, потерявших веру в свои силы.

Главная фишка: Уникальный баланс между жесткой, берущей за душу автобиографией и практическими психологическими инсайтами. Текст написан с хлёстким юмором, самоиронией и непоколебимой уральской энергетикой.

ВАЖНОЕ ПРАВИЛО

Если книга кажется вам слишком резкой — значит,

вы всё ещё сидите в доспехах.

Осторожно, металл сильно режет!

ВСТУПЛЕНИЕ. ЗЕРКАЛО ДЛЯ ПАЦАНКИ

Я никогда не умела быть «правильной» девочкой. Знаете, из тех, у кого в детском гардеробе приживаются пышные платья с рюшами, а в характере — капризное кокетство и умение надувать губки, чтобы получить желаемое. Пока мои сверстницы учились стрелять глазами и крутиться перед зеркалом, я отлично знала, как пахнет свобода, смешанная с запахом мокрой брезентовой палатки. Я знала, как затянуть узел на туристическом тенте под проливным дождем так, чтобы его не сорвало шквальным ветром, и как удержаться в седле без стремян, когда испуганный конь несёт тебя галопом по оврагам.

Для большинства окружающих я всегда была «своим пацаном» — надежным, верным, патологически не умеющим предавать другом. Из тех, с кем можно пойти в самую жесткую разведку, в глухие горы или на край света. Со мной не нужно было церемониться, мне не нужно было подавать руку при выходе из автобуса, и уж точно никто не думал дарить мне цветы без повода.

«Лена — кремень, она всё поймет и подстрахует», — говорили обо мне. И я гордилась этим. Гордилась своей способностью не уступать мужчинам ни в выносливости, ни в силе духа.

МИНУТКА ЮМОРА:

Знаете, в чём главный плюс сильного характера? Ты всегда знаешь, что выберешься из любой передряги. Знаете, в чём минус? Ты находишь эти передряги там, где нормальные люди просто проходят мимо по асфальтированной дорожке. Наверное, если бы я попала на необитаемый остров, я бы не ждала спасателей, а возглавила местное племя аборигенов и заставила их строить конюшню.

Эта книга — не просто хроника моих побед и поражений. Это моя попытка снять доспехи, которые я ковала годами с упорством уральского кузнеца. Сильные женщины редко плачут на людях. Мы вообще не очень любим демонстрировать слезы, считая их признаком капитуляции. Мы привыкли решать проблемы молча, стиснув зубы и просто засучив рукава. Но за любой, даже самой непробиваемой и титановой броней всегда бьется живое, уязвимое, порой до смерти напуганное и жаждущее обыкновенного тепла сердце.

Я пишу эти строки для тех, кто прямо сейчас запутался в лабиринтах собственной жизни. Для тех, кто тащит на себе непосильный, многотонный груз чужих ожиданий, обязательств, комплексов и страхов, и кому кажется, что единственный выход из этого тупика заколочен ржавыми гвоздями.

Я прошла через свой личный, персональный ад длиною в четырнадцать лет. Я оставила там свои иллюзии, здоровье, тонны нервных клеток и остатки девичьей наивности, но вышла оттуда матерью четверых прекрасных детей. Свободной. Абсолютно живой. И теперь я точно знаю: финал одной, пусть даже самой страшной истории — это всегда начало чего-то гораздо более масштабного.

ГАЙД ДЛЯ ЖИЗНИ: ИНСАЙД №1

Быть «своим пацаном» для женщины — это самый удобный, дешевый и безопасный способ спрятаться от собственной уязвимости. Когда ты надеваешь ментальные берцы и камуфляж, мир перестает видеть в тебе объект для нападения. Но одновременно он перестает видеть в тебе и женщину, нуждающуюся в бережности.

СИЛЬНЫЙ ВЫВОД:

Броня отлично защищает нас от внешних ударов, но у неё есть один существенный конструктивный недостаток: она становится нашей персональной тюрьмой. Она не позволяет никому протянуть нам руку помощи, потому что через сталь не пробиться. Истинная сила женщины измеряется не тем, сколько ударов судьбы она способна выдержать без единого стона, а её способностью вовремя и твердо сказать: «Стоп. Со мной так нельзя».

ЧАСТЬ I. ДОРОГА В СТЕНУ (Автобиография и анатомия ошибок)

Глава 1. География взросления: Челябинск — Тверь — Москва

Моя карта жизни с самого начала была соткана из контрастов, резких смен пейзажей и менталитетов. Точкой моего старта на этой земле стал Челябинск — город, о суровости которого в нашей стране ходят легенды. И, поверьте, эти мифы родились не на пустом месте. Индустриальное небо, заводы-гиганты и особая, монолитная прочность местных жителей.

МИНУТКА ЮМОРА:

Говорят, челябинские младенцы вместо погремушек играют гаечными ключами. Ключами я, конечно, не играла, но когда меня увозили из города, во мне уже был встроен внутренний навигатор, который на любую жизненную трудность выдавал только одну команду: «Препятствие вижу. Тормоза придумали трусы. Едем напролом».

Если быть честной, я уехала оттуда совсем маленьким ребенком и не запомнила геометрию суровых улиц. Но я абсолютно уверена в другом: земля, на которой человек появляется на свет, оставляет на нем свой несмываемый генетический код. Челябинск дал мне нечто большее — врожденный иммунитет характера. На клеточном уровне, вместе с уральским воздухом, мне была передана та самая глубинная сила и внутренняя закалка, которая позже не раз спасала меня от полного краха. Я уехала оттуда маленькой девочкой, но внутри меня уже жил прочный, как местная сталь, уральский стержень.

Затем в мою географию ворвалась Тверь. Школьные годы — время первой острой осознанности, первых глубоких разочарований и первых самостоятельных побед. Именно здесь формировался мой внутренний стержень, но здесь же начались и первые социальные нестыковки. Школа была для меня не просто местом получения знаний, а настоящим полигоном для психологических испытаний. Нужно было завоевывать авторитет среди сверстников, отстаивать свое право быть непохожей на других и учиться понимать людей, которые далеко не всегда были доброжелательны.

Я росла угловатой, стремительной, вечно куда-то бегущей девчонкой, которая никак не желала вписываться в общепринятые стандарты классической женственности. Пока девочки учились плести интриги и стрелять глазками, я училась подтягиваться на турнике.

В Твери прошло мое конное детство на местном ипподроме — месте, которое на долгие годы стало моей личной тихой гаванью и одновременно школой мужества. Воспоминания о стуке копыт, запахе свежих опилок и сена согревали меня даже в самые темные периоды жизни. Там я училась чувствовать силу, которая подчиняется не грубому давлению, а уверенности и внутреннему балансу.

А потом меня закрутила, завертела и проверила на излом Москва. Институтские годы в столице стали настоящим погружением в сумасшедший ритм, проверкой на прочность и абсолютную, бескомпромиссную самостоятельность. Огромный мегаполис не прощал слабости, медлительности и наивности. Москва требовала мгновенной реакции, умения расталкивать локтями толпу в метро и рассчитывать скудный студенческий бюджет до копейки.

Три совершенно разных города, три непохожие друг на друга атмосферы, но везде я оставалась верна своему внутреннему компасу — девчонка с тяжелым рюкзаком за плечами, готовая к абсолютно любым вызовам судьбы. Я умела выживать на разрыв аорты, но совершенно не умела просить о помощи.

ГАЙД ДЛЯ ЖИЗНИ: ИНСАЙД №2

Большой город подсознательно заставляет нас наращивать мышечную массу характера. Ты учишься говорить быстро, ходить быстро и закрывать свои эмоции на замок, чтобы не казаться легкой добычей. В Москве я окончательно отточила разрушительный навык «я всё могу сама», который долго считала своим главным достижением.

СИЛЬНЫЙ ВЫВОД:

Смена городов научила меня мимикрировать под любые обстоятельства и выживать в любых условиях. Но она же закрепила во мне опасную, разрушительную иллюзию. Мне казалось, что раз я могу выжить в чужом мегаполисе без связей и денег, то я смогу переломить, перетерпеть и адаптировать под себя любые деструктивные отношения. Я совершила классическую ошибку сильного человека: перепутала свою высокую выживаемость с нормой человеческой жизни. Выживать в браке — это не доблесть. Это катастрофа.

Глава 2. Закалка девяностых: сильная мама и уроки выживания

В моей родительской семье всё держалось, крутилось и функционировало благодаря силе одной-единственной женщины — моей мамы. Она растила двоих детей — меня и мою старшую сестру (которая старше меня на 11 лет) — в самые непростые времена.

У неё не было той опоры, которая есть у многих женщин, — помощи и тепла со стороны собственных родителей. Мои бабушка и дедушка по маминой линии были людьми, вылитыми из железобетона советской эпохи. Авторитарная, жёсткая мать и эмоционально холодный отец. У мамы не было с ними близких отношений, когда можно прийти, уткнуться в плечо и выплакать свою женскую боль.

Все наши редкие семейные встречи проходили по одному и тому же сценарию — вежливо, отстранённо и очень холодно. За этим внешним приличием скрывались частые ссоры и глухое недопонимание. Мама всю жизнь чувствовала себя чужой и непонятой в родительском доме. Но при этом — удивительный парадокс того поколения — она безгранично их уважала. К родителям она всегда обращалась строго на «Вы». Мама до самого конца преданно им помогала, отдавая долг дочерней чести, но так и не получив взамен заветного материнского тепла.

А потом пришли девяностые, наложив свой суровый отпечаток на и без того хрупкий семейный быт. Время, когда рушился привычный мир, закрывались заводы-гиганты, а мужчины ломались один за другим, не выдерживая жесткого напора новой реальности. Мой папа оказался среди них — он был слишком слаб для этой жизни. Денег катастрофически не хватало, работы не было, и он нашёл самый простой и самый разрушительный выход — стал пить. Профессионально, порой беспросветно.

Алкоголизм близкого человека — это всегда невидимая, изнуряющая война на истощение. Ты учишься по звуку поворота ключа в замочной скважине или по тяжести шагов на лестничной клетке безошибочно определять, каким будет этот вечер.

Надо отдать папе должное: алкоголь не делал его буйным. Он никого не обижал, не поднимал руку, не крушил мебель. Папа искренне и глубоко любил нас, в нем не было зла, но он был просто не в силах справиться с навалившимися трудностями. Его алкоголизм был тихим, тягучим и депрессивным. Но от этой безобидности было не легче. На ежедневные страдания мамы, которая разрывалась между попытками прокормить нас и этим домашним болотом, было просто невозможно смотреть. Она работала на износ, выбивалась из сил, брала подработки, не спала ночами. Естественно, она не выдерживала — срывалась, кричала, ругалась. Нам было безумно сложно. Порой в доме откровенно нечего было есть, кроме макарон и картошки, а одежда перешивалась и донашивалась по нескольку раз. Атмосфера в доме была наэлектризована до предела.

И у нас, детей, в те вечера была только одна, чётко скоординированная задача — любой ценой перехватить отца на входе, увести в комнату и поскорее уложить спать. Мы работали как слаженная бригада спасателей: тихо, быстро, без лишних слов, из огромной любви к обоим родителям — чтобы защитить слабого папу и не допустить очередного грандиозного взрыва и маминых слёз.

МИНУТКА ЮМОРА:

В девяностые годы у нас на ужин часто было блюдо под названием «Фантазия». Это когда берется ровным счетом ничего, добавляется немного приправ, и всё это красиво подается на стол с оптимистичной улыбкой. Благодаря такой диете я до сих пор умею приготовить кулинарный шедевр из трех ингредиентов, случайно завалявшихся в холодильнике: например, половинки луковицы, засохшего сыра и надежды на лучшее.

Вся эта жизнь казалась мне тогда единственно возможной нормой. Другой реальности я просто не знала и не задумывалась о том, что может быть как-то иначе. Пока один вечер не перевернул моё детское сознание раз и навсегда.

Мне было немного лет, когда мама взяла меня с собой в театр. Это была малая сцена — камерное, очень интимное пространство, где актёры играли буквально на расстоянии вытянутой руки от первого ряда, где сидели мы. Спектакль был совсем не детский — сложная, глубокая взрослая драма о человеческих взаимоотношениях, несбывшихся надеждах и поиске себя. В какой-то момент главный актёр повернулся к залу, встретился глазами с моей мамой и, глядя прямо ей в душу, спросил:

— А Вы… Вы счастливы?

В зале повисла звенящая, мёртвая тишина. Я замерла, ожидая вежливой дежурной улыбки, которую мама всегда надевала для чужих людей. Но мама неожиданно тихо, но абсолютно отчётливо произнесла:

— Нет.

Она сказала это не как уставшая мать или замученная бытом женщина. В этом коротком «нет» прозвучала вся боль её нереализованной, растоптанной женской судьбы. И в ту же секунду меня словно с размаху ударило мощнейшим электрическим током. До этого момента я никогда, ни разу в жизни не думала о маме в таком ключе. Для меня она была незыблемой константой, функцией, силой, которая кормит, защищает и решает проблемы.

Я просто жила в тех условиях, которые нам были даны, и мне никогда не приходило в голову, что эта сильная, железная женщина внутри себя возможно отчаянно хочет обыкновенного, банального женского счастья. Ей хочется, чтобы её обняли, защитили, сказали, что она любима. А вместо этого — только вечная борьба, холод от собственных родителей и пьяный муж, которого дети укладывают спать.

Этот вечер в театре всё изменил. Моя детская эмпатия обострилась до предела. После этого случая я сотни, тысячи раз подходила к маме, заглядывала ей в глаза и умоляла: «Мамочка, пожалуйста, давай уедем. Разведись с ним. Мы справимся, мы всё сможем втроем, тебе будет легче!» Я кричала об этом, потому что мне было физически больно видеть её ежедневные мучения.

Но общественные устои и менталитет того времени диктовали свои правила. В постсоветские годы развод был редкостью, в обществе было принято сохранять семью во что бы то ни стало и держаться друг за друга. Мысль «нужно сохранить дом ради детей» была естественной для того поколения.

Да и времена стояли настолько сложные, что остаться одной с двумя детьми казалось просто опасным — вдвоем выжить было легче. К тому же, папа, по мере сил делал что-то полезное для семьи. Мама видела его доброе отношение, любила его по-своему и понимала, что он просто не справляется с навалившимся грузом. Поэтому она не опускала руки, принимала реальность такой, какая она есть, и шла дальше — тащить быт, заботиться о нас и помогать своим пожилым родителям, сохраняя наш семейный очаг.

Мама показала мне главный, как мне тогда казалось, незыблемый закон этой вселенной: рассчитывать в этом жестоком мире можно и нужно только на себя. Женская слабость, слезы, жалобы и потребность в защите в моей детской системе координат долгое время ассоциировались с полным поражением, позором и крахом. Глядя на маму, я подсознательно впитывала, кодировала и копировала жесткую модель поведения: «сожми зубы, собери волю в кулак, не смей реветь и иди вперед, чего бы это тебе ни стоило».

ГАЙД ДЛЯ ЖИЗНИ: ИНСАЙД №3

В семьях, где один из родителей пьёт, дети мгновенно становятся взрослыми. Они берут на себя роль «менеджеров по кризисным ситуациям». Ты перестаёшь быть ребёнком в тот момент, когда твоя главная забота вечером — не уроки или игрушки, а координация перемещения пьяного взрослого по квартире с целью минимизации семейного скандала. Ты кажешься окружающим железным человеком, но внутри тебя живет всё тот же напуганный ребенок. который отчаянно пытается заслужить безопасность своей полезностью.

Скрытый инсайд:

Мы часто копируем не те слова, которые нам говорят родители, а те сценарии, которые они безмолвно проживают у нас на глазах. Моя мама терпела колоссальные страдания ради нас, детей. И мой детский мозг зафиксировал эту жертвенность как высшее проявление любви. Я выросла с подсознательной программой: «Любить — это значит терпеть, жертвовать собой и не иметь права на собственное счастье».

СИЛЬНЫЙ ВЫВОД:

Наблюдая за мамой, я выстроила внутри себя очень опасную психологическую конструкцию. Травма детства сформировала у меня глубоко искаженное представление о любви, браке и партнерстве. С одной стороны, я поклялась себе, что никогда в жизни не окажусь на её месте, никогда не свяжусь с пьющим мужчиной и не позволю себе так страдать. С другой стороны, я впитала её железное умение терпеть до последнего и жертвовать своими интересами ради «сохранения устоев». Я вышла во взрослую жизнь с твердой уверенностью, что я — супергерой, способный выдержать любой уровень эмоционального прессинга. Семья в моем понимании была полем боя, где женщина обязана быть тыловым генералом. Я была уверена, что застрахована от маминых ошибок, потому что мой будущий мужчина точно не будет пить. Но я не учла одного: у тирании и абьюза много масок, и алкоголь — далеко не самая страшная из них.

Глава 3. Свой пацан: кони, горы и костры

Лошади ворвались в мою жизнь, когда мне было всего шесть или семь лет. Я только-только пошла в первый класс. Мои бабушка и дедушка жили в Твери, аккурат напротив городского ипподрома. Стоило мне приехать к ним в гости и уйти «просто погулять», как ноги сами несли меня к этим огромным, заколоченным забором трибунам. Дед иногда тихонько от бабушки делал ставки на бегах, так что атмосфера азарта и стука копыт была где-то рядом. Но дедовские ставки меня мало интересовали. Мой мир перевернулся в тот день, когда я перелезла через забор ипподрома и увидела, как на конном плацу другие дети ездят верхом.

Оказалось, там работает государственная конноспортивная школа. Брать меня туда, естественно, никто не хотел:

«Девчонка, ты себя в зеркало видела? Куда тебе на лошадь, ты же маленькая, тебя из-за седла не видно!»

Но моя мама каким-то чудом, проявив всю свою пробивную силу, умудрилась уговорить тренеров. Меня зачислили в порядке исключения. Я была самой маленькой, самой угловатой во всей группе, но внутри меня горело такое упрямство, перед которым отступали даже самые строгие инструкторы.

И знаете, что? За все годы тренировок я ни разу, ни единого раза не упала с лошади. Для конного спорта это сродни фантастике, но упрямая генетика намертво вцепилась в поводья. Я впитывала конный мир как губка. Я росла там, на конюшне. Чуть позже, когда немного подросла, я превратилась в то, что на конном сленге называется «конюшенная девочка» — волонтер, любитель, фанат. Все свое свободное время, выходные, каникулы я проводила там: чистила денники, таскала тяжелые ведра, ухаживала за больными ногами, работала лошадей на корде, под седлом, в качалках.

МИНУТКА ЮМОРА:

Конный спорт — это удивительное хобби. Ты платишь за то, чтобы бесплатно работать грузчиком, конюхом и ветеринаром, а в награду получаешь мозоли на руках, стойкий запах навоза от всей одежды и абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье. Подруги в школе брызгались французскими духами, а моим главным парфюмом был аромат конного пота и свежего сена. И поверьте, я считала, что пахну лучше всех.

На ипподроме тогда работали настоящие святые, фанаты своего дела. Это были суровые годы, государство практически не выделяло денег на содержание животных. Люди, сами живя в нищете и считая копейки, отдавали свои последние кровные зарплаты, чтобы купить лошадям хоть какую-то подкормку, медикаменты или лишний тюк хорошего сена. Именно там, среди этих пахнущих опилками проходов, я впервые почувствовала, что такое абсолютная, звенящая свобода. Лошади стали моим легальным, мощным наркотиком. Конюшня спасала меня от домашней тяжести, от вечных криков и необходимости укладывать нетрезвого отца спать. Лошадь не оценивала меня, не требовала соответствовать «женским стандартам». Ей нужна была моя честность и сильная рука.

В обычной общеобразовательной школе я училась средне, звезд с неба демонстративно не хватала. И вовсе не потому, что была глупой. Наоборот, мой мозг работал как швейцарские часы: я мгновенно схватывала суть, обладала колоссальной гибкостью, умела за секунду подстроиться под любую ситуацию и логически выстроить ответ на любой вопрос, даже если открыла учебник за пять минут до урока. Гуманитарные предметы давались мне играючи — я брала их харизмой и логикой. Сложно было только с точными науками, где требовалась нудная, усидчивая зубрежка. Но главное — в моей системе координат быть заумной «заучкой» и отличницей считалось откровенно стремным делом. Образ прилежной девочки с бантиками вызывал у меня стойкое отторжение.

Пока мои школьные сверстницы вовсю примеряли мамину косметику, ходили на первые свидания, учились флиртовать и бурно обсуждали мальчиков, я уходила в туристические походы высшей категории сложности. Я была «своим пацаном» во всем. На уроках физкультуры я сдавала все нормативы — бег, подтягивания, прыжки — наравне с мальчишками, а некоторых и оставляла далеко позади. С девчонками я особо не дружила, их секреты про косметику и мальчиков казались мне пресными. За все школьные годы у меня было всего две настоящие подруги. Но даже в этой редкой девичьей дружбе я никогда не была ведомой. Я всегда занимала позицию силы: поддержать, защитить, решить любые проблемы, проконтролировать, разрулить конфликт. Я была локомотивом, который тащил за собой состав.

Естественно, конюшни мне стало мало, и я записалась в туристический кружок. И вот тут моя пацанская натура развернулась на полную мощность: спортивное ориентирование, многокилометровые лыжные марш-броски, туристические слеты, палатки, песни у костров под гитару и бесконечная вязка узлов на скорость. Мне все это безумно нравилось, это было по-настоящему круто и честно. В итоге я заслужила юношеский разряд по туризму.

Мальчишки, к слову, вились вокруг меня стаями. Моя бешеная энергия, спортивная фигура и легкий, пацанский характер притягивали их как магнит. Многие пытались ухаживать, предлагали «встречаться», но я отмахивалась, считая все эти свидания, признания и записочки глупыми «розовыми соплями». Мне с ними было интересно соревноваться, бегать на лыжах или спорить, но никак не держаться за ручку.

Доходило до абсурда: мой самый близкий друг — парень, которого я считала практически своим братом, однажды набрался смелости и признался мне в любви. Слава богу, у меня хватило хватки и жесткости быстро, без лишних сантиментов «порешать» этот вопрос на берегу. Мы поговорили, я расставила точки над «i», и мы оставили все как есть — остались верными друзьями.

МИНУТКА ЮМОРА:

Мужчины — удивительные существа. Ты с ним три года варишь кашу из топора в походе, рубишь дрова и спишь спина к спине, чтобы не замерзнуть, а он вдруг решает, что ты — женщина его мечты. Приходилось включать режим «командир отряда» и популярно объяснять, что любовь пройдет, а дрова сами себя не нарубят.

Быть другом — безопасно. Тебе никогда не разобьют сердце, не предадут и не сделают больно, если ты просто не подпускаешь никого слишком близко к своим скрытым женским тайнам. Но, конечно, запереть сердце в глухой броне раз и навсегда у подростка не получится. Моя самая первая, болезненная и переворачивающая душу влюбленность случилась в летнем лагере.

Он был старше меня на два класса. Эдакий холодный, эмоционально недоступный нарцисс, но при этом невероятно манящий, притягивающий к себе как магнит. Он выбрал меня сразу, за секунду. Обвел лагерный горизонт хозяйским взглядом, указал на меня пальцем и во всеуслышание объявил:

«Она — моя».

Моей неопытной, пацанской натуре, не знавшей мужского внимания, это тогда показалось высшим проявлением силы и заботы. Но лагерная смена закончилась, мы вернулись в город, и начался мой первый персональный круг ада.

Он виртуозно, как по нотам, играл моими чувствами на тонких струнах подростковой уязвимости. Сначала совершал какие-то оглушительно красивые, рыцарские поступки, а потом просто исчезал без объяснения причин на недели. Метался по синусоиде: то появлялся, обдавая жаром внимания, то снова окатывал ледяным безразличием. Я была влюблена до беспамятства. Я ждала, надеялась, плакала в подушку и отчаянно страдала. Итог этой лагерной драмы оказался классическим: он закончил девятый класс, ушел учиться в техникум, и там его закрутила совершенно новая жизнь и другие, более старшие девочки. А я осталась одна со своей разбитой вдребезги иллюзией нужности. Я жестоко страдала и на какое-то время закрылась от этого мира на все замки.

ГАЙД ДЛЯ ЖИЗНИ: ИНСАЙД №4

Тогда мой подростковый мозг зафиксировал роковую ошибку, связав нейронной связью два абсолютно противоположных понятия: «любовь» и «страдание». Внутренний голос выучил неправильную команду: если парень холодный, исчезает, заставляет тебя мучиться и завоевывать его внимание — значит, это настоящие, глубокие чувства.

Прошло время, раны затянулись, и настоящая, всепоглощающая любовь все-таки догнала меня в старшей школе, когда я, сменив несколько учебных заведений, перешла в новый класс. Там я начала встречаться с одноклассником. И это было… потрясающе. Это было огромное, чистое, киношное чувство, которое полностью захватило нас обоих. Мы были вместе почти пять лет: два старших класса школы и затем три курса университета.

Он любил меня с какой-то невероятной, космической силой. Я кожей чувствовала эту любовь каждую секунду. Он не стеснялся своих чувств, он буквально всему миру, всем друзьям и знакомым с гордостью рассказывал, какая у него классная, потрясающая, необыкновенная девчонка. Он искренне гордился мной — моей силой, моими разрядами, моими конями. Он заботился обо мне так, как никто никогда не заботился. Он буквально боготворил меня, носил на руках и создавал вокруг меня кокон из абсолютной безопасности.

И эти здоровые, прекрасные отношения я разорвала сама. Своими собственными руками. Мой мозг, привыкший все контролировать и просчитывать ходы наперед, нашел очень логичную, железобетонную причину для окружающих и для него:

«Он остается строить карьеру в Твери, а я уехала учиться в Москву. Я в Тверь никогда не вернусь, я не вижу у нашего союза совместного будущего. Зачем мучить друг друга? Я просто держу его рядом с собой, заставляю его тратить силы, мотаться ко мне в Москву на выходные, лишаю его возможности нормально развиваться».

Я решила, что поступаю благородно. Я «отпустила» его ради его же блага, задушив собственную боль логическими доводами.

ГАЙД ДЛЯ ЖИЗНИ: ИНСАЙД №5