
Глава 1. Одеяло
В октябре две тысячи двадцать шестого года в Петербурге темнеет раньше, чем успеваешь дойти до мастерской.
Я стояла у окна и оттирала лак с кисти, когда в дверь позвонили. Звонок у нас старый, с дребезгом, и от него всегда вздрагивает Анна Романовна.
— Открой, Соколова.
Я открыла.
На пороге стоял Сергей Ильич — оценщик, который ходил к нам дважды в месяц и всегда пах так, будто провёл утро в винной лавке. В руках у него было что-то длинное, завёрнутое в серое одеяло.
— Принимай, — сказал он. — Осторожно. Она тяжёлая.
— Что это?
— «Осень на Мойке». Начало века. Надо посмотреть и к четвергу дать оценку.
Я взяла. Одеяло было мокрое от дождя, а под ним — дерево рамы, холодное, как подоконник.
* * *
Анна Романовна вышла из подсобки, вытирая руки.
— На пол не ставь. На стол.
Мы положили одеяло на большой стол, и Сергей Ильич развернул его так, будто снимал бинты.
Картина была небольшая, сантиметров шестьдесят на восемьдесят. На ней — река, дома, мокрая набережная и женщина с зонтом, которая шла куда-то, не глядя под ноги.
Свет был серый, ровный, без солнца. Так пишут осень, когда уже не ждут тепла.
— Красивая, — сказала Анна Романовна.
— Красивая, — согласился Сергей Ильич. — И дорогая, если подлинник.
* * *
Он ушёл через десять минут, оставив бумаги.
Я не стала читать бумаги. Я взяла лупу и наклонилась над картиной.
Первое, что я почувствовала, — запах. Лак был свежее, чем должен быть у работы столетней давности. Не сильно, на волос. Но когда ты два года дышишь этим каждый день, волос чувствуется.
Второе — кракелюр. Трещинки. У старой живописи они идут мелкой сеткой, ровно, как морщинки у стариков. Здесь сетка была крупнее, и в одном месте, у самой рамы, трещины шли не в ту сторону.
Это бывает, когда холст перетягивали. Или когда писали поверх.
Третье — подпись. Угол, правый нижний. Буквы ровные, уверенные, с завитком. Я видела такую подпись в каталоге.
— Что там? — спросила Анна Романовна.
— Пока ничего, — сказала я.
И это была первая ложь за день.
* * *
Вечером мастерская опустела.
Я осталась одна, включила верхнюю лампу и накрыла картину чистой тканью.
В таких случаях положено звать руководителя, писать заявление и ждать комиссию. Я всё это знала. Знала, что если ошибусь, то буду выглядеть глупо, а если не ошибусь, то лучше бы и ошибиться.
Я сняла ткань.
Ладно, — сказала я вслух. — Посмотрим, что ты за зверь.
* * *
К девяти я поняла три вещи.
Картина написана хорошо. Очень хорошо. Так, как пишут люди, которые умеют, а не которые хотят.
Картина написана поверх чего-то.
И подпись в правом нижнем углу была не одна.
Я увидела вторую, когда поднесла лампу почти к самой раме и наклонила её под углом. Тонкая, почти стёртая линия. Другая фамилия. И уходила она под верхний слой лака.
Твою ж мать.
Я села на стул.
За окном шёл дождь, и в стекле отражалась девушка с лупой в руке — смешная, с хвостом набок, с пятном скипидара на свитере.
Такая девушка обычно не находит подписей. Такая девушка находит, что у неё закончился кофе.
— Анна Романовна, — сказала я вслух, — вы меня убьёте.
И закрыла картину тканью.
Глава 2. Бумаги
Утром Анна Романовна пила чай и смотрела на меня так, как смотрят на студента, который пришёл с гениальной идеей и плохим ответом.
— Покажи.
Я показала.
Она наклонилась над картиной, повернула лампу, потом выпрямилась.
— И?
— Кракелюр неровный. Лак свежий. И там ещё одна подпись.
— Ты уверена?
— Нет.
— Правильно, — сказала Анна Романовна. — Потому что если уверена, то уже написала заявление.
Она взяла лупу и посмотрела сама.
Долго.
— Возможно, — сказала она наконец. — Возможно, ты видишь то, чего нет. Или то, что есть.
— И что делать?
— Смотреть дальше. И молчать. Пока не поймёшь.
* * *
Бумаги от Сергея Ильича лежали на столе. Я прочла их только утром, потому что ночью мне было не до них.
Там было написано: «Осень на Мойке», неизвестный мастер круга К., начало двадцатого века. Провенанс: частное собрание, Санкт-Петербург. Владелец — Вельский.
Я перечитала фамилию.
Потом ещё раз.
Вельский. Как в новостях.
* * *
В полдень пришёл Сергей Ильич.
— Ну что? — спросил он с порога. — Порадовала?
— Скажите, кто заказчик.
— А зачем тебе?
— Затем, что я должна понимать, кому возвращать.
Он помолчал.
— Марк Вельский. Сын. Отец умер в августе, теперь всё на нём.
— Он коллекционер?
— Он наследник, — сказал Сергей Ильич. — Это разные вещи.
— И что он хочет?
— Чтобы вы дали оценку к четвергу. И чтобы всё было быстро.
* * *
Я вернулась к картине.
Анна Романовна ушла на совещание и велела «не наделать глупостей», что на её языке значило «сделай всё правильно, но не пиши бумаг».
Я включила лампу и села.
Смотри. Ты умеешь смотреть.
Я смотрела три часа.
Смотрела, как лежит краска: ровно, аккуратно, без мазков, которые остаются, когда художник работает быстро. Смотрела на грунт у кромки: он был слишком белый для начала века. Смотрела на подпись: она была правильная, но слишком уверенная, как подпись человека, который тренировался её выводить.
А потом я перевернула картину.
На обороте холста, у самого подрамника, был штамп. Маленький, выцветший, почти незаметный: мастерская, адрес, год.
Год был тысяча девятьсот десятый.
А картина была написана позже. Лет на двадцать пять.
Я села на пол, потому что ноги стали ватными.
Значит, копия. Значит, кто-то взял холст начала века, записал его и продал как оригинал.
И этот кто-то, вероятно, был не один.
* * *
Вечером я позвонила Лере.
— Ты знаешь Вельских?
— Конечно, — сказала она. — Старик умер в августе, там коллекция на два этажа. Сын вернулся из Лондона, всё продаёт. А что?
— Ничего.
— Вера.
— Что?
— У тебя голос, как будто ты нашла труп.
Я посмотрела на картину.
— Хуже, — сказала я. — Я нашла копию.
Глава 3. Вторая подпись
Проверка занимает минуту, если знаешь, что делаешь.
Я знала. Меня учили: ватный тампон, немного растворителя, угол, о котором никто не пожалеет. Если верхний слой свежий, он сойдёт легко, как кожура.
Я выбрала место у самой рамы, где краска лежала чуть толще.
Руки дрожали. Так бывает, когда первый раз.
Не торопись. Ты не реставратор-герой из фильма. Ты студентка с тампоном.
Я прижала вату.
Лак пошёл сразу, мягко, и под ним открылась краска — темнее, чем верхняя. Я провела ещё раз, и ещё, и увидела букву.
Одну.
Потом вторую.
Через десять минут на уголке в два сантиметра было видно имя. Не то, что сверху. Другое. Короткое, с твёрдым окончанием.
Я села и посмотрела на обе подписи сразу: верхнюю, чёткую, выведенную поверх, и нижнюю, тонкую, почти съеденную временем.
Вот ты и попалась.
* * *
Я сфотографировала всё: угол, подпись, штамп, кракелюр, кромку грунта.
Потом закрыла картину, выключила лампу и села в темноте.
В мастерской было тихо, только холодильник гудел в подсобке, и дождь стучал по стеклу.
Я думала о том, что теперь делать.
Вариант первый: написать заявление. Тогда картина уйдёт на экспертизу, владелец получит бумагу, аукцион отменится, а я получу репутацию человека, который за неделю нашёл то, что другие не находили двадцать лет.
Вариант второй: промолчать. Тогда оценка будет «по верхнему слою», картина уйдёт с торгов, а я буду знать.
Вариант третий: спросить у того, кто принёс.
Я выбрала третий, хотя понимала, что он самый глупый.
* * *
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого.
Незнакомый номер, петербургский.
— Вера Андреевна?
Голос был низкий, ровный, без пауз.
— Да.
— Марк Вельский. Я по поводу картины.
Я посмотрела на неё — на ткань, накрывавшую холст.
— Слушаю.
— Сергей Ильич сказал, что вы работаете быстро. Мне нужно, чтобы вы закончили к пятнице.
— К пятнице невозможно.
— Почему?
— Потому что я не закончила.
Пауза.
— Вера Андреевна.
— Слушаю.
— Я не люблю, когда мне говорят «невозможно», — сказал он. — Обычно это значит «не хочу».
Я засмеялась. Не от веселья.
— А я не люблю, когда мне звонят в одиннадцать вечера и говорят, что я медленная.
Тишина.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте так: я приеду завтра утром и посмотрю сам.
— В мастерскую посторонним нельзя.
— Я не посторонний, — проговорил он. — Это моя картина.
И положил трубку.
* * *
Я сидела и смотрела на телефон.
Это его картина. А он даже не спросил, что я нашла.
Я взяла блокнот и записала: «Вельский. К пятнице. Не спросил про состояние».
Потом посмотрела на запись и добавила:
«Спросит завтра».
И почему-то от этого мне стало не по себе.
Глава 4. Вельский
Он пришёл в половине девятого, когда я ещё не допила кофе.
Я услышала шаги на лестнице и почему-то сразу поняла, что это он. Не потому, что был ранний час, а потому, что шаги были ровные: человек шёл, не торопясь и не оглядываясь.
— Вера Андреевна?
— Да.
Он был высокий, в чёрном пальто, с мокрыми от дождя волосами. На подбородке — тонкий шрам, старый, почти незаметный. Смотрел прямо, без улыбки.
— Марк Вельский.
— Проходите.
Он вошёл и остановился посреди мастерской, оглядываясь.
Вот сейчас ты посмотришь на столы, на банки, на тряпки, и скажешь что-нибудь про «атмосферу».
— Здесь пахнет скипидаром, — сказал он.
— Это мастерская.
— Я думал, пахнет краской.
— Краска пахнет, только когда свежая. У нас всё старое.
Он чуть наклонил голову.
— Логично.
* * *
Картина лежала на столе под тканью.
— Можно?
— Можно.
Он снял ткань сам, аккуратно, за два угла, и я вдруг поняла, что он делал это раньше. Так снимают люди, которым не нужно объяснять, что такое холст.
Он смотрел долго.
— Красиво, — сказал он.
— Да.
— Отец её любил.
— Почему?
— Не знаю, — проговорил он. — Он её купил в семьдесят четвёртом и никому не показывал.
Я запомнила год.
Семьдесят четвёртый. Надо будет посмотреть бумаги.
* * *
— Сколько времени вам нужно? — спросил он.
— Неделя.
— Три дня.
— Невозможно.
Он обернулся.
— Вера Андреевна, я плачу не за неделю. Я плачу за три дня.
— Тогда вам нужен другой реставратор.
Тишина.
— Хорошо, — сказал он. — Четыре дня. Но в пятницу я забираю.
Я смотрела на него.
Он торгуется, как будто я продаю картошку.
— В пятницу, — сказала я. — Но с одним условием.
— С каким?
— Вы не будете приходить каждый день и спрашивать, готово ли.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— А вы не будете говорить «невозможно», когда это «не хочу».
— Договорились.
* * *
Он уже надевал пальто, когда остановился.
— Вера Андреевна.
— Да.
— Вы ведь что-то нашли.
Я замерла.
— Почему вы так решили?
— Потому что вы не смотрите на картину, — сказал он. — Вы смотрите на меня и ждёте, когда я уйду.
Тишина стала плотной.
— Что вы нашли? — спросил он.
Я могла соврать. Могла сказать «пока ничего». Это было бы логично, безопасно и, главное, правильно: сначала комиссия, потом владелец.
Я не соврала.
— Вторую подпись, — сказала я.
Он не изменился в лице. Только рука, державшая воротник, замерла.
— Покажите.
Глава 5. Подпись
Я подвела его к столу и включила лампу.
— Смотрите под углом. Вот здесь, у рамы.
Он наклонился. Слишком близко, но я не отступила.
— Видите линию? Она светлее.
— Вижу.
— Это буквы. Я сняла лак на маленьком участке. Под верхней подписью есть нижняя.
Он молчал.
— Другая фамилия, — сказала я. — И штамп мастерской на обороте. Тысяча девятьсот десятый год.
— И что это значит?
— Это значит, что холст старый, а живопись на нём — поздняя. Лет на тридцать позже.
Я ждала, что он начнёт спорить. Что скажет «вы ошиблись», «этого не может быть», «позовите руководителя».
Он сказал:
— Значит, копия.
* * *
Я села на стул.
— Вы даже не удивились.
— Удивился.
— Не похоже.
Марк выпрямился.
— Вера Андреевна, у меня в собрании триста работ. Отец покупал всю жизнь, часто без экспертизы. Я не удивляюсь, я считаю.
— И сколько таких?
— Я не знаю.
Он сказал это ровно, но я увидела, как он поправил лампу на столе — просто поправил, хотя она стояла ровно.
Вот. Первое, что он делает руками, когда не хочет отвечать.
* * *
— Кто ещё знает? — спросил он.
— Пока только я.
— Анна Романовна?
— Она видела кракелюр. Но не подпись.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— То, что пока только вы.
* * *
Я встала.
— Марк… — я запнулась, потому что обращаться по имени было рано, но по отчеству уже не хотелось. — Марк Сергеевич.
— Марк.
— Хорошо. Марк, что вы собираетесь делать?
— То, за чем пришёл, — сказал он. — Оценку. К пятнице.
— Вы понимаете, что я не могу написать «оригинал»?
— Можете написать «по состоянию верхнего слоя».
— Это ложь.
— Это формулировка.
Тишина.
— Нет, — сказала я.
* * *
Он смотрел на меня долго.
— Вера Андреевна.
— Слушаю.
— Вы знаете, сколько стоит эта картина на аукционе?
— Нет.
— Четыре миллиона, — сказал он. — Примерно.
Я села обратно.
— И вы хотите, чтобы я за четыре дня сделала вид, что всё в порядке?
— Я хочу, чтобы вы сделали свою работу, — проговорил он. — А решать буду я.
— А если я откажусь?
Он помолчал.
— Тогда я найду другого.
— Найдите.
Он взял пальто.
— До пятницы, — сказал он и вышел.
* * *
Я просидела в мастерской ещё час, глядя на картину.
Четыре миллиона. И человек, который говорит «решать буду я».
Телефон завибрировал.
Лера.
— Ну что там у тебя? — спросила она. — Ты вчера была как на похоронах.
Я посмотрела на закрытую тканью картину.
— Лера.
— Да?
— Если я скажу тебе одну вещь, ты сможешь молчать?
Пауза.
— Ты меня знаешь, — сказала Лера. — Я молчу максимум до ужина.
Глава 6. Четыре миллиона
Лера приехала через час.
Она вошла, стряхнула зонт, посмотрела на закрытую тканью картину и сказала:
— Ну.
— Что «ну»?
— Ты позвонила мне голосом человека, который нашёл труп. Я приехала.
Я сняла ткань.
Лера долго смотрела.
— Красиво.
— Ты повторяешь.
— Потому что красиво.
Она подошла ближе.
— И что не так?
— Кракелюр не тот. Лак свежее. И под подписью есть вторая.
Лера обернулась.
— Ты уверена?
— Я сняла лак на уголке.
— Господи.
Она села на стул — на тот самый, где утром сидел Вельский, и я вдруг поймала себя на мысли, что стул слишком часто используется.
— И кто владелец?
— Вельский.
— Тот, из новостей?
— Сын.
— Старик умер в августе, там коллекция на два этажа, — сказала Лера. — Сын вернулся и всё распродаёт. Мне писали из галереи.
— Слушай, — сказала я. — Это пока между нами.
— Я поняла.
— Я серьёзно.
— Я поняла, — повторила Лера. — Но ты же понимаешь, что если это правда, то это не просто картина.
— А что?
— Это скандал, — сказала она. — И он будет большим.
* * *
Я налила нам кофе. Мастерская в такое время выглядела странно: столы, банки, тряпки, и среди всего этого — женщина с зонтом на холсте, которая шла куда-то, не глядя под ноги.
— Сколько она стоит? — спросила Лера.
— Четыре миллиона. Примерно.
— И он хочет продать её в пятницу?
— В пятницу он хочет оценку. Аукцион позже.
Лера покачала головой.
— А ты?
— А я не знаю.
— Это значит «знаю, но боюсь».
Я посмотрела на неё.
— Ты слишком хорошо меня читаешь.
— Я два года живу с тобой в одной комнате, — сказала она. — Я знаю, как ты считаешь.
* * *
— Вера.
— Говори.
— Ты понимаешь, что если ты напишешь правду, то тебя, скорее всего, выгонят?
— Почему?
— Потому что ты работаешь в мастерской, у которой есть договоры, гранты и важные люди. И если ты скажешь, что картина из их списка — копия, то кому-то будет очень неприятно.
Я смотрела в чашку.
— А если я промолчу?
— Тогда твоя совесть.
— Я не про совесть, — сказала я. — Я про то, что тогда я буду знать.
Лера помолчала.
— Знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Ты уже знаешь, — сказала она. — Просто ещё не решила.
* * *
Она ушла в одиннадцать.
Я осталась в мастерской, хотя должна была ехать в общежитие.
Четыре миллиона.
Я сняла ткань и включила лампу.
Женщина с зонтом смотрела в сторону.
— Ты ведь не подделка, — сказала я вслух. — Ты просто другая картина.
И мне показалось, что она улыбнулась.
Глава 7. Бумаги отца
Он пришёл на следующее утро без звонка.
Я открыла дверь и не сразу поняла, что не так. Потом поняла: он был в том же пальто, с теми же мокрыми волосами, и держал в руке папку.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Я принёс документы.
— Какие?
— Провенанс, — сказал Марк. — Всё, что есть. Договоры, чеки, письма.
Я отступила.
— Проходите.
* * *
Папка была старая, с потёртыми углами. Он положил её на стол и раскрыл.
— Семьдесят четвёртый год. Это когда отец её купил.
Я смотрела на бумаги.
Договор купли-продажи, написанный на машинке. Чек. Письмо — короткое, от продавца, с адресом.
— Он покупал у частного лица?
— Да.
— За сколько?
— Двенадцать тысяч.
Я подняла голову.
— Рублей?
— Рублей, — сказал Марк. — Для семьдесят четвёртого это были большие деньги.
— И он не проверял?
— Он всегда проверял.
Тишина.
— Значит, — сказала я медленно, — он знал.
Марк не ответил.
* * *
Я села и стала читать.
Письмо было на две трети страницы, ровным почерком, без исправлений. Продавец писал, что картина досталась ему от родственника, что родственник работал в мастерской и «делал вещи для души».
— «Для души», — прочла я вслух.
— Это значит «копии», — сказал Марк.
— Я знаю, что это значит.
Он помолчал.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Отец купил её, зная.
— Почему?
— Не знаю.
— Он вам не говорил?
— Он вообще мало говорил.
* * *
Я отложила письмо.
— Марк.
Он поднял глаза.
— Если он знал, то зачем держал её на стене?
— Она ему нравилась.
— Четыре миллиона, а он держал её, потому что нравилась?
— Может быть, — сказал он. — А может, для того, чтобы помнить, что можно ошибиться.
Я смотрела на него.
Он говорит это так, будто сам в это не верит.
— Вы поэтому хотите продать её молча?
— Я хочу закрыть долги, — проговорил Марк. — Их больше, чем картина.
— Много?
— Достаточно.
* * *
Он ушёл в полдень, оставив папку.
Я перечитала письмо трижды.
«Делал вещи для души» — так писали о людях, которые умели, но не стали художниками. Которые писали чужие картины лучше, чем свои.
Я перевернула лист.
На обороте, карандашом, почти стёртым, было две строки:
«Проверять подпись. Всегда проверять подпись».
Я смотрела на них долго.
Кто это написал? Продавец — покупателю? Или отец — себе?
Я положила лист в папку и закрыла её.
Телефон завибрировал.
— Соколова, — сказала Анна Романовна. — Ты где?
— В мастерской.
— Оценку к пятнице никто не отменял.
— Я помню.
— И ещё. Мне звонили из галереи. Спрашивали про картину.
Я замерла.
— Что именно спрашивали?
— Кто её смотрит и когда будет готово, — сказала Анна Романовна. — Я сказала, что ты.
Тишина.
— Вера.
— Да.
— Ты что-то нашла?
Я посмотрела на папку.
— Нашла, — сказала я. — Но пока не знаю, что.
Глава 8. Анна Романовна
Она приехала через час, в пальто поверх халата, и это означало, что она торопилась.
— Показывай.
Я показала угол, подпись, штамп, письмо.
Анна Романовна читала молча, и лицо у неё было такое, будто она читает не письмо, а диагноз.
— Значит, семьдесят четвёртый, — сказала она.
— Значит, он знал.
— Да.
Я ждала, что она удивится.
— Анна Романовна.
— Да?
— Вы не похожи на человека, который впервые это слышит.
Она посмотрела на меня.
— Вера.
— Что?
— Я работаю здесь тридцать два года, — проговорила она. — В этом фонде семь тысяч единиц хранения. Ты думаешь, это первая копия, которую я вижу?
* * *
Я села.
— И что вы делаете, когда находят копию?
— Пишу заключение.
— И?
— И её снимают с выставки, — сказала Анна Романовна. — Или с продажи. Или не снимают.
— Почему не снимают?
— Потому что не всегда есть кому подписать.
Она сняла пальто и повесила на спинку стула.
— Вера, я тебе скажу одну вещь, и ты не будешь обижаться.
— Постараюсь.
— Ты нашла копию за два дня, — проговорила она. — А люди, которые её продают, искали годами.
— И?
— И значит, это не просто копия. Это копия, которую кто-то очень старался сделать настоящей.
* * *
— Что это значит для оценки?
— Это значит, что к пятнице ты пишешь не «оригинал» и не «подделка», — сказала Анна Романовна. — Ты пишешь то, что видишь: верхний слой поздний, под ним иная живопись, атрибуция требует экспертизы.
— И всё?
— И всё.
— А если владелец не согласится?
Она посмотрела на меня.
— Тогда он не согласится.
* * *
Я проводила её до двери.
— Анна Романовна.
— Мм?
— Вы знали про это письмо?
— Нет.
— А про отца?
Она помолчала.
— Я знала, что он покупал много и не всегда удачно, — сказала она. — Это всё.
— Почему вы мне сразу не сказали?
— Потому что студент должен сам найти, — проговорила Анна Романовна. — Иначе это не его находка.
* * *
Она ушла.
Я вернулась к столу и посмотрела на письмо.
«Проверять подпись. Всегда проверять подпись».
Я взяла лупу и поднесла к верхней подписи.
Буквы были ровные.
Слишком ровные.
Я включила лампу с боковым светом — так, чтобы краска давала тень.
И увидела.
Под верхним слоем краски шёл край.
Не подпись.
Холст.
Глава 9. Край
Край холста виден не глазами.
Его видно светом.
Я поставила лампу сбоку, почти вплотную, и наклонила её так, чтобы свет шёл вдоль поверхности. Так проверяют, ровно ли лежит краска: под наклонным лучом видно каждую неровность.
И тогда картина перестала быть картиной.
Она стала слоями.
Верхний — женщина с зонтом, река, дома. Под ним — что-то ещё: более тёмное, с другим рисунком. Край этого второго слоя шёл почти параллельно раме, и на нём виднелась полоса, где краска лежала толще.
Записали. Взяли готовый холст и записали.
Я включила вторую лампу.
Теперь было видно: под верхним слоем есть ещё один. И ещё один край — ниже, ближе к подрамнику.
Три слоя?
Я села на пол, потому что стоять было тяжело.
* * *
Утром я позвонила Анне Романовне.
— Здесь не два слоя, — сказала я. — Здесь три.
Пауза.
— Ты уверена?
— Уверена.
— Вера.
— Да.
— Тогда это не копия, — проговорила она. — Тогда это палимпсест.
* * *
Слово мне понравилось.
Палимпсест — так называли рукописи, где старое соскоблили и написали новое. В живописи то же самое: старый холст, старая живопись, поверх — новая.
— Это дороже или дешевле? — спросила я.
— Это другое, — сказала Анна Романовна. — Это значит, что под женщиной с зонтом может быть что-то, что стоит больше.
* * *
Я просидела над картиной весь день.
К вечеру я знала три вещи.
Первое: верхний слой написан в тридцатых, аккуратно, профессионально.
Второе: средний слой старше. Там другая манера: мазок жёстче, тени глубже.
Третье: в правом нижнем углу, где верхняя подпись, под ней есть ещё одна, и она не читается — затёрта.
Три художника. Один холст.
* * *
Телефон завибрировал в девять.
Марк.
— Вера Андреевна.
— Да.
— Я у мастерской.
Я посмотрела на дверь.
— Сейчас девять.
— Я знаю.
— Мы договаривались, что вы не будете приходить каждый день.
— Я не пришёл днём, — сказал он. — Я пришёл вечером.
Пауза.
— Откройте, — проговорил он. — Пожалуйста.
* * *
Я открыла.
Он стоял под дождём, без зонта, и с его пальто текло.
— Что случилось?
— Кирилл.
— Кто?
— Мой брат, — сказал Марк. — Он узнал, что вы нашли.
Я замерла.
— Откуда?
— Не знаю. Но он уже звонил оценщику.
Дождь шёл сильнее.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Можно я войду?
Глава 10. Кирилл
Он вошёл и остановился в двух шагах от двери, не проходя дальше.
— Я не надолго.
— Вы мокрый.
— Ничего.
Я взяла полотенце — то самое, которым вытирала кисти, — и протянула ему.
— Возьмите.
Он посмотрел на полотенце, потом на меня.
— Оно с растворителем.
— Оно чистое.
Он взял.
* * *
— Что с братом? — спросила я.
Марк вытер лицо.
— Кирилл ведёт дела. Он узнал, что вы нашли вторую подпись.
— От кого?
— От оценщика. Сергей Ильич ему доложил.
Я села.
— Значит, я не успела.
— Успели, — сказал он. — Если бы он узнал в пятницу, было бы хуже.
— Что может быть хуже?
Марк помолчал.
— Он может прийти к вам сам.
* * *
— И что ему нужно?
— Чтобы картина ушла, — проговорил он. — Как есть. С оценкой «по верхнему слою».
— А вы?
— А я не знаю.
Я посмотрела на него.
— Вы не знаете?
— Я знаю, чего хочу, — сказал Марк. — Но это не то же самое, что я сделаю.
* * *
Он подошёл к столу и посмотрел на картину.
— Покажите ещё раз.
Я включила лампу с боковым светом.
— Смотрите вдоль. Видите полосы?
— Вижу.
— Это края слоёв. Здесь — тридцатье годы. Здесь — раньше.
Он наклонился.
— А здесь?
— Здесь затёртая подпись. Не читается.
Он долго молчал.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы понимаете, что если это выйдет, брат потеряет всё?
— Понимаю.
— И что я тоже?
— Знаю.
Он выпрямился.
— И всё равно хотите, чтобы я сказал?
Я смотрела на него.
— Я хочу, чтобы вы решили, — сказала я. — Я не могу решить за вас. Но и врать за вас не буду.
* * *
Он ушёл в одиннадцать.
Я проводила его до двери.
— Марк.
Он обернулся.
— Мм?
— Вы сегодня не поправили лампу, — сказала я.
— Что?
— Когда вы не хотите отвечать, вы поправляете предметы на столе. Сегодня не поправили.
Он смотрел на меня.
— И что это значит?
— Что вы уже решили, — сказала я. — Только боитесь сказать вслух.
* * *
Дождь кончился к полуночи.
Я закрыла мастерскую и пошла к метро.
На полпути я поняла, что за мной идёт человек.
Не быстро, не медленно — на расстоянии.
Я ускорила шаг.
Он тоже.
У перекрёстка я обернулась.
Высокий, в тёмном пальто, похожий на Марка — но не он.
— Вера Андреевна?
— Да.
— Кирилл Вельский, — сказал он. — Нам надо поговорить.
Глава 11. Разговор на перекрёстке
Мы стояли под козырьком остановки, и мимо шли троллейбусы.
— Я не буду вас пугать, — сказал Кирилл.
— Уже начали.
— Я говорю прямо. Это редкость, цените.
Он был старше Марка, шире в плечах, и говорил иначе: быстрее, глаже, как человек, который привык, что его слушают.
— Чего вы хотите?
— Чтобы картина ушла как есть.
— С оценкой «оригинал»?
— С оценкой «по верхнему слою», — сказал он. — Это не ложь. Это профессиональная формулировка.
Я засмеялась.
— Вы второй человек за неделю, который объясняет мне, что ложь — это формулировка.
— Потому что это правда.
* * *
— Сколько? — спросил он.
— Что сколько?
— Сколько вы хотите за молчание?
Я смотрела на него.
Вот оно. Как в кино. Только в кино люди потом берут деньги, а потом их мучает совесть, и они возвращают.
— Нисколько.
— Не верю.
— Это ваша проблема.
Кирилл улыбнулся.
— Вера Андреевна, вы учитесь на четвёртом курсе, живёте в общежитии и работаете за двадцать тысяч в месяц. Я вам предлагаю то, что закрыло бы вам год жизни.
— За год жизни я как-нибудь сама заплачу.
— Как?
Я молчала.
— Вот видите, — сказал он. — Вы даже не знаете.
* * *
— Я пойду, — сказала я.
— Идите, — согласился он. — Но я скажу одну вещь.
Я остановилась.
— Марк вам сочувствует, — проговорил Кирилл. — Он такой: ему всегда жалко тех, кто попал. Отца жалел, меня жалел, вас пожалеет.
— И?
— И жалеть — это не помочь. Он не пойдёт против семьи. Он поплачет и промолчит.
— Почему вы так уверены?
— Потому что я его брат, — сказал Кирилл. — И я знаю, что он делает, когда ему страшно.
* * *
Я шла домой и думала о том, что всё это уже слышала.
В кино. В книгах. В чужих историях.
Только там всегда был кто-то, кто приходил на помощь.
Я достала телефон.
Марк ответил после третьего звонка.
— Вера Андреевна?
— Ваш брат меня ждал у метро.
Пауза.
— Он вас тронул?
— Он предложил деньги.
Тишина.
— Марк.
— Я здесь.
— Он сказал, что вы не пойдёте против семьи.
Долгое молчание.
— Он прав, — сказал Марк.
И положил трубку.
Глава 12. Ролик
Лера позвонила в семь утра.
— Ты жива?
— Сплю.
— Уже нет. Мне написал Кирилл Вельский.
Я села на кровати.
— Слушаю.
— В личку. Сказал, что мы дружим, и спросил, не хочу ли я «эксклюзив про аукцион».
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Он даже смайлик поставил.
Я включила свет.
— Лера, не отвечай ему.
— Я и не собиралась. Но, Вера, это значит, что он ищет каналы.
* * *
Мы встретились в кофейне у метро.
Лера пришла с ноутбуком и с таким видом, будто пришла на войну.
— Слушай сюда, — сказала она. — У меня сто двадцать тысяч подписчиков. Из них тысяч двадцать — те, кто читает про выставки и аукционы. Если я напишу, что картина на торгах — копия, это увидят все.
— Я знаю.
— И тогда ты станешь человеком, который это сказал.
— Знаю.
— И тогда тебя будут проверять.
— Лера.
— Что?
— Я не прошу тебя ничего писать.
Она закрыла ноутбук.
— А если попросишь?
— Не попрошу.
— Почему?
Я посмотрела в чашку.
— Потому что тогда это будет твой скандал, — сказала я. — А не мой.
* * *
Лера помолчала.
— Вера.
— Что.
— Ты всегда так: либо всё на себя, либо никому.
— Это плохо?
— Это одиноко.
* * *
Она ушла на выставку, а я поехала в мастерскую.
По дороге я думала о том, что она права.
Одиноко — это когда ты не хочешь никого втягивать. А втягивать — это когда ты доверяешь.
Я достала телефон и написала Марку.
«Ваш брат написал моей соседке. Он ищет, кому рассказать первым».
Ответ пришёл через минуту.
«Я знаю. Он и мне сказал».
Я остановилась посреди улицы.
«Что сказал?»
«Что если я не остановлюсь, он расскажет всё сам. В своей версии».
* * *
В мастерской меня ждала Анна Романовна.
— Оценка.
— Я помню.
— К пятнице.
— Помню.
Она смотрела на меня.
— Вера.
— Говори.
— Ты понимаешь, что тебе могут предложить работу в другом месте?
— В смысле?
— В смысле — предложить уйти, — сказала она. — Тихо. По собственному желанию.
Я села.
— И вы мне это говорите?
— Я тебе это говорю, чтобы ты не удивилась.
* * *
Вечером я не пошла домой.
Я сидела в мастерской, смотрела на женщину с зонтом и считала.
Четыре миллиона. Триста работ в собрании. Долги. Брат. Аукцион.
И одна студентка с лупой.
Я взяла телефон и написала Кириллу.
«Я не возьму деньги. Но я готова выслушать».
Ответ пришёл сразу.
«Завтра. В галерее. В шесть».
Глава 13. Галерея
Галерея была на Литейном, в доме с высокими окнами и лепниной.
В шесть там уже никого не было, кроме охранника и Кирилла.
— Вера Андреевна.
— Кирилл.
— Проходите.
* * *
Он вёл меня через зал, и я смотрела по сторонам.
На стенах висели картины: пейзажи, портреты, натюрморт с рыбой. Под каждой — табличка с именем и годом.
— Это всё из коллекции отца?
— Не всё, — сказал он. — Часть уже продана.
— За два месяца?
— За два месяца можно многое, если знать, кому.
* * *
Мы сели в кабинете.
— Я не буду вас уговаривать, — сказал Кирилл. — Я хочу вам кое-что показать.
Он достал папку.
— Что это?
— Заключение. Другое.
Я открыла.
На листе стояло: «Осень на Мойке». Копия начала двадцатого века. Оценка: сто двадцать тысяч.
— Это что?
— Это оценка, которую можно поставить, — проговорил он. — И тогда картина не пойдёт на аукцион как шедевр. Она пойдёт как копия, честно, с указанием.
— И?
— И никто не сядет. Никого не обвинят. Никакого скандала.
Я смотрела на лист.
— А отец?
— Что отец?
— Он купил копию как оригинал, — сказала я. — И держал пятьдесят лет.
— Он был коллекционер, — проговорил Кирилл. — Ошибки — часть профессии.
— А правда?
— Правда у каждого своя.
* * *
— Зачем вы мне это даёте? — спросила я.
— Чтобы вы подписали своё. С тем же выводом.
— И вы не будете платить?
— Я не говорил, что не буду.
Я положила лист.
— Кирилл.
— Да.
— Вы понимаете, что если я подпишу «копия, сто двадцать тысяч», то это будет ложь в другую сторону?
Он поднял бровь.
— Почему?
— Потому что под верхним слоем есть другая живопись, — сказала я. — И она старше. И это уже не просто копия.
* * *
Тишина.
— Вы уверены?
— Уверена.
Кирилл медленно откинулся в кресле.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы понимаете, что сейчас сказали?
— Понимаю.
— Это уже не копия, — проговорил он почти шёпотом. — Это палимпсест.
— Да.
— И это значит…
Он замолчал.
— Что? — спросила я.
— Это значит, — сказал Кирилл, — что под ней может быть картина, которую искали сорок лет.
* * *
Он встал и подошёл к окну.
— Вера Андреевна.
— Да.
— Если это правда, то я вам скажу честно: это не скандал.
— А что?
— Это лотерея, — проговорил он. — И в этой лотерее у нас пока нет билета.
Глава 14. Квартира
Утром в мастерской было холодно.
Отопление не включили, и я сидела в пальто, разложив на столе фотографии: угол, подпись, край слоя, штамп.
В дверь позвонили в девять.
На пороге стоял Марк с двумя чемоданами и коробкой.
— Что это?
— Я снял квартиру наверху.
Я смотрела на него.
— Ну?
— Квартира на третьем этаже. Над мастерской.
— Я поняла. Зачем?
Он поставил коробку.
— Потому что так ближе.
* * *
— К чему ближе?
— К картине.
— Картина в мастерской, — сказала я. — А вы живёте на Фонтанке.
— Уже нет.
Молчание.
— Марк.
— Что?
— Это странно.
— Возможно.
— Это очень странно.
— Я знаю, — сказал он. — Но у меня есть причина.
* * *
Причина оказалась простой: Кирилл.
— Он вчера сказал, что займётся картиной сам, — проговорил Марк. — Если я не справлюсь.
— И?
— И я не хочу, чтобы он приходил сюда без меня.
Я села.
— Вы думаете, он может забрать картину?
— Я думаю, он может привезти своего эксперта.
* * *
Коробка оказалась с книгами.
Он поставил её в углу и выпрямился.
— Вера Андреевна.
— Да?
— Я не буду мешать. Я буду жить наверху и приходить, когда нужно.
— У нас нет «когда нужно», — сказала я. — У нас есть работа.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда работа.
* * *
К вечеру он принёс кофе.
Просто поставил на стол и отошёл.
— Что это?
— Кофе.
— Я вижу.
— Вы не пили с утра.
Я посмотрела на чашку.
— Откуда вы знаете?
— Чашка стояла на подоконнике, — проговорил Марк. — Пустая. С вечера.
* * *
Мы работали до десяти.
Я — с лупой. Он — с бумагами, разложив их на другом столе, и иногда спрашивал что-то вполголоса, и я отвечала.
В половине одиннадцатого он встал.
— Я наверх.
— Хорошо.
— Если что-то будет — стучите.
— Что может быть?
Он помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — Но я буду слышать.
* * *
Дверь закрылась.
Я сидела и смотрела на чашку.
Он заметил, что я не пила.
Я взяла её и сделала глоток.
Кофе был сладкий.
Я не говорила, что пью с сахаром.
Глава 15. Первый слой
Работа реставратора скучна для всех, кроме самого реставратора.
Это не «взмах кистью» и не «вдохновение». Это ватный тампон, растворитель, микроскопический участок два на два сантиметра, и ты сидишь над ним четыре часа, потому что если ускориться, сойдёт краска, которую нельзя вернуть.
Я сидела с утра.
К обеду у меня онемела правая рука, а на уголке картины появился светлый квадратик — там, где верхний слой ушёл.
Под ним была фигура.
Не женщина с зонтом. Не река.
Человек в тёмном, сидящий у стола. Видны были только плечо и часть спины, но этого хватило, чтобы понять: мазок другой. Тяжелее, увереннее, с той густотой, которая бывает у людей, которые писали каждый день, а не по воскресеньям.
Я отложила тампон.
— Анна Романовна.
— Что?
— Идите сюда.
* * *
Она смотрела минут пять.
— Да, — сказала она. — Это не тридцатые.
— А что?
— Не знаю. Но это не копия.
— А что?
Она выпрямилась.
— Вера, я тебе скажу одну вещь, и ты не будешь прыгать.
— Не буду.
— Возможно, — проговорила Анна Романовна, — мы нашли неизвестную работу.
Тишина.
— Чью?
— Не знаю. Но если под этой датой — а под ней начало века — лежит фигура в такой манере, то это может быть кто-то из круга.
— Из какого круга?
Она помолчала.
— Из того, чьи работы стоят не четыре миллиона, — сказала она. — А двадцать.
* * *
Я села на стул.
— Двадцать?
— Двадцать. Может, тридцать.
— Это если подтвердится.
— Да.
— А если нет?
— Тогда это будет талантливая копия, — сказала Анна Романовна. — И сто двадцать тысяч.
* * *
Вечером пришёл Марк.
Он вошёл без стука — теперь у него был свой ключ, и это раздражало меня сильнее, чем следовало.
— Что-то нашли?
— Да.
Я показала квадратик.
Он наклонился, и я снова почувствовала запах: шерсть, дождь, чуть-чуть кофе.
— Кто это?
— Человек за столом. Похоже, мужчина.
— А почему он в тёмном?
— Потому что так писали.
Он поднял глаза.
— Вера Андреевна.
— Мм?
— Вы понимаете, что теперь мы не можем её продавать?
Я смотрела на него.
Мы.
— Понимаю.
— И что брат придёт в ярость?
— Знаю.
Он выпрямился.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— То, что вы понимаете, — сказал Марк. — Значит, не отступите.
* * *
Он ушёл наверх, а я осталась.
В мастерской пахло растворителем, и лампа гудела.
Я смотрела на светлый квадратик и думала о том, что под этой картиной, возможно, лежит чья-то жизнь.
Человек за столом. Кто ты?
Я взяла лупу.
И в этот момент в дверь позвонили.
Не Марк — у него был ключ.
Я открыла.
На пороге стоял незнакомый мужчина в очках, с чемоданчиком.
— Вера Андреевна?
— Да.
— Меня прислал Кирилл Вельский, — сказал он. — Я эксперт. Мне нужно посмотреть картину.
Глава 16. Эксперт
— В мастерскую нельзя, — сказала я.
— У меня разрешение владельца.
— У меня правила фонда.
Мужчина в очках посмотрел на меня поверх них.
— Вера Андреевна, я сорок лет работаю с частными собраниями. Давайте без формальностей: я посмотрю, скажу своё мнение, и мы разойдёмся.
— Кто вы?
— Григорий Львович. Эксперт по живописи начала века.
Он сказал это так, будто имя должно было всё объяснить.
* * *
Из-за спины раздался голос:
— Никто ничего не смотрит.
Марк спускался по лестнице.
Львович обернулся.
— Марк Сергеевич.
— Григорий Львович.
— Ваш брат мне звонил.
— Я догадался.
* * *
Они стояли друг напротив друга — двое в тёмном, и между ними открытая дверь мастерской.
— Вы понимаете, что у меня есть право?
— Есть, — сказал Марк. — Только не сегодня.
— Почему?
— Потому что сегодня суббота, и фонд закрыт.
Львович помолчал.
— Марк Сергеевич.
— Григорий Львович.
— Вы делаете ошибку.
— Возможно.
— Ваш брат будет недоволен.
— Мой брат всегда недоволен, — проговорил Марк. — Это его способ жить.
* * *
Львович ушёл, и я закрыла дверь.
Обернулась.
— Спасибо.
— Не надо.
— Надо.
Он смотрел на меня.
— Вера Андреевна, я не защищал вас. Я защищал картину.
— Разве это не одно и то же?
— Нет.
* * *
Мы вернулись в мастерскую.
— Он вернётся, — сказала я.
— Вернётся.
— С бумагой?
— С бумагой, — проговорил Марк. — И с братом.
Я села.
— И что тогда?
— Тогда я скажу то, что должен был сказать давно.
— Что именно?
Он не ответил.
* * *
— Марк.
— Что?
— Вы понимаете, что мы сейчас сидим на чужой картине, под которой, возможно, чужая работа, и решаем, кто первый об этом скажет?
Он усмехнулся.
— Понимаю.
— И вам не смешно?
— Мне страшно, — сказал он.
* * *
Я впервые услышала от него это слово.
— Почему?
— Потому что если это правда, — проговорил Марк, — то мой отец пятьдесят лет держал на стене чужое открытие.
— И?
— И я не знаю, что мне с этим делать.
Он сел на стул у стены.
— Я всю жизнь считал, что он был осторожный. Что он всё проверял. Что он не мог ошибиться.
— А теперь?
— А теперь я думаю, что он знал, — сказал Марк. — И молчал.
* * *
Я смотрела на него.
Вот оно. Не про деньги. Про отца.
— Марк.
— Слушаю.
— Почему вы не спросите у матери?
Он поднял голову.
— У матери?
— Она жива?
— Жива.
— Она знала его лучше, чем вы.
Он долго молчал.
— Я не разговариваю с матерью.
— Почему?
— Это длинная история.
— У нас есть время, — сказала я. — Пока не пришёл эксперт.
Глава 17. Шрам
Он рассказал не всё.
Так всегда бывает: человек начинает с «это длинная история», а заканчивает на середине, потому что середина — это уже слишком.
— Мать уехала, когда мне было четырнадцать, — сказал Марк. — Не из-за отца. Из-за коллекции.
— Как это?
— Она говорила, что он любит вещи больше людей.
— А он?
— Он говорил, что вещи не предают.
Тишина.
— И кто был прав?
— Оба, — проговорил он. — В том и беда.
* * *
— А вы?
— Что я?
— Вы на чьей стороне?
Марк посмотрел на меня.
— Я уехал в двадцать.
— Куда?
— В Лондон. Учился, потом работал.
— Почему не вернулись раньше?
— Потому что здесь всё было его, — сказал он. — Каждая комната, каждая стена. Я не мог.
* * *
Я налила нам чаю — в мастерской нашлась кружка, вторая была моя.
— А шрам? — спросила я.
— Какой?
— На подбородке.
Он провёл по нему пальцем, как будто только сейчас вспомнил.
— Упал.
— Не похоже.
— Почему?
— Потому что он ровный, — сказала я. — Так не бывает от падения.
Марк помолчал.
— От падения с лестницы, — проговорил он. — В четырнадцать. Я нёс отцовскую вазу.
— И?
— И разбил её.
— А он?
— Он ничего не сказал, — сказал Марк. — Он поднял осколки и ушёл в кабинет.
— И всё?
— И всё.
Я смотрела на него.
— Вам было четырнадцать.
— Да.
— И вы ждали, что он скажет.
— Я ждал, что он закричит.
* * *
Он поставил чашку.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Я вам рассказал больше, чем брату за десять лет.
— Почему?
Он помедлил.
— Потому что вы не жалеете.
— Как это?
— Вы слушаете и не делаете лицо, — проговорил Марк. — А большинство делает лицо.
* * *
Я засмеялась — первый раз за день.
— Это комплимент?
— Это факт.
— Ладно, — сказала я. — Тогда тоже факт: я вам не верю.
Он поднял бровь.
— Говори.
— Вы сказали, что уехали, потому что не могли. Это правда. Но не вся.
Молчание.
— А какая вся?
— Та, — сказала я, — что вы вернулись, чтобы продать. И вам стыдно.
* * *
Он долго молчал.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы очень неприятный человек.
— Я реставратор, — сказала я. — Я вижу то, что под слоем.
* * *
Он ушёл наверх в полночь.
Я осталась убирать.
И только тогда поняла, что весь вечер не думала о картине.
О нём.
Я остановилась с тряпкой в руке.
О чём ты думаешь, Соколова?
И честно ответила себе: не о работе.
Глава 18. Выставка
Стас позвонил в среду.
— Соколова, ты идёшь?
— Куда?
— Выставка. В «Эрарте». Начало века, между прочим. Твоя тема.
Я листала билеты в метро другой рукой.
— Стас, у меня работа.
— У тебя всегда работа.
— Потому что у меня всегда работа.
Он засмеялся.
— Вера, ну серьёзно. Там будет Голицын, он читает курс по атрибуции. Тебе же полезно.
Это было правдой.
— Во сколько?
— В семь. Я заеду.
* * *
Марк услышал.
Он стоял у стола с бумагами и не поднимал головы, но я видела, как он замер на середине строки.
— Кто это? — спросил он, когда я положила трубку.
— Однокурсник.
— Понятно.
— Что понятно?
— Ничего, — сказал он. — Идите.
* * *
Я собиралась у зеркала в подсобке.
Лера сидела на подоконнике и болтала ногами.
— Ты чего нервничаешь?
— Я не нервничаю.
— Ты переодевалась три раза.
— Потому что у меня нет нормальной одежды.
— У тебя есть платье.
— Оно для защиты диплома.
— Значит, для выставки сойдёт.
* * *
Она помолчала.
— Вера.
— Ну?
— А он идёт?
— Кто?
— Не притворяйся.
Я посмотрела на неё в зеркало.
— Не знаю. Он не говорил.
— А ты не пригласила.
— А зачем?
Лера вздохнула.
— Ты невозможная.
* * *
Стас ждал у входа, в пальто и с двумя билетами.
Он был хороший: добрый, весёлый, всегда рядом. Мы учились вместе четыре года, и он три раза приглашал меня в кино, и три раза я говорила, что занята.
— Готова?
— Готова.
* * *
В зале было тепло и людно.
Я смотрела на картины и почти забыла, зачем пришла.
— Смотри, — сказал Стас. — Вот эта. Начало века, неизвестный мастер.
Я подошла.
Пейзаж: река, деревья, серое небо.
И мазок.
Тот самый мазок: тяжёлый, уверенный, с густотой.
Я стояла и смотрела, а в голове было одно слово.
Тот же.
* * *
— Вера?
— Что?
— Ты побледнела.
— Ничего.
— Тебе плохо?
— Стас, — сказала я. — Извини. Мне надо посмотреть табличку.
Я подошла ближе.
«Неизвестный художник. Начало двадцатого века. Из частного собрания».
Из частного собрания.
Я достала телефон и набрала Марка.
Он ответил сразу.
— Вера Андреевна?
— Вы сейчас где?
— В мастерской.
— Приезжайте, — сказала я. — В «Эрарту».
Пауза.
— Что случилось?
— Кажется, — проговорила я, — я нашла вашего художника.
Глава 19. Чужая выставка
Он приехал через двадцать минут.
Я стояла у стены и делала вид, что рассматриваю картину, а на самом деле считала мазки.
— Где? — спросил он, подойдя.
— Здесь.
Марк встал рядом.
Смотрительница посмотрела на нас, но ничего не сказала: люди в галерее привыкли, что кто-то стоит слишком близко к полотнам.
— Видите? — проговорила я. — Вот здесь, у воды. Мазок положен одним движением, без растушёвки. И здесь.
— Вижу.
— А теперь вспомните нашу.
Он молчал.
— Тот же человек, — сказала я. — Я почти уверена.
— «Почти» — это сколько?
— Восемьдесят процентов.
* * *
Он отошёл на шаг и посмотрел на табличку.
«Неизвестный художник. Начало двадцатого века. Из частного собрания».
— Из частного, — проговорил Марк.
— Из чьего?
— Не написано.
— Спросите.
Он посмотрел на меня.
— У кого?
— У смотрительницы. У куратора. У кого угодно.
* * *
Куратор оказалась женщиной лет сорока, в очках и с планшетом.
— Эта работа? — Она сверилась. — Из собрания Щербатовых. Передана в этом году.
— Насовсем?
— Нет. Временное хранение. Владелец хотел, чтобы её показали.
— Кто владелец?
Она помолчала.
— Это закрытая информация.
Марк шагнул вперёд.
— Меня зовут Марк Вельский. Я владелец собрания, из которого эта работа могла прийти.
Куратор посмотрела на него внимательнее.
— Вельский?
— Да.
— Тогда вы должны знать, — сказала она, — что владелец — Кирилл Вельский. Ваш брат.
* * *
Мы вышли на улицу.
Было холодно, и дождь висел в воздухе, не падая.
— Он передал её сюда, — сказала я.
— Передал.
— Зачем?
Марк молчал.
— Он знал, что я приду на выставку?
— Нет.
— Откуда вы знаете?
— Потому что он не знает, что вы ходите на выставки, — проговорил он. — Он знает про картину. Всё остальное — нет.
* * *
Я села на холодную скамейку.
— Марк.
— Да?
— Если эта работа из вашего собрания, то она должна быть в описи.
— Должна.
— Значит, мы можем найти её в бумагах.
Он сел рядом.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы понимаете, что делаете?
— Мм?
— Вы ищете имя художника, — сказал он. — А найдёте скандал.
* * *
— Мне не нужен скандал.
— Всем нужен, — проговорил Марк. — Просто не все признаются.
Я посмотрела на него.
— А вам?
— Мне нужен ответ, — сказал он. — Что мой отец держал на стене пятьдесят лет.
* * *
Телефон завибрировал.
Марк посмотрел на экран и не взял.
— Кто?
— Кирилл.
— Ответьте.
— Зачем?
— Затем, что он уже знает, — сказала я. — Иначе не передал бы картину в галерею.
Марк взял трубку.
— Да.
Я слышала голос, но не слова.
— Нет, — сказал он. — Я не приеду.
Пауза.
— Потому что я не один.
Он посмотрел на меня.
— Хорошо, — проговорил он. — Приезжай сам.
Глава 20. Опись
В мастерской мы разложили на двух столах всё, что было.
Папка отца. Письма. Чеки. Опись собрания — тонкая тетрадь, написанная от руки, где под номерами шли названия: «Пейзаж», «Портрет», «Натюрморт с рыбой».
Мы искали два часа.
Потом я нашла.
— Марк.
— Слушаю.
— Номер сто двенадцать.
Он подошёл.
В описи было написано: «Осень на Мойке. Неизвестный мастер. Копия с утраченного. 1930-е. Куплена 12.04.1974. Не выставлять».
Я посмотрела на него.
— «Не выставлять».
— Вижу.
— И «копия с утраченного».
— Тоже вижу.
— Он знал, — сказала я. — Он всё знал.
* * *
Марк сел.
— Не выставлять, — повторил он. — Он не хотел, чтобы её кто-то видел.
— Почему?
— Не знаю.
— А если, — проговорила я медленно, — он не хотел, чтобы кто-то увидел не женщину с зонтом?
Он поднял голову.
— Что?
— А то, что под ней.
* * *
— Вы думаете, он знал и про второй слой?
— Я думаю, — сказала я, — что человек, который пишет «копия с утраченного», знает, что именно утрачено.
Тишина.
— Тогда почему он не сказал?
— А вы бы сказали? — спросила я. — Здравствуйте, я пятьдесят лет держал на стене чужое открытие и молчал?
* * *
Я взяла опись и перелистнула назад.
Номер сто одиннадцать был «Пейзаж», сто тринадцать — «Портрет женщины».
— Странно.
— Говори.
— Номера идут, но между ними у всех есть автор, — проговорила я. — «Пейзаж. К. Журавский». «Портрет. Неизвестный». А здесь просто «неизвестный мастер».
— И?
— И это значит, что он не искал, — сказала я. — Он не пытался узнать.
* * *
Марк встал и подошёл к окну.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы слышите, как вы говорите?
— Как?
— Как человек, который обвиняет.
Я замолчала.
— Я не обвиняю, — сказала я. — Я рассказываю, что вижу.
— Вы видите плохое.
— Я вижу неправду, — проговорила я. — Это разное.
* * *
Он долго молчал.
— Хорошо, — сказал он. — Что вы предлагаете?
— Найти имя.
— Как?
— По манере. По мастерской. По штампу на обороте.
Марк вернулся к столу.
— И сколько это займёт?
— Не знаю. Неделю. Может, две.
— А аукцион?
— Аукцион через три недели.
Он смотрел в опись.
— Вера Андреевна.
— Да.
— Если мы найдём имя, и это будет кто-то, чьи работы стоят двадцать миллионов, — проговорил он. — Вы понимаете, что тогда я не смогу её продать?
— Понимаю.
— И что брат меня убьёт?
— Знаю.
Он поднял глаза.
— И вы всё равно хотите искать?
— Хочу, — сказала я. — Не потому, что хочу вам плохого. А потому, что так нельзя.
* * *
Он закрыл тетрадь.
— Тогда ищем.
И в этот момент в дверь позвонили.
Громко, три раза подряд, как звонят люди, которые не боятся, что их не пустят.
Глава 21. Кирилл приходит
Он вошёл, не снимая пальто.
— Я так и знал.
— Кирилл.
— Знал, что вы тут устроите штаб, — сказал он. — Бумаги, лупы, экспертизы.
Он посмотрел на столы.
— И опись.
* * *
Марк шагнул вперёд.
— Ты пришёл поговорить или поругаться?
— Поговорить.
— Тогда сними пальто.
Кирилл снял — резко, как снимают, когда хотят показать, что делают одолжение.
— Хорошо, — сказал он. — Говорим.
* * *
— Что ты передал в «Эрарту»? — спросил Марк.
— Картину.
— Зачем?
— Затем, что её надо показывать, — проговорил Кирилл. — Пока о ней не начали шептаться.
Я смотрела на них.
Братья были похожи: те же плечи, тот же профиль, те же тёмные волосы. И разные: у Марка — сдержанность, у Кирилла — скорость.
— Кирилл, — сказала я.
Он обернулся.
— Вера Андреевна.
— Я нашла в описи запись.
— Какую?
— «Копия с утраченного. Не выставлять».
Тишина.
— И что? — проговорил он.
— И то, что ваш отец знал.
* * *
— Знал, — сказал Кирилл. — И что?
Я замерла.
— Вы не удивлены.
— Я не удивлён, потому что я в этом доме вырос, — проговорил он. — Отец покупал то, что ему нравилось. Он не отчитывался.
— И вам не важно?
— Мне важно, чтобы этого не было в газетах.
* * *
Марк смотрел на брата.
— Кирилл.
— Ну?
— Ты понимаешь, что там, под верхним слоем, может быть другое полотно?
— Понимаю.
— И что если оно есть, то это не копия, а находка?
— Знаю.
— Тогда почему ты против?
Кирилл усмехнулся.
— Потому что находки, — сказал он, — требуют денег.
* * *
— Каких денег?
— Таких, — проговорил Кирилл. — Экспертиза. Реставрация. Оформление. Хранение. Полтора года судов, если появятся наследники.
Он посмотрел на Марка.
— А у нас долг восемь миллионов.
Тишина.
— Восемь? — переспросила я.
— Восемь, — сказал Кирилл. — И аукцион — единственная возможность его закрыть.
* * *
Марк медленно сел.
— Ты мне говорил про три.
— Я тебе говорил про три, — согласился Кирилл. — Потому что не хотел, чтобы ты бросил Лондон.
— А теперь?
— А теперь ты здесь, — сказал он, — и всё равно не помогаешь.
* * *
Я стояла между ними и понимала, что должна молчать.
Не получилось.
— Кирилл.
Он повернулся ко мне.
— Что?
— Если вы правда хотите закрыть долг, — сказала я, — то находка стоит дороже, чем копия.
— Если подтвердится.
— Тогда давайте подтвердим.
Он смотрел на меня долго.
— Вера Андреевна.
— Да?
— Вы понимаете, что если не подтвердится, то я потеряю всё?
— Понимаю.
— И всё равно предлагаете рискнуть?
— Я предлагаю проверить, — проговорила я. — Разница в том, что вы уже решили, а я ещё нет.
* * *
Он надел пальто.
— Ладно.
— Ладно? — переспросил Марк.
— Ладно, — сказал Кирилл. — Проверяйте. Две недели.
Он пошёл к двери и обернулся.
— Но если через две недели ничего не будет, — проговорил он, — картина уйдёт с торгов как есть. И тогда, Вера Андреевна, я расскажу всем, откуда взялась экспертиза.
— Откуда?
— Из мастерской, где студентка подрабатывает, — сказал он. — И где ей платят двадцать тысяч.
Глава 22. Лестница
После него остался запах дорогого парфюма и тишина.
Марк сидел за столом, глядя в опись.
— Восемь миллионов, — сказал он.
— Я слышала.
— Я не знал.
— Он сказал, что скрыл.
— Он сказал, — согласился Марк. — А я поверил.
* * *
Я села напротив.
— Что теперь?
— Не знаю.
— Вы будете искать?
Он поднял голову.
— А вы?
— Буду.
— Почему?
— Потому что иначе я всю жизнь буду думать, что могла.
* * *
Он долго молчал.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Я вам не платил.
— Я знаю.
— И не заплачу.
— Знаю.
— Тогда почему вы это делаете?
Я смотрела на него.
— Потому что мне двадцать один год, — сказала я, — и я хочу быть человеком, который не врёт, даже когда это дорого.
* * *
Он встал.
— Я пойду наверх.
— Идите.
Он дошёл до двери и остановился.
— Вера Андреевна.
— Мм?
— У вас есть кофе?
* * *
Мы сидели на лестнице, на холодных ступеньках, между третьим и вторым этажом.
Он держал чашку двумя руками, хотя она уже остыла.
— В Лондоне я жил один, — проговорил он. — Семь лет.
— И?
— И это было проще.
— Чем?
— Чем здесь, — сказал Марк. — Здесь всё про кого-то. Про отца, про брата, про картины.
— А в Лондоне?
— В Лондоне я был просто человек, который работает.
* * *
— Почему вернулись?
— Потому что он умер.
— И?
— И я подумал, что если не вернусь, то буду всю жизнь разбирать его вещи по фотографиям.
* * *
Он поставил чашку.
— Вера Андреевна.
— Что?
— Вы всё время называете меня по отчеству.
Я замерла.
— А вы меня тоже.
— Я знаю.
* * *
Тишина.
— И что мы будем с этим делать? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Не знаю.
— Это ваш любимый ответ.
— Он честный.
— Он трусливый.
* * *
Марк чуть наклонил голову.
— Вы правы.
— Я знаю.
— Тогда давайте по-другому.
— Как?
Он протянул руку и коснулся моего рукава — просто коснулся, чуть выше запястья, и это было так неожиданно, что я не отстранилась.
— Меня зовут Марк, — сказал он. — Не Марк Сергеевич.
— А меня Вера.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что хочу услышать, как вы это скажете.
* * *
Я смотрела на его руку.
Он держит мой рукав. И ждёт.
— Марк, — сказала я.
Он выдохнул.
— Спасибо.
— Не за что.
* * *
Он наклонился ближе.
Я слышала, как он дышит, и чувствовала запах кофе и мокрой шерсти, и лестница вдруг стала очень маленькой.
— Вера.
— Слушаю.
— Если я сейчас это сделаю, вы не убежите?
— Не знаю, — сказала я честно.
Он засмеялся.
— Хорошо. Тогда не буду.
— Почему?
— Потому что «не знаю» — это «нет, но не сейчас».
* * *
Он отстранился.
И в этот момент зазвонил телефон.
Анна Романовна.
— Соколова, — сказала она. — Приезжай в фонд. Срочно.
— Что случилось?
— Я нашла в архиве имя, — проговорила она. — И тебе оно не понравится.
Глава 23. Имя
В фонде пахло пылью и старым картоном.
Анна Романовна сидела за столом, и перед ней лежала книга — толстая, в твёрдом переплёте, с потёртым корешком.
— Смотри.
Я села.
Книга была каталогом выставки тысяча девятьсот тринадцатого года.
— Я искала по манере, — сказала она. — Потом по мастерским. Потом по штампу.
— И?
Она открыла страницу.
— Вот.
На странице была репродукция: река, дома, женщина с зонтом.
Я замерла.
— Это она.
— Это другая работа, — проговорила Анна Романовна. — Но рука та же.
* * *
Подпись гласила:
«Ковалёв Пётр Ильич. 1881–1937. Петербург».
— Ковалёв, — повторила я.
— Он писал сценки, — сказала Анна Романовна. — Город, рынки, набережные. Работал много, продавал дёшево. В тридцать седьмом его не стало.
— Как?
— Не спрашивай.
* * *
Я листала каталог.
— И что, его работы пропали?
— Большей частью, — проговорила Анна Романовна. — Он писал на холстах, которые брал где придётся. Мастерские перепродавали их, потом записывали поверх. Так бывает.
— То есть его картина может быть под чужой?
— Может.
Я подняла голову.
— И это уже было?
— Что?
— Что под чужой работой находили Ковалёва?
Анна Романовна помолчала.
— Дважды, — сказала она. — В шестидесятых и в восьмидесятых. Обе работы сейчас в частных собраниях.
* * *
— Сколько они стоят?
— Не как Рембрандт, — сказала она. — Но и не сто двадцать тысяч.
— Сколько?
— От полутора до трёх миллионов.
* * *
Я откинулась на стуле.
— Три миллиона.
— При подтверждении.
— А если не подтвердится?
— Тогда — копия неизвестного мастера, — проговорила Анна Романовна. — Сто двадцать тысяч, как тебе и говорили.
* * *
Я смотрела на репродукцию.
— Анна Романовна.
— Говори.
— Вы понимаете, что теперь всё зависит от экспертизы?
— Понимаю.
— И что Кирилл Вельский дал нам две недели?
— Знаю.
Она закрыла каталог.
— Вера.
— Что?
— Ты понимаешь, что тебя могут использовать?
— Как?
— Тебя могут попросить подписать то, что нужно, — сказала она. — А потом сказать, что ты ошиблась.
* * *
— Я не подпишу неправду.
— Все так говорят.
— Я не все.
Анна Романовна усмехнулась.
— Ладно, — проговорила она. — Тогда слушай, что нужно.
Она достала лист.
— Рентген. Химический анализ. Сравнение мазков. И заключение, которое подпишут двое: ты и я.
— Двое?
— Двое, — сказала она. — Чтобы не смогли сказать, что это одна восторженная студентка.
* * *
Я вышла из фонда в сумерках.
Позвонила Марку.
— Есть имя.
Пауза.
— Кто?
— Ковалёв. Пётр Ильич. Тысяча восемьсот восемьдесят первого года.
Тишина.
— Марк?
— Я слышу.
— Вы знаете это имя?
— Нет.
— А ваш отец? — спросила я. — Он мог знать.
Долгое молчание.
— Вера.
— Ну?
— Приезжайте, — сказал он. — Я нашёл его записную книжку.
Глава 24. Записная книжка
Он ждал меня на лестнице с книжкой в руках.
— Вот.
Это была обычная записная книжка в коленкоровой обложке, с загнутыми уголками.
— Где вы её нашли?
— В кабинете. В нижнем ящике, под счетами.
Я взяла.
— Можно?
— Открывайте.
* * *
Записи были мелкие, аккуратные, с датами.
«12.04.74. Куплена. 12 000. Продавец — М. С., мастерская на Обводном. Говорит, работа его дяди, который писал копии. Взял, потому что красиво. Проверить подпись.»
Я подняла глаза.
— «Проверить подпись».
— Я видел.
— Он проверял?
Марк полистал.
— Вот. «20.04.74. Эксперт сказал: копия. Хорошая. Не продавать. Не выставлять».
* * *
Я села на ступеньку.
— Он знал через восемь дней.
— Знал.
— И держал пятьдесят лет.
Марк сел рядом.
— Да.
* * *
— Почему?
— Не знаю.
— Вы не спрашивали?
— Он умер, — сказал Марк. — Я не успел.
* * *
Я смотрела в книжку.
— Здесь ещё что-то.
— Что?
— Дальше, через месяц. «Мастерская на Обводном. Спросить про Ковалёва».
Я перевернула страницу.
«Не нашли. Мастерская сгорела в 41-м. Спросить у М. С. — умер в 72-м».
— Он искал, — сказала я.
— Искал.
— Он искал пятьдесят лет?
— Похоже, — проговорил Марк. — По строчке в год.
* * *
Я закрыла книжку.
— Марк.
— Да?
— Ваш отец знал, что это копия. И всё равно искал настоящего автора.
— Да.
— Почему?
Он долго молчал.
— Может быть, потому что копия была единственным, что у него осталось от Ковалёва, — сказал он. — А может, потому что он чувствовал, что его обманули, и не хотел с этим жить.
— И не сказал никому.
— Не сказал.
* * *
— Это ведь тоже поступок, — проговорила я.
Марк посмотрел на меня.
— Что?
— Он молчал, но искал, — сказала я. — Это не то же самое, что молчать и продавать.
— Вы его оправдываете?
— Я описываю.
* * *
Он усмехнулся.
— Вера.
— Мм?
— Вы всегда так: сначала опишете, потом оправдаете.
— А вы всегда сначала обвиняете.
— Я?
— Вы сказали, что он держал на стене чужое открытие.
Марк помолчал.
— Сказал.
— А теперь вы держите его записную книжку.
* * *
Он долго смотрел в неё.
— Вера.
— Да.
— Если я отдам её вам, — проговорил он, — вы сможете ею воспользоваться?
— Могу.
— Против меня?
— Против лжи, — сказала я. — Это не всегда одно и то же.
* * *
Он отдал мне книжку.
Наши руки встретились — не специально, просто книжка была маленькая.
И он не убрал руку.
— Вера.
— Что?
— Сегодня был очень длинный день.
— Был.
— Я хочу сделать одну глупость.
— Какую?
Он наклонился и поцеловал меня.
Не сразу. Сначала он посмотрел — долго, так, что я успела отступить, и не отступила.
Потом я почувствовала его руку на затылке, тяжёлую и тёплую, и книжка выскользнула у меня из пальцев и легла на ступеньку корешком вверх.
Он целовал медленно, будто ждал, что я оттолкну. Я думала, что надо что-то делать руками, и не могла вспомнить, что именно, и в конце концов взяла его за пальто, за лацкан, и держалась.
Лестница была холодная. Он был тёплый.
У него колотилось сердце. Я чувствовала его через пальто, ладонью, и думала: значит, не только у меня.
Я слышала, как у него в горле что-то щёлкнуло, когда он выдохнул.
* * *
Когда он отстранился, я услышала, как внизу хлопнула дверь и кто-то пошёл по ступенькам.
Мы отодвинулись друг от друга, как школьники.
— Вера.
— Мм.
— У вас книжка упала.
Я посмотрела.
Книжка лежала раскрытая, на той самой странице: «Проверить подпись».
Глава 25. Вера
Мы сидели на ступеньке, и я держала книжку в руках и не помнила, как её подняла.
Помню, что думала: надо дышать. И не дышала.
— Скажите что-нибудь.
— Слушаю.
— Что угодно.
Я молчала.
— Вера.
— Ты назвал меня Верой.
— Да.
— А я тебя — Марком.
— Да.
* * *
Мы сидели на ступеньке, и лестница была холодная, и я вдруг поняла, что мне не холодно.
— Это было глупо, — сказал он.
— Почему?
— Потому что мы работаем вместе.
— Мы не вместе работаем, — проговорила я. — Я работаю, а ты владелец картины.
— Вера.
— Что?
— Не уходи в это.
* * *
Я посмотрела на него.
— Во что?
— В «я студентка, а ты владелец», — сказал Марк. — Я это слышал.
— От кого?
— От себя.
* * *
Тишина.
— Ладно, — сказала я. — Тогда по-честному.
— Давай.
— Мне двадцать один. У меня стипендия, подработка и общежитие. У тебя дом на Фонтанке и коллекция на два этажа.
— И?
— И я не хочу быть девушкой, которая «при нём».
Марк долго молчал.
— А кем ты хочешь быть?
— Человеком, который нашёл Ковалёва, — сказала я. — А не человеком, который встречается с Вельским.
* * *
Он кивнул.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Тогда мы не будем встречаться, — проговорил он.
Я замерла.
— Говори.
— Пока не закончим, — сказал Марк. — Пока не будет заключения и аукциона. До тех пор — работа.
— А потом?
— А потом я спрошу тебя снова.
* * *
Я смотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Это правило?
— Это правило.
— И ты его не нарушишь?
Он помолчал.
— Я постараюсь.
* * *
Я засмеялась.
— Что?
— Ничего, — сказала я. — Просто ты сейчас говоришь как человек, который всё решил.
— А я и решил.
— В одиночку?
Марк замер.
— Прости.
— Вот, — сказала я. — Уже лучше.
* * *
Он проводил меня до метро.
На прощание сказал:
— Вера.
— Ну?
— Я тебя поцеловал.
— Мы это выяснили.
— Я хочу, чтобы ты знала: это было не потому, что день был длинный.
— А потому?
Он посмотрел на меня.
— Потому что я давно хотел.
* * *
Я спустилась в метро и стояла на платформе, глядя на табло.
Он давно хотел.
Мне хотелось позвонить Лере и рассказать всё. Хотелось, чтобы кто-то сказал: да, он хороший, да, всё получится.
Но я знала, что скажет Лера.
— Ты влипла.
И будет права.
* * *
Дома я села за учебник и не прочла ни строчки.
Потом открыла записную книжку отца.
«Проверить подпись».
Я вздохнула.
Начинаю. Завтра.
Глава 26. Рентген
Экспертиза делается не так, как в кино.
Нас отправили к человеку по фамилии Гаврилов, который занимался физическими методами и не любил вопросов.
— Картина?
— Картина.
— Холст?
— Холст.
Он посмотрел на неё полминуты и сказал:
— Приходите в четверг.
* * *
В четверг мы приехали втроём: я, Анна Романовна и Марк.
Гаврилов вывел нас в комнату, где стоял аппарат, похожий на большой копир.
— Сначала рентген.
Он закрепил картину, накрыл плёнкой и ушёл за перегородку.
Я держала Анну Романовну за руку, и она не отнимала.
* * *
Снимок проявился на экране.
Сначала я не поняла ничего.
Потом поняла.
Под верхним слоем была композиция: мужчина за столом, лампа, окно. Плотная, тёмная, с обратной перспективой, как писали в начале века.
И там, где на верхнем слое была вода, на рентгене была стена.
— Другая картина, — проговорил Гаврилов.
— Точно другая?
— Точно. Разное краска, разное время. Верхняя — тонкая, нижняя — плотная.
* * *
— Можно определить даты? — спросила Анна Романовна.
— По пигментам нет. По стилю — двадцатые.
— Двадцатые?
— Нижний слой старше лет на десять-пятнадцать, — сказал он. — Но цвет не показывается.
Я смотрела на экран.
— Значит, это не тридцатые.
— Нет.
* * *
Марк молчал.
— Марк.
— Я здесь.
— Ты понял?
— Понял, — сказал он. — Вторая картина есть.
* * *
Анна Романовна вышла говорить с Гавриловым о документах.
Мы остались в коридоре.
— Вера.
— Что?
— Если это Ковалёв, — проговорил Марк, — то сколько таких работ известно?
— Две.
— Значит, эта — третья.
— Третья.
Он посмотрел на дверь.
— И сколько она стоит?
— Анна Романовна говорит, до трёх миллионов.
* * *
— Три миллиона, — повторил он.
— При подтверждении.
— А сколько у нас долгов?
— Восемь.
Тишина.
— То есть три миллиона не спасут?
— Не спасут, — сказала я.
* * *
Он отошёл к окну.
— Знаешь, что самое неприятное?
— Да?
— Я всю жизнь думал, что надо быть осторожным, — проговорил Марк. — Что если я не буду покупать, продавать, рисковать, то не буду выглядеть как отец.
— И?
— И выходит, что я всё равно выгляжу.
* * *
Я подошла.
— Марк.
— Что?
— Твой отец не был глупцом, — сказала я. — Он купил копию и пятьдесят лет искал автора. Это не глупость.
— А что?
— Это упрямство. И это лучше, чем то, что про него говорят.
* * *
Он обернулся.
— Вера.
— Да.
— Ты понимаешь, что теперь Кирилл не отступит?
— Понимаю.
— И что он будет искать, как это остановить?
— Знаю.
— И всё равно продолжаешь?
Я посмотрела на дверь в комнату, где стоял аппарат.
— Продолжаю, — сказала я.
* * *
Телефон завибрировал.
Кирилл.
— Вера Андреевна.
— Слушаю.
— Вы сделали рентген?
— Сделали.
Пауза.
— И?
— Под верхним слоем есть другая картина.
Долгое молчание.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда у нас теперь другая проблема.
— Какая?
— Наследники Ковалёва, — проговорил Кирилл. — Я их уже нашёл.
Глава 27. Наследница
Кирилл привёз её в пятницу, и я не сразу поняла, что она наследница.
Женщина была маленькая, в сером пальто, с сумкой на коленях, и держалась так, будто пришла в поликлинику.
— Вера Андреевна?
— Да.
— Антонина Павловна. — Она помолчала. — Ковалёва.
* * *
Мы сели в мастерской.
Она смотрела по сторонам: на банки, на лампы, на столы.
— Здесь работают?
— Здесь реставрируют.
— А, — сказала она. — Я думала, это музей.
* * *
— Вы знаете, зачем вас привезли? — спросила я.
— Мне сказали, что нашли картину моего деда.
— Прадеда.
— Прадеда, — согласилась она. — Я в этом плохо разбираюсь.
— А что вы знаете о нём?
Антонина Павловна помолчала.
— Что он писал, — проговорила она. — И что у нас ничего не осталось.
* * *
— Совсем ничего?
— Была одна работа. Небольшая. «Двор» называлась.
— И?
— И её продали в шестидесятых, — сказала она. — Мать рассказывала: были долги, пришлось.
— Не помните, кому?
— Нет.
Она открыла сумку и достала папку.
— Вот. Фотографии.
* * *
Я смотрела на снимки.
Чёрно-белые, с белыми уголками. Мужчина в пиджаке, худой, с усами. Женщина с ребёнком. Двор с сараем.
— Это он?
— Он.
Я перевернула фотографию.
На обороте, карандашом: «Петя, 1928».
* * *
— Антонина Павловна.
— Да.
— Вы понимаете, что если экспертиза подтвердится, то у вас появится право на работу?
Она посмотрела на меня.
— Право?
— Наследственное право. Часть стоимости.
Она долго молчала.
— Мне семьдесят два года, — проговорила она. — У меня пенсия двенадцать тысяч.
— И?
— И я не знаю, что с этим делать.
* * *
Кирилл ждал в коридоре.
— Поговорили?
— Поговорили.
— И?
— Она не знает, — сказала я. — Ни про стоимость, ни про права.
— Я ей объясню.
— Кирилл.
— Мм?
— Не надо ей объяснять, — проговорила я. — Она вам поверит.
Он усмехнулся.
— А вы, значит, нет?
— Я — нет.
* * *
Марк пришёл к вечеру.
— Что она сказала?
— Что у них ничего не осталось. Одну работу продали в шестидесятых.
— Кому?
— Не помнит.
Он сел.
— Вера.
— Что?
— Если она наследница, то она может забрать картину.
— Может.
— И тогда мы останемся ни с чем.
* * *
Я смотрела на него.
— Марк.
— Слушаю.
— Ты сейчас сказал «мы».
Он поднял голову.
— Что?
— Ты сказал «мы останемся ни с чем», — проговорила я. — А до этого говорил «я».
Тишина.
— Это плохо?
— Это честно, — сказала я.
Глава 28. Двор
Антонина Павловна пришла на следующий день сама.
Без Кирилла, без звонка — просто открыла дверь и сказала:
— Можно?
— Конечно.
* * *
Она принесла не папку, а старую жестяную коробку.
— Здесь всё, что осталось, — проговорила она. — Письма, фотографии. Я ночью смотрела.
— И?
— И нашла одну вещь.
Она достала конверт.
Внутри была фотография небольшой картины: двор, сарай, женщина с ведром.
— Это «Двор»?
— Он.
Я смотрела.
Мазок был тот же: тяжёлый, густой, уверенный.
— Можно сделать копию снимка?
— Берите.
* * *
— Антонина Павловна.
— Да.
— Вы знали, что он был известным?
— Нет.
— А что его работы искали?
— Нет.
Она помолчала.
— Мне мать говорила: он был неудобный.
— В каком смысле?
— Писал то, что видел, — сказала она. — А потом его не стало.
* * *
Я не стала спрашивать.
Мы пили чай, и она рассказывала про мужа, про сына, который уехал в Канаду, про то, что в её доме холодные батареи.
— Вера Андреевна.
— Да.
— Если картина стоит больших денег, — проговорила она, — что мне с ними делать?
— Не знаю.
— Мне не нужны миллионы, — сказала она. — Мне нужна новая батарея.
* * *
Я засмеялась.
— Простите.
— Ничего.
Она ушла в полдень.
Я стояла с конвертом в руках.
Вот она, наследница. С жестяной коробкой и холодной батареей.
* * *
Вечером пришёл Кирилл.
— Где она?
— Ушла.
— Почему мне не сказали?
— Потому что она приходила ко мне.
Он посмотрел на конверт.
— Что это?
— Фотография «Двора».
— Той работы, что продали?
— Той.
Кирилл взял снимок.
— Он похож.
— На что?
— На нашу, — сказал он. — Мазок.
* * *
Он положил конверт.
— Вера Андреевна.
— Говори.
— Вы понимаете, что теперь она захочет свою долю?
— Понимаю.
— И что это уменьшит сумму?
— Знаю.
— И всё равно её защищаете?
Я посмотрела на него.
— Я не защищаю.
— А что делаете?
— Говорю с ней, — сказала я.
* * *
Он усмехнулся.
— Знаете, что мне говорил отец?
— Что?
— «Если не знаешь, как поступить, спроси у того, кто не заинтересован».
— И?
— И вы единственный человек в этом деле, кто не заинтересован.
Я замерла.
— Я заинтересована.
— В чём?
— В правде, — сказала я. — Но это плохо продаётся.
Глава 29. Сделка
Кирилл пришёл в субботу, и на этот раз с папкой.
— Есть предложение.
— Слушаю.
Он сел.
— Мы выкупаем у наследницы права.
— Мы?
— Компания. Я оформлю.
— За сколько?
— Триста тысяч.
Я замерла.
— Триста тысяч за долю в картине, которая стоит три миллиона?
— Которая может стоить, — поправил он. — Если подтвердится.
— А если подтвердится?
— Тогда она получит триста тысяч, — сказал Кирилл. — А мы — всё остальное.
* * *
Я отложила лупу.
— И вы считаете это честным?
— Я считаю это сделкой.
— С женщиной, у которой пенсия двенадцать тысяч.
— Которой триста тысяч хватит на десять лет, — проговорил он. — И на новую батарею.
* * *
— Вы с ней говорили?
— Говорил.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.