Ridero

Реципиент

Роман-головоломка

О книге

Головоломка «Реципиент» состоит из трех фрагментов — трех по-разному изогнутых сюжетных линий. Задача разгадывающего — разобрать ее на составные части, а затем снова соединить их вместе, после чего, весьма вероятно, головоломка будет выглядеть уже совсем не так, как прежде. В последней главе, нарочно перевернутые вверх ногами, приведены варианты решения. Однако читатель волен выбрать собственную версию разгадки, сделавшись, таким образом, соавтором романа… сайт проекта: www.recipientis.ru

О книге

Об авторе

Андрей Верин

Лицом к листу. Автобиографический этюд Литературный текст — и дерево, и дом, и отпрыск. А белый лист — что красная тряпка быку: лежит на столе, дразнит, изводит. Пустует. Эдуард Мане пишет мертвого тореадора в ракурсе, и на плоском полотне возникает глубина — во весь рост распростертой фигуры. Однако ничто, как текст, не придает бумаге столько глубины: по воле иных авторов на белых страницах уходят вдаль поля и горы высятся, растут деревья. Моя же мысль нынче, растекаясь по древу над пустым листом, способна привести меня лишь к целлюлозно-бумажному комбинату. И вспоминаются дневники Бунина: «…мучения, порою отчаяние — бесплодные поиски в воображении, попытки выдумать рассказ, — хотя зачем это? — и попытки пренебречь этим…» Только Ивану Алексеевичу жаловаться грех: на его страницах и липовые аллеи темнеют, и яблоки-паданцы пахнут. Мой же текст ныне — плоская вязь, странный, неведомый истории искусств черно-белый орнамент, не более. Слова дырявы, решето, не держат смысла, и фразы лишены второго дна. Меряю шагами комнату. Куда ни поворочусь, всюду пустой лист маячит перед глазами обвисшим парусом, белым флагом. О, автор кажется мне теперь ничтожнейшим существом на свете! Актером, не знающим роли, кому даже не суфлер диктует реплики, но текстотканные костюмы персонажей, в которые он облачается попеременно. Нынче мой белый лист выпал из стопки сценария — верная примета, что спектакль не удастся. Автор гол и выставлен на посмешище. А за кулисами толпятся персонажи — смеются, не хотят подсказывать. Из оркестровой ямы несется скрябиновская «Поэма огня». Сам же Александр Николаевич на разлинованных листах выстраивает ноты, добиваясь максимальной интенсивности цвета будущей сонаты, спорит с Римским-Корсаковым о до мажоре: красный тот или белый? Артюр Рембо пишет цветной сонет «Гласные», присваивая буквам цвет. На то и белый лист, что все цвета в себе содержит. Только нынче, словно надпись молоком, не выдает мне ни цветов, ни запахов, ни звуков. А Микеланджело набирает молока целую ванну и опускает в нее модель будущей скульптуры. Постепенно сливает его и в то же время отсекает от мрамора все лишнее. Так и рисунок проступает на белом листе, словно выходит из тумана, подчиняясь законам контраста и воздушной перспективы. А вот текст живет собственной жизнью, ни с кем не считаясь: по много раз меняет кожу и в поздней редакции не оставляет от черновика ни единого слова. Пожалуй, это тот случай, когда самостоятельность не благо — вред. Так ранний либерализм губит некогда устойчивое монархическое государство. А литератор — тоже помазанник Божий на земле, только не миром он мечен — чернилами. Роняю на руки свою горе-голову, словно пудовый том энциклопедии постмодернизма: много знаний, но — ни чувств, ни мыслей. Мэтры застят свет, убеждают: все, что ни сделаю, будет лишь набором ссылок и цитат из их произведений. Постмодернисты наделяют текст не только жизнью, но и телесностью. Оно и верно: длинная молекула из элементов-букв сворачивается в абзацы, образует клетку-книгу, чьи собраться строятся на полках тесно, как в теле… Вскакиваю, без разбора достаю книги из шкафа, треплю их по загривкам плотно сбитых страничных блоков. Тысячи чужих оживших листов. Грожу им с досады: «Чтоб вас книжный червь пожрал!» Под руку попадается широкий, лаком лоснящийся бок толкового словаря. Этот пухнет, его распирает от слов, сам собой раскрывается на букве «О», будто со вздохом облегчения. И взгляд случайно падает на слово «огнецветный». Красно-желтый, огневой… Помню, Поль Сезанн первым взялся передать объем не светом, но цветом. Говорил: «Хочу одним-единственным яблоком удивить Париж!»… Закрываю глаза, и вслед за сезанновским оранжевым рождается синий. Значит, ночь… и душистый табак, а в парке еще играет духовой оркестр, и фонари волшебно отражаются в иссиня-медных трубах. Звучит романс «Хотел бы я мечтой прекрасной…» И плещется кефаль в сетях в порту… Подсекаю, тащу слово из словаря, то не идет одно и тянет хоровод своих сородичей. И вот уже передо мною маленький рыбачий домик на узкой косе, по одну сторону — океан Море синее, будто из «Садко», а по другую — зеленый лиман. Всплывают в памяти слова скороговорки, дивно грустной: «На мели мы лениво налима ловили и меняли налима мы Вам на линя. О любви не меня ли Вы мило молили и в туманы лимана манили меня?» Обнаруживаю себя в беседке, увешенной гирляндами сушеной рыбы — уж не лини и налимы ли? Холодает, ветер качает керосиновую лампу над головой, перелистывает за меня томик Рембо с засушенным цветком вместо закладки. На грубо тесаных досках стола — бутылка «Пино гри», им греюсь. Вдруг, от роду не курив, лезу в карман за папиросами. И замечаю, что на мне мужской костюм-тройка. Прислушиваясь к совести, внезапно понимаю, что я, по всему судя, подлец, каких свет не видывал. И очень хочется стреляться, но не самому, а непременно с кем-нибудь. И чтобы со скандалом. Свербит загадка: что я делаю в этом рыбачьем захолустье? Кажется, кого-то жду и что-то замышляю. И от всего этого на душе восторженно. А за спиной теснятся персонажи, галдят, споря о том, чья очередь теперь, и тянут жребий, бросая тени на белый, весь в буквах, лист, где текст живет собственной вольной жизнью.

recipientis.ru
Алексей Рисованный

Книга Реципиент подарила несколько захватывающих вечеров, дающих больше вопросов, чем ответов. Никогда не читал подобного. Это первая книга, прочтенная мной, которая позволила строить гипотезы, но не дала однозначного ответа в финале, это было здорово!

0 ответов
Ольга Козловская

Комментарий к главе: 3. ОН (4 июня) ИНИЦИАЦИЯ Остановлюсь пока тут, хоть при наличии свободного времени охотно читала бы дальше. Что-то такое завораживающее есть в каждом из ваших персонажей, в их потерянности, отстранённости, даже оторванности от окружающего мира. Вот есть они — остальные люди, враждебная среда, то жаркая, то грозовая. А вот кто-то из выделенных в каждой прочитанной главе центральных персонажей — внутреннее состояние каждого способно напугать, потому что когда люди, глядя в зеркало, видят перед собой нечто чуждое, это поневоле пугает. Или когда, живя вполне обычной жизнью, чувствуют, что выгорают изнутри. Или когда знают о собственной грядущей смерти. Наверное, тут можно было сказать: у каждого свои проблемы. Но почему-то не хочется, а хочется узнать, когда все промелькнувшие перед глазами люди сойдутся (и сойдутся ли) в одной точке пространства, тем более что они явно как-то взаимосвязаны. И уж наверняка хочется знать, во что всё это выльется, откуда у незнакомых людей общие недруги и всё такое. Отдельно хочется отметить совершенно «залипательный» текст с очень зримыми и меткими образами, благодаря которым картинка перед глазами рисуется необыкновенно чётко. Особенно запал в память полуостров, который некоторыми деталями неотличим от Крыма… и на его фоне человек, обречённый на смерть. А ещё химик-преступник… В общем, мне определённо интересно было бы в будущем разобраться в этих хитросплетениях:)

0 ответов
Виталий Трофимов-Трофимов, социолог

Главный вопрос этого в обоих смыслах неординарного произведения, на мой взгляд, заключается в том, что» есть человеческое восприятие и существует ли объективная реальность. И вся головоломка романа ювелирно сходится к решению именно этой задачи, до сих пор не решенной в рамках философии. Авторы данного сложного печатно-аудиовизуального проекта отвечают на вопросы, касающиеся материй бытия и человеческого восприятия в симфонии: языком музыки, изображения и, конечно же, романа, языком своих героев — что вызывает, по меньшей мере, глубокое уважение. В романе накладываются друг на друга сразу большое количество пространств: реальная физическая география Крыма, карта военных объектов Генштаба СССР, археологическое и историческое измерение региона, сакральная география полуострова, воображаемые миры героев, скрепленные между собой развитой и хорошо проработанной инфраструктурой бреда действующих персонажей, связывающего воедино эти разные планы и пространства. В хитросплетениях этих параллельных миров, проникающих друг в друга, нет ничего постоянного, и это время от времени держит читателя в напряжении. Положительный или отрицательный персонаж? Жертва или охотник? Манипулятор или кукла? Реальность или воображение? До самого конца нет никакой определенности, и герои романа строят свои теории для того, чтобы те рассыпались и освободили место для новых теорий. Даже такие вещи, как главный герой, антагонист, добро и гендер, оказываются под большим вопросом. В лучших традициях теории относительности в романе все приходит в движение, не оставляя места ничему конкретному, постоянному и определенному. Герои меняют свои позиции, злодеи не кажутся таковыми, а будущее, прошлое и даже настоящее оказываются вариантами частной интерпретации. Герои живут в своих параллельных мирах, изредка контактируя и пытаясь найти нечто общее, создать общество, в каком-то смысле. Ненадежное и временное, как и все в романе. По форме роман похож на детектив, но от детектива тут присутствует только одно важное свойство — найти истину. Задача воистину философская. Но и само существование этой истины — определенного порядка вещей — оказывается под сомнением, когда за многочисленными масками проявляется настоящий главный герой. Это сила места. Трансцендентное начало, которому все равно, под чьим ликом выступать: МЕНЯ, ЕГО или ЕЕ. Проявляясь как местный демон, начиная с, казалось бы, малозначащих антропологических и этнографических справок, он со временем прорывается в реальность романа, руководя разными личностями и выстраивая свои собственные разнонаправленные сюжетные линии. Ему все равно с кем бороться: спецслужбами, убийцами в белых халатах или местными авантюристами. Его главный враг — вселенская энтропия, проявленная здесь и сейчас — в этом месте и строго в это время. Поэтому действующие лица не всегда конкретны, а местами даже похожи друг на друга. На самом же деле они просто одержимы этой силой. Действие происходит не в воображаемых «просторах необъятной родины», а во вполне конкретной обстановке, которую автор хорошо прочувствовал и изучил. Именно связь с природой Крыма не позволяет сюжету улетать в заоблачные дали воображения, и постоянно привязывает его к тому — местному и удивительному — духу природы. Если говорить о том, к какому жанру относить роман, то кажется, нет более подходящего определения, чем «загадка». Загадка как жанр литературы. Не мистика, не расследование и не survival, а именно загадка. Многое сразу и до конца остается непонятным, неясным, недосказанным, умалчиваемым, из-за чего роман иногда нелегко читать. Поведение героев не всегда логичное, не отвечает их социальным ролям и самооценкам. Но как раз в этом и заключается жанр — разгадать вечный закон Вселенной, скрытой за декорациями и многочисленными масками. И с этим автор в своем произведении большей частью справляется.

0 ответов
Галина Врублевская, писатель

Роман «Реципиент» Андрея Верина — это чтение для продвинутых читателей, которые не скользят по поверхности сюжета, а вчитываются вглубь. Ибо выявить общую линию в книге, сложить картину из фрагментов-пазлов можно лишь постфактум, дочитав роман до конца. Не зря в подзаголовке указано, что это роман-головоломка. К тому же и не обязательно цепляться за сюжет, потому что ценность романа в другом, а именно — в углубленном описании ощущений человека в измененном состоянии, в поиске этических граней допустимого воздействия на психику человека. А попутно с путешествием в бессознательное индивидуума, читатель просвещается и по части отдельных медицинских симптомов, диагнозов и терминов. И, безусловно, это материал для тех, кто достиг возрастного рубежа «18+». Форма произведения вызывает отдаленные ассоциации, например, с романом Джоан Роулинг «Свободная вакансия», неоднозначно воспринятым читающей публикой. В последнем тоже трудно выявить главных персонажей, но каждый характер — это точное описание, зримая картинка. Каждый диалог или монолог — все на месте. В романе Роулинг действие тоже почти не развивается, и необходимо прочитать, делая над собой усилие, половину романа, чтобы понять, что уже завяз в нем. «Интересность» книги Андрея Верина также именно в детальных описаниях нестандартных ситуаций и странных людей, то ли добровольно ввергших себя в пучину наркозависимости, то ли ставших жертвами медицинских экспериментов спецслужб. Хотя в романе выстроено подобие детективной интриги, искать злоумышленников читателю смысла нет, ибо часто персонаж, перекладывая ответственность на автора, представляет ложную информацию, так что логическая нить по ходу повествования рвется. Вот только-только начинаешь следить за героем, похищающим зубные щетки в чужих квартирах, якобы для снятия анализа ДНК, как спустя десяток-другой страниц выясняется, что этот ход с зубными щетками был всего лишь способом устранить доверчивого персонажа из зоны активного действия. А вместе с наивным персонажем и доверчивый читатель, поверивший в такой оригинальный способ генетического исследования, чувствует себя одураченным. Повествования в разных главах ведутся от имени разных персонажей, что предполагает стилевые различия, однако даже речь и мужчин, и женщин отличается разве что окончанием глаголов. Следовательно, не стоит искать в романе и решения чисто женских или мужских проблем. Потому, в какой-то степени это анти-гендерное произведение, подчеркнуто устраняющее признаки пола. Трудно определить и жанр романа. Фэнтези? Нет, скорее психологическое изыскание, поиск той грани, до которой личное «я» подчиняется еще воле самого человека, а за ней оказывается в рабском подчинении у чудовищных манипуляторов — врачей, преступивших черту медицинской этики. Дает ли книга ответы на то, как выстраивать собственные стратегии? Увы, прочитав последнюю страницу, читатель понимает, что вопросов у него только прибавилось. Но часто именно поиск собственных ответов и определяет для нас смысл жизни!

0 ответов
Helleg

«Реципиент» — это игры разума. С самого начала автор играет с читателем, как кошка с мышкой, заставляя пройти многоуровневый лабиринт сюжета в поисках кусочка сыра в виде истинных событий и развязки. Читатель машинально старается выстроить логические цепочки, понять героев, их мотивы и психику, но буквально в каждой главе на его пути вырастают препятствия. Он вдруг понимает, что все, что он прочел ранее — это отвлекающий ход, а теперь излагаются совершенно новые факты, никак не увязывающиеся с полученным ранее представлением о событиях. Он продирается через дебри отступлений и перемешанной хронологии, четко ощущая лишь нарастающее напряжение и загадку, крутящуюся где-то рядом мутным серым пятном. «Он», «она», «я» — в каждой новой главе представление о действующем лице меняется, иногда до неузнаваемости, а ближе к концу всяческие границы между лицами стираются, дезориентируя читателя до такой степени, что он перестает понимать, где — ясный рассудок, а где — наркотический делирий. Определения, приводимые в начале каждой главы, формируют некоторый коридор понимания происходящего, но стены этого коридора зыбки и порой оставляют место для ответвлений. Тонкие метафоры и описательные отступления формируют болезненный, мрачный фон; автор непрерывно управляет ходом мысли читателя, крутит хвостом, погружая его в атмосферу то страха, то безмятежности, связывает между собой события — и тут же разрушает всяческие связи, бросая, словно насмешку, еще несколько ниточек к выходу. Центральная фигура, вокруг которой сплетаются сети ходов сюжета — Марк Боднар — высится посреди всего это хаоса загадочным обелиском, который вовсе не торопится раскрывать все свои тайны. Это происходит до самого момента катарсиса, когда на читателя падает сразу несколько возможных картин произошедшего. Одним из финальных ходов автор вставляет свое имя в текст романа, стремясь окончательно добить читателя сюрреалистичностью событий. И тогда, когда, казалось бы, сюжет должен вот-вот раскрутиться и открыть, наконец, свои тайны, роман… заканчивается. Читатель остается в подвешенном состоянии, потому что описанные события вписываются в любую из предложенных рамок, воображение с легкостью дорисовывает недостающие части в любую из цепочек. Разгадка будто бы плавает на поверхности, но на самом деле ее, как таковой, просто нет. Как уже было сказано, «Реципиент» — это игры разума. Не головоломка. Головоломка предполагает наличие решения, законченного финала, а в данном случае наличие, так сказать, завершенного мнения. Финал предполагает ясность донесенной мысли. Однако здесь ясно иллюстрируется лишь одна вещь, это одно из свойств истины (в глобальном ее понимании) — она гибка и неоднозначна. А если копнуть еще глубже, ее, истины, не существует. Это главное, что мне, как читателю, удалось вынести из финала книги. Саундтрек Fox’а вполне четко формирует ассоциативный ряд и довольно ярко иллюстрирует эмоции ключевых моментов книги. Каждый из треков по-своему хорош, слышится продуманность и прочувствованность композиции, что, по моему скромному мнению, является главным. «Евгеника», например, красочно ассоциируется у меня с утратой души, «Море» — с безмятежностью и вечностью, и так далее. Весь саундтрек даже можно назвать «музыкальной версией» романа. Единственная беда — текст книги достаточно нагружен и не располагает к сопровождению таким саундтреком. Тут больше подошло бы звуковое сопровождение отдельными сэмплами, возможно, фрагментарно — мелодией или кусочками трека, для выделения эмоциональности момента. Но достаточно трудно читать, пытаясь параллельно решить загадку, да еще и увязать все это с прочувствованной и сформированной музыкой. Несмотря даже на то, что текст сам по-своему «музыкален». Оба произведения (книга и саундтрек) лучше выглядят по отдельности, чем в виде единого целого. Каждое из них — законченная и самостоятельная вещь, которая хороша сама по себе.

0 ответов
Trim Silence, музыкант, поэт

Следует отметить, что автору «Реципиента» удалось меня как читателя раза три достаточно сильно удивить сменой настроения (и сменой подаваемой реальности) своего произведения. Начиная с отменной булгаковщины на новый лад, полной чертовщины и загадок, в главной роли которой аж целых два Воланда — Боднар и Гарри (и какие-то по-амнезийному мятежные нео-Мастер и нео-Маргарита), продолжая резким маневром на изменение формы в сторону милитаризированного детектива в духе очередного выпуска программы «Военная Тайна» (где оба Воланда превращаются в суровых Докторов Хаусов, вооруженных до зубов оружием, оснащением и знаниями по военной психиатрии, да таких, что их английский коллега им в подметки не годится), заканчивая переворачивающим мир романа раскрытием карт. Причем, накручивая себя витками обрывков сюжета, где каждая часть дает что-то новое к размышлению, и старается окончательно запутать читателя, в конце от осознания реальной простоты и объяснимости происходившего вжатый в пружину мозг настолько расслабляется, что сам в итоге разлетается на кусочки паззлов. Автор достаточно качественно и ярко заставляет на протяжении почти всего романа принимать обрывки больного сознания одного из главных героев — наркомана, который мешает все в одну кучу (от своих переживаний и похождений до образов, которые ему рисуют рассказы Боднара) — за чистую монету, и в конце будто подкалывает читателя за излишнюю доверчивость и выдает ему всю правду, вдобавок выставляя главного героя самым слабым и бесполезным человеком, в некоторой степени даже гадким и мерзким, асоциальным (что, в принципе, так и есть). Чтобы переварить все происшедшее и внимательно впитать всю особенность истории, мне требовалось по два часа прочтения в день и потом еще часа три на обдумывание прочитанного, и уже потом в голове собирался некий очередной паззл, который автор так же удачно ломал снова очередным поворотом событий. Очень ярко в романе описана окружающая обстановка, много отступлений уделено на то, чтобы обрисовать эту жаркую южную природу, море, внезапную непогоду, звуки. Даже ветер — и тот начинаешь чувствовать. Это помогает воспринять общую картину романа, ощутить ту духоту и жару и наоборот, порой ту долгожданную вечернюю свежесть, в которой варятся мозги всех участников произведения. Вызывают неподдельное уважения познания автора в сфере военной медицины, истории психиатрии и даже знании военных инфраструктур Севастополя (Ахтиара). Именно эти аспекты дали мне ту степень убеждения в серьезных намерениях (в плане претензии произведения на какой-то вес среди тысяч других произведений молодых российских авторов) и мыслях автора романа, что я как читатель, в конце концов, доверился ему полностью и осознал всю кропотливость и продуманность его работы. Никто кроме Боднара и Аверина в процессе прочтения не завоевал больше моих симпатий как читателя. Девчонка (племянница Игоря) наделена автором настолько нелюбимым мною типажом женского характера, что даже через строки смогла вызвать неприязнь и раздражение практически сразу. Нет ничего хуже астеничной истерички, страдающей ипохондрией — она может съесть мозг и заставить влезть в петлю почти сразу, но еще больше хочется просто бежать от таких нервных сгустков подальше. Снеговской-Верин в итоге оказался просто проигравшим самому себе человеком, полностью потерявшим (убившим) какие бы то ни было человеческие качества аутистом с ярко выраженной шизофренией, сжегшим мозг и нервную систему наркозависимостью до упора. Вот такие вот современные Мастер и Маргарита вышли у автора — Анна и Снеговской — морально слабые, больные на голову и практически никчемные. Но зато какими еще более мудрыми и великими (и опытными, и крайне самостоятельными) на их фоне выглядят Аверин и Боднар. И как красиво и закручено подан читателю весь этот их совокупный бред и общая реальность — так что все это стоит того, чтобы хотя бы один раз прочесть и сломать свой мозг, а потом собрать его обратно. Остальные действующие лица оставили о себе воспоминание как о массовке разнокалиберных котов Бегемотов разной степени мохнатости и хвостатости, то там то сям призываемых на помощь для поддержания сюжетной линии и внесения небольшого сумбура или движения. Саундтрек. После прочтения «первопричины» он слушается совсем по-другому. В процессе чтения я почти не представлял никакой музыки в голове, кроме шума города, звуков природы, которыми обильно награждает читателя автор. Если только какие-нибудь отрывистые и далекие, внезапно наплывающие фрагменты игры на клавишах, сопровождаемые голосом девушки из диктофона. В этом произведении нет места для музыки как для таковой, слишком много узлов, ходов, коридоров и мыслей перетекает из букв в голову читающего для того, чтобы суметь пропустить с этим потоком еще и какой-то саундтрек. Дорожка Фокса достаточно холодна и имеет в себе помимо элементов классики много всякой кибер-крипоты и техногенной шутерообразности, железности, компьютерности и немного другого плана жесткости. Это не та музыка, что может озвучить данный скрученный и практически до краев наполненный какими-то больными но очень естественными и человеческими, живыми переживаниями и мыслями роман. Если бы произведение было про полу-человека полу-робота Марка Боднароида, у которого есть в голове чип, и он тренирует отряды говорящих дельфинов-пехотинцев и испытывает проблески каких-то воспоминаний о прошлом, и ищет сына, периодически уходя в катакомбы за очередной дозой смысла жизни (и наркотика) — то тогда бы данная звуковая дорожка вошла бы на такой сюжет как родная. Я бы хотел лично для себя разграничить саундтрек и само произведение, и никогда их не смешивать. Как работа автора электронной музыки с претензией на композицию и логичность и на попытку сделать что-то в духе нео-кибер-классики — она очень удачна. Как попытка озвучить роман-головоломку — у этой музыки абсолютно иная энергетика и посыл, абсолютно другое настроение и «стиль», нежели у самого романа.

0 ответов

Рассказать друзьям

Ваши друзья поделятся этой книгой в соцсетях,
потому что им не трудно и вам приятно