Ridero

Русские истории

Рассказы


автор книги

ISBN 978-5-4485-2716-6

О книге

Действие в рассказах, составляющих данный сборник, происходит в российском прошлом — в промежутке между 1801 и 1943 годами. Несмотря на тщательность воссозданной исторической фактуры это, конечно — стилизации. Стилизации, заставляющие вспомнить русскую классику — от Гоголя до Тынянова, писателей начала ХХ века, и далее, вплоть до Василя Быкова. Иначе говоря, автор ведет свой довольно сложный разговор на языке русской литературной традиции и на материале русской истории. Разговор о вечном.

Об авторе

Лев Усыскин

Лев Борисович Усыскин (род. 1965) — петербургский писатель, автор нескольких сборников рассказов, а также научно-популярных книг для школьников: биографии адмирала П. В. Чичагова и очерков по истории Архангельска. Лауреат премии «Вольный стрелок» и ряда других, финалист премии им. Ю. Казакова.

Лев Усыскин

Елена Соловьева ИСТОРИИ ПО МОТИВАМ И ПО ТРЕБОВАНИЮ("Урал" 5/2009)

Вышла вторая книга прозы петербургского прозаика Льва Усыскина. Первая — сборник рассказов “Медицинская сестра Анжела” — была издана в 2005 году в московском издательстве “ОГИ” трехтысячным тиражом и, как принято говорить, стала библиографической редкостью. Итак, “Русские истории” рассчитаны на читателя подготовленного, испытывающего слабость к постмодернистским играм. По сути, это своеобразный ребус, разгадывание которого доставит человеку искушенному столько же удовольствия, сколько и хороший литературный язык, которым “Истории” изложены: “Метель, начавшаяся накануне вечером, за ночь улеглась и с рассвета напоминала о себе лишь легкой поземкой, едва различимой дымкой, вьющейся над подвенечно-белым бархатом свеженаметанных сугробов. В узкое, давно не мытое гостиничное оконце с двумя засохшими еще по осени мухами в углах рамы и предательски набившейся меж стекол крупной снежной крошкой нарождающийся день вписал сперва молочную предутреннюю дымку, прорезавшуюся вскоре смазанными очертаниями речной набережной, позже показался мост черным исподом свай, и, наконец, открылся глазу противный берег белыми отвесами крепостных стен, видавших еще тевтонских рыцарей и Александра Невского”. Так начинается рассказ “Игра” — остросюжетная история проигравшего казенные деньги офицера, стилизованная под традиционную русскую прозу 19 века. Всего же “Историй” — пятнадцать, и добрая их половина впервые была опубликована в свое время на страницах журнала “Урал”. Читать рассказы лучше по порядку: такой способ, без сомнения, есть самый верный путь к пониманию авторского замысла. Открывается сборник новеллой “Происшествие”, где главный герой, поручик Конеездов, случайно втянутый в заговор против императора Павла, возвращаясь домой после убийства, встречает на сумеречных улицах Санкт-Петербурга императора собственной персоной. Казалось бы, случай, фантастический анекдот. Вот только датирован он 1801 годом — и таким образом автор фиксирует нас на двух моментах: во-первых, напоминает, что в России история 19 века (читай, Нового времени) опять началась с преступления, а во-вторых: выводит на сцену своего специфического героя — палача-жертву. Дальнейшие рассказы — тоже яркие иллюстрации переломных и трагических моментов русской истории. Война 1812 года (рассказ “На войне”), появление “нашего всего” (блистательный рассказ “Биография Пушкина”, выполненный в форме “конспекта” примет той эпохи), шесть новелл, посвященных октябрьскому перевороту и гражданской войне. События рассказа “Санаторий” относятся к периоду “Большого террора”. И, наконец, сороковые — война Великая Отечественная. В финальном рассказе сборника “Трое мужчин и одна женщина” автор как бы лукаво приоткрывает читателю систему своего творческого метода, снабдив повествование подзаголовком “По мотивам рассказа Василя Быкова “Короткая песня”. Оставив без изменения общий антураж, имена героев и даже первое предложение, по ходу повествования Усыскин все дальше отклоняется от оригинала, так что в итоге мы имеем совсем другой финал и иную логику событий. Автор совсем не случайно обходится без долгих внутренних монологов героев, в деталях раскрывающих их психологию. И, скорее, делает моментальный набросок, иллюстрируя тот или иной переломный момент истории через характерный для данного отрезка действительности человеческий тип, который, сохраняя индивидуальные черты, есть на самом деле среднестатистический герой своего времени. Часто пошлый и страшный одновременно. Беспомощная жертва эпохи и беспощадный ее делатель в одном лице. Здесь практически каждый и жертва, и палач одномоментно — других нет. Автор “Русских историй” принципиально не делает попытки “выйти из литературы”, работая в поле накатанных ассоциаций. Отголоски Толстого, Бабеля, Пушкина — по мере начитанности список будет только увеличиваться, но это не просто закон постмодернистских игр. Автор предлагает читателю игру более серьезную: по сути, он проводит историческое исследование художественным способом, перегоняя логику факта через реторты интуиции художника, выясняя таким образом, кто виноват и что дальше, потому что для вдумчивого историка современность — лишь совокупность следствий. И у каждого читателя “Русских историй” есть шанс выcтроить собственную версию событий.

Лев Усыскин

Валерий Шубинский: ВОЗМОЖНОСТЬ ИНОГО ("Знамя" 9/2009)

Вторая книга петербургского прозаика Льва Усыскина называется «Русские истории». Название это имеет два смысла: история как рассказ, вымышленная и малая наррация, и история как большое повествование, как коллективная память. Оказывается, этих памятей у страны в каждый момент ее существования много. По крайней мере – в этот момент. Но если память, то – о чем? В первой книге Усыскина, «Медицинская сестра Анжела» поражал вкус к сырой плоти жизни. Этого в новой книге нет: в данном случае имеет значение только высказанное, рассказанное, сохраненное в памяти. Даже не рассказанное («сказа» и в «Медицинской сестре Анжеле» достаточно) – написанное. Если в связи с первой книгой казалось странным определение Усыскина как «постмодерниста», то в данном случае оно кажется вполне осмысленным. Хотя, конечно, что разуметь под постмодерном… Всеобщую «закавыченность»? Игру? Стилизацию? Элемент стилизации в исторических рассказах Усыскина несомненен. Причем стилизация – многоступенчатая. Вот первый рассказ – «Происшествие»: сюжет связан с цареубийством 1 марта 1801, язык – как будто той же эпохи, а рассказ (по построению сюжета и по пластике) – из двадцатых голов, из тыняновской эпохи. Однако это рассказ двадцатых годов, воспроизведенный в 1992 году, с учетом лотмановских историко-культурных конструкций. В небольшом тексте присутствуют три уровня российского (само)сознания, три эры, если угодно. Так в сюжете из «Илиады», пересказанном западноевропейским средневековым книжником, присутствовало что-то из психики и опыта микенца, эллина гомеровской эпохи, римлянина и, наконец, самого средневекового книжника, который, конечно, этого не понимал. А Усыскин понимает. «Матрешка» - так называется один из лучших рассказов книги. Можно считать это обнажением приема. Рассказы устроены именно как матрешки – пространственно-временные. Да, иногда прием обнажается – и вот как это происходит. Рассказ «В городе N.». На сей раз образцом служит сентиментально-социальный рассказец из журналов второй половины XIX века. Из того же времени и сюжет. Прогрессивный барин «отпускает» живущую в доме крестьянскую девочку-служанку («дабы покончить навсегда с последним пережитком средневекового крепостничества»), а девочке, оказалось, некуда деваться, и вот – бывший хозяин встречает ее в борделе. И – жесткий, сухой делец – растрогавшись, увозит насовсем к себе. «Извозчик поднял верх, и тотчас же, словно по команде, они прижались друг к другу - проживший лучшую половину жизни мужчина и молодая женщина, привычная к несчастью, - две тихие души, два маленьких нелепых человечка, потерявшихся среди русских равнин. А сверху, из черной, непостижимой человеческому рассудку небесной выси, своими равнодушными золотыми глазами глядели на них неподвижные июльские звезды.» Казалось бы, образец воспроизведен полностью, старательно. Но… как вам нравится такой монолог? «Да я, Леонтий, в сущности ничего… ничего такого и не утверждаю, по большей части… я лишь говорю как есть: была договоренность, и он ее нарушил… а потом мялся и юлил, как мальчик… ты ведь не находишь это правильным, Леонтий?... он ведь уже не мальчик, не правда ли?... или все-таки мальчик?... если мальчик, тогда, конечно же, дело иное… тогда я, знаешь ли, куплю ему в магазине Локвуда заводной паровозик. А договариваться буду уже с Пахомовым». Это из первой эпохи «развития капитализма в России», или из второй, свидетелями которой мы все были? По содержанию может быть из обоих, а по интонации… пожалуй, что скорее из нашей. А фамилия, фамилия героя… Кириенко (кто не помнит, был такой кратковременный премьер из интеллигентных комсомольских банкиров)! Впрочем, «узнать» в рассказах Усыскина можно много кого. Например, в бывшем красноармейце Изе, служащем в ЧК и склонном к писательству («История Карамышевского привидения») – И.Э.Бабеля… В книге Усыскина постоянно присутствуют отсылки к предшественникам, иногда даже прямо названным по имени. Последний рассказ книги написан «по мотивам рассказа Василя Быкова»; в предыдущей книге есть рассказ, написанный «по канве Харитонова». Таков диапазон: от Василя Быкова до Евгения Харитонова… (Интересно и то, как именно Усыскин обходится с текстом Быкова: он пишет рассказ с теми же героями, с тем же сюжетом, хотя и с иной развязкой – но не совпадающий, кажется, ни единой фразой за исключением самого первого предложения, переведенного, впрочем, из прошедшего грамматического времени в настоящее.. Та же история, но иначе рассказанная: как в «Воротах Расемон»). Но не менее ценно (и даже гораздо ценнее, быть может) то, что писатель держит в уме литературу не только «большую», но и текущую, массовую, явно второсортную, ширпотреб разных эпох – и умеет в нем прочитать одну из бесчисленных историй страны. Один пример тому мы уже приводили. Другой – рассказ «Трибунал. Демагогия». Вторая половина рассказа – виртуозное подражание сусальному рассказику о «революционном гуманизме» скорее из среде- или поздне-, чем из раннесоветских времен. Но первая половина представляет собой своего рода «ключ» к сюжету, придающий ему правдоподобие: краском, убеждающий своих товарищей проявить гуманность к пленному белому офицеру – старый товарищ пленника, которому тот некогда спас жизнь в бою. Еще одна интересная деталь: истории перекликаются между собой. Рассказы легко складываются в диптихи или триптихи. Например: «Происшествие» - «История Карамышевского привидения» - «Санаторий» (образ блуждающего призрака/памятника). Или – еще более выразительный пример – рассказы «Матрешка» и «Колобок». В обоих случаях действие происходит во время Гражданской Войны; судьба случайно сводит двух мужчин «из интеллигентного сословия», которые попали (или опасаются попасть, и в итоге-таки попадают) в плен к бандитам. Одна и та же ситуация оборачивается по-разному: в первом случае один из собеседников сам оказывается вором, которого разграбление поезда бандой лишает добычи; во втором судьба и самих героев, и их убийц оказывается печально предказуемой… Но в чем смысл всех этих игр? Если рассказы в самом деле образуют единое целое – каково же оно? В рецензии на первую книгу Усыскина мне приходилось сравнивать его с другим талантливым современным прозаиком – Михаилом Шишкиным. Здесь это сравнение уже прямо напрашивается: и у Шишкина (в его лучшем романе «Взятие Измаила»), и у Усыскина разные эры русского времени существуют одновременно, сливаясь, слипаясь, отражаясь друг в друге. Но итоговое ощущение – совершенно различно. У Шишкина – чувство круговой безысходности сущего на этой части суши, выход из которой (и смысл которой, если угодно) только в бесконечной очищающей жалости к своим собратьям по этому «тихому аду». В рассказах Усыскина много жестокости и нелепости, трагического и трагикомического – но как раз безысходности в них нет. Потому что всегда остается возможность иного поворота обстоятельств и собственного неожиданного шага. Никто разумеется, не сказал, что эти обстоятельства будут благоприятны, что это будет шаг к спасению. Но пока есть многообразие возможностей, есть надежда. И эта надежда дает «чарующий озноб свободы». Пусть это свобода ссыльного, задушившего энкаведешника и пустившегося в бега (воспользовавшись неразберихой – в город входит враг); или – свобода проигравшегося в карты офицера, бежавшего с остатками казенных денег… Ничего – в другой раз будет другая! В одном из рассказов Усыскина есть такие слова: «Вот возьмите вы по отдельности – ну, скажем, наши российские законы; ну, что это законы перед лицом Европы, ну так каша манная, а не законы… и во всем так: и администрация, и учебное дело, и православие даже… и вот, при всем том – великая держава… и не в том дело, что великая, - а в том, что цельная какая-то… все в ней взаимосвязано… то бишь – было взаимосвязано, конечно…». Усыскин принадлежит к поколению, на глазах которого эта взаимосвязь исчезала и появлялась вновь, но, кажется, для него эти исчезновения/появления – источник не отчаяния, а надежды. Потому что есть нечто более глубокое, что связывает всех нас – интеллигентов, мещан и шпиков, православных, «жидов» и татар, живых и мертвых… Мы еще не нащупали, быть может, это «более глубокое», но именно подвижность и многообразие русских историй дает нам шанс.

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно