Бесплатный фрагмент - По мотивам осени

Несколько слов о сборнике

Дорогой читатель!

Тебе повезло, если ты читаешь этот сборник произведений осенней тематики, ведь он уникален.

В чём уникальность издания? В том, что 26 авторов, опытных и начинающих, прозаиков и поэтов, городских и сельских жителей из разных уголков нашей необъятной страны, вдохновившись темой осени, создали произведения, наполненные светлыми воспоминаниями о лете, яркими сентябрьскими красками, остатками октябрьского тепла, первыми морозами ноября.

Осень имеет свой неповторимый мотив. Она звучит особой музыкой: шумом дождя, дуновением ветра, шуршанием листьев, прощальными криками птиц. Она оставляет приятное послевкусие из букета чувств: лёгкой грусти, спокойной радости, мягкого тепла и обволакивающего уюта. Осень всегда была неиссякаемым источником вдохновения для творцов — писателей, поэтов, художников, музыкантов. Не удивительно, что и авторы сборника «По мотивам осени» не могли устоять перед её ослепительными красотами. Осень — время воспоминаний, размышлений, переосмыслений. Всё это нашло отражение в рассказах и стихах сборника.

Авторы сборника имеют за плечами разный литературный опыт. Кто-то публикуется первый раз, а кто-то уже имеет свой творческий багаж. Но всех их объединяют тяга к созиданию и желание заявить о себе. Именно поэтому они нашли друг друга на просторах сети, в литературном сообществе «Перо и Чернильница», чтобы подарить тебе, дорогой читатель, возможность через эти произведения услышать мотив самой осени.

От составителя

Ольга Маратканова

Здравствуй, дорогой читатель. Меня зовут Ольга Маратканова, я живу в Санкт-Петербурге и пишу короткие истории из жизни людей, сказки для детей и взрослых, немного — стихи и немного — славянское фэнтези. В этом сборнике опубликованы мои истории из цикла «Олькино детство».

Человек познаёт лес

— Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало, короче становился день, лесов таинственная сень… Ребёнок, вставай! — Бодро прервав декламацию Пушкина, папа присел на край кровати.

То, что это Пушкин, Олька в свои четыре года ещё не знала. А сейчас она и вовсе ничего не хотела знать. Олька хотела спать. Поэтому она поджала ноги, чтобы папа не вздумал щекотать ей пятки, и, свернувшись клубком, заворчала, как рассерженный кот, накрываясь одеялом с головой. Но папа был неумолим. Особенно, когда «лесов таинственная сень» таила в себе грузди, маслята и подосиновики.

— Олюшка, вставай. — Это в комнату вошла мама. — Пойдём в лес гулять. Юр, перекус я сделала. Надо корзинки достать и для Ольки ведёрко. Ты чаю набрал уже?

— Набрал. Две бутылки, хватит нам? — Папа было поднялся с Олькиной кровати, но вовремя заметил с краю неосмотрительно высунувшуюся розовую пятку. — Вставай, ребёнок! Нас ждут великие дела!

— Иииии-и-хи-хи-хи! — донеслось из-под одеяла. Пятка исчезла, зато с другой стороны, в районе подушки, появилась всклокоченная заспанная головушка. Выражение Олькиного лица не поддавалось точному описанию, но вызвало улыбку у родителей. Олька оттопырила нижнюю губу, явно намереваясь обидеться — ну чего смешного-то, в самом деле!

— Ну вот! Совсем другое дело! — улыбнулся папа. — Пойдём-ка почистим зубаси и будем уже выходить.

— Надо ещё успеть позавтракать, — напомнила мама.

Спустя ещё полчаса, плотно позавтракав и проверив, всё ли взято, они отправились на автобус. Нужный автобус, который шёл в район леса, проходил неожиданно далеко от дома: они уже прошли дворец культуры, в котором прошлой зимой сам Дед Мороз подарил Ольке мешочек с конфетами. И мандарин там ещё был.

Потом они прошли мимо парка и стадиона «Восток». Может, у рынка остановка? Нет? Не она? Ведут дальше. Быстро ведут.

— Я пи-и-ить хочу… — заканючила Олька.

— Ну вот ещё! — бодро отозвался папа. — Ты капитан или не капитан?

— Капитан, — надулась Олька.

— Капитан, капитан, улыбнитесь… — тут же пропел папа, а Олькина физиономия, вопреки её желанию повредничать, озарилась улыбкой. — Дойдём до остановки, так уж и быть, дам чуть-чуть попить. Но имей в виду: воды у нас с собой немного, так что… экономика должна быть экономной.

Откуда папа брал столько песенок и цитат, подходящих почти к любой ситуации, Олька понятия не имела, впрочем, как и не понимала пока что смысла этих цитат. Но для неё такие папины каламбуры означали несколько важных вещей. Во-первых, папа сегодня в хорошем настроении. Во-вторых, пить ей непременно дадут, но в строго оговорённом месте и немного. И, в-третьих, остановка явно где-то «у чёрта на рогах», как иногда говорит мама, если недовольна тем, что нужное место, находится очень далеко.

Хотеть пить пришлось долго, потому что остановка, на которую они так спешили, оказалась самой последней по улице, стрелой протянувшейся через весь их городок.

— А какой нам автобус? — спросила Олька, честно возвращая папе бутылку с несладким чаем после трёх крошечных глоточков.

— Сто одиннадцатый, — ответил папа и спрятал бутыль обратно в рюкзак и присел, чтобы затянуть клапан.

А Олька живо представила себе, как они стоят на остановке и пропускают один за другим примерно сто десять автобусов…

— Но это же долго! — возмущённо воскликнула она.

— Вовсе нет, — улыбнулась мама. — Смотри, какой-то идёт.

— Вижу… Один, один, один.

— Ну, вот и наш автобус! — Папа подхватил рюкзак и сделал шаг к дороге.

Олька ехала довольная: как же всё-таки хорошо, что не пришлось пропускать автобусы. Хотя, может быть, сто десять автобусов проехали как раз перед тем, как они пришли на остановку? Но тогда им, пожалуй, даже ночью пришлось ездить, чтобы сто одиннадцатый пришёл как раз тогда, когда нужно…

Автобус был полупустой, но Олька всё равно ушла на заднюю площадку и уцепилась за поручень. Она очень любила подпрыгивать, когда старенький, оранжевый как морковка, ЛиАЗ подскакивал на ухабах и неровностях — тогда, взлетая и на секунду зависая в воздухе, она ощущала себя капитаном космического корабля…

Автобус, растеряв по пути почти всех грибников и дачников, прибыл на конечную остановку — пионерлагерь «Салют». Оставшиеся пассажиры, в том числе и Олька с родителями, высыпались из него разноцветным горохом и разбрелись кто куда.

Здесь уже начинался самый настоящий лес. Жёлтый. Красный. Осенний. После напряжённого забега до остановки и волнений о ста десяти автобусах, после космических капитанских тренировок в невесомости, этот лес показался Ольке волшебным. Только что она воображала себя космонавтом, а теперь предпочла бы быть каким-нибудь зверьком, раз уж тут всё-таки лес.

— Пап, а тут звери водятся? — на всякий случай уточнила она, хотя и так было ясно: раз лес, значит — звери.

— Водятся, — загадочно ответил папа, загребая ботинками шуршащее кленовое золото под ногами.

— Медведи? Волки? — Олька с тревогой смотрела на отца.

— Не встречал, но, говорят, есть. Только не здесь. Это далеко в тайгу идти надо, здесь нет их. А вот тигры и рыси могут быть — эти ближе к людям могут поселиться.

— А они опасные?

— Опасные. Но на человека нападают редко. Только если котята у них, и им человек угрожает. А так — скорее всего, даже если и пройдёт где-то рядом, мы и не услышим. Ещё в наших лесах косули водятся, зайцы есть, лисы, бурундуки… много кто есть, на кого посмотреть можно.

Пока папа рассказывал Ольке про обитателей этого волшебного леса, а сама Олька глазела по сторонам в надежде увидеть хоть какую-нибудь зверушку, мама, щурясь и улыбаясь, ловила осенние солнечные лучики, ласково гладившие её лицо, и полной грудью вдыхала свежий аромат леса.

— Ребята, воздух-то какой! — восхищённо воскликнула мама. — Подышите, почувствуйте!

Олька и папа послушно сделали несколько глубоких вдохов. Папа промолчал, но по его лицу было видно, что воздух он оценил. Олька тоже промолчала, прислушиваясь к своим ощущениям.

Воздух был свежий, как колодезная вода, которую они с папой часто набирали у знакомых через дорогу. Он пах листьями и… осенью. Именно тогда Олька осознала, что так пахнет осень — свежестью, прелыми листьями, влагой и немножко дымом.

Они шли по просеке вдоль высоковольтной линии, то и дело сворачивая в лес, где папа знал грибные места. Грибов было, на удивление, более чем достаточно: папина корзина была уже почти полной, мама тоже набрала, но ещё не так много. Даже Олька, которой папа объяснил, какие грибы лучше искать, с азартом заядлого грибника шастала по опушке, и уже успела обзавестись парочкой подосиновиков и тремя блестящими маслятами.

Солнце тем временем поднималось всё выше и выше. Стало даже припекать совсем не по-осеннему. Папа скинул штормовку, оставшись в походной рубахе, а мама предложила сделать привал.

Корзины были поставлены чуть поодаль, чтобы не опрокинуть. Папа расстелил газету, и мама выгрузила из рюкзака их нехитрую провизию. Ольке предложили варёное яйцо, соль, хлеб и чай.

Она ела и слушала, что происходит в лесу. Может быть даже, где-то недалеко бродит тигр. Интересно, тигры едят варёные яйца? А хлеб? Вот бы тигрёнка домой притащить! Вообще-то, Олька хотела собаку, но тигрёнка тоже можно выгуливать на поводке…

Тр-р-р… Что это? Олька прислушалась, но звук не повторялся. Как только она потеряла бдительность и потянулась ещё за одним варёным яйцом — снова! — тр-р-р…

— Папа, а что это за звук был?

— Какой?

— Ну такой… тр-р-р…

— А… Это дятел. Птица такая. Они наверху на деревьях сидят, кору долбят и жучков оттуда выедают. Дятлы полезные, они деревья лечат. Может быть даже, нам повезёт его увидеть, если не сильно высоко он сидеть будет.

Под конец похода, когда уже повернули в обратный путь, папа нашёл куст, усыпанный зелёными ягодами. И ещё один. И ещё!

— Ого! Кишмиш! — воскликнул папа, и они с мамой принялись их собирать. Мамины и Олькины грибы переложили в большую папину корзину, а освободившиеся ёмкости наполняли ягодами. Пока собирали, Ольку всё мучил вопрос: вот зелёные абрикосы, например, мама есть запрещает. И сливы. Но зелёные они — и невкусные… Так чего же папа так радуется этим зелёным ягодам?

Домой они вернулись уставшие, но довольные. Мама придирчиво и тщательно осмотрела Ольку на предмет опасных лесных трофеев и, не найдя ни единого клеща, повела её в ванную.

Намыленная шампунем, Олькина голова теперь ещё больше пахла лесом. Мама велела зажмурить глаза и стала поливать её из душа. Запах леса стекал по Ольке густыми тёплыми волнами, но не убегал вместе с водой, а обволакивал и впитывался, и от этого становилось очень уютно. После ванны Олька уснула прямо на «папымамином» диване, лишь переоделась в пижаму. Ей снился жёлтый осенний лес с его дятлами и бурундуками. И грибы. И кишмишовый куст. И пахло во сне тоже лесом.

Олькина дача

Вечером папа пришёл с работы в хорошем настроении. Они о чём-то долго говорили с мамой на кухне, а утром стали собираться как будто в лес. Папа сделал походного чаю, мама инспектировала корзинки на предмет поломок и готовила завтрак. Олька проснулась рано, что случалось довольно редко, и босиком пришлёпала в кухню.

— Отлично, вот и ребёнок проснулся! — улыбнулся папа, укладывая корзинки и припасы в рюкзак. А мама тут же, оттеснив папу с середины кухни, поставила у Ольки перед носом тарелку манной каши.

— Олюшка, покушай, и поехали на дачу, — сказала мама и занялась приготовлением завтрака для них с папой.

— Дача? У нас есть дача? — удивилась Олька. В свои восемь она уже понимала, что такое «дача», и даже несколько раз с родителями бывала на дачах у знакомых. Дача — это такой огород с домом. Там можно даже жить! До сих пор у них были только огороды, а тут — на тебе, целая дача! Дачу очень хотелось. Прямо вот очень-очень! Даже больше, чем бабушку или старшую сестру. На даче, наверное, родители разрешат даже собаку завести!

Воодушевившись, Олька ела очень быстро, почти не задавая вопросов. Вопросы остались на потом и посыпались из неё горохом ровно тогда, когда они вышли из дома.

— А она большая, эта дача?

— Ну участок приличный, сказали. А уж что там — это ехать смотреть надо, — ответила мама. — Мы, может, ещё и не возьмём его, откажемся.

— А почему-у-у? — разочарованно протянула Олька. Она никак не ожидала, что дача — мало того, что «дача», она должна ещё и «взячей» быть! Ну или «брачей»…Но как же можно не взять дачу?! Это и дом, и сад, и заборчик… И собака. Мама непременно ведь ещё и цветов там посадит, красота будет! А сколько ягод на дачах растёт — у-у-у! Нет уж, раз дают — надо брать!

Мама поспешила спустить размечтавшуюся Ольку с небес на землю:

— Олюшка, ты раньше времени-то на дачу не настраивайся, — аккуратно сказала она. — Там ещё ничего нет. Там земля, и на ней растёт лес. Вот и вся дача. А мы едем посмотреть, что там за лес, сколько корчевать, стоит ли вообще браться за разработку этого участка.

А папа добавил:

— Там могут расти деревья, из которых ничего путного не построишь, а на корчёвку много сил и денег уйдёт. И потом, ребёнок, ну вот как ты думаешь, кто-то же этим всем должен заниматься. А кто? Я уеду. Вы с мамой одни не справитесь. Да и со мной-то тоже… Помнишь, мы про Илью Муромца с тобой читали? Помнишь, как тяжело было его родителям вековые дубы корчевать? Вот то-то… Вы с мамой не потянете корчёвку, а Ильи Муромца у нас нет.

Олька помнила. И дубы такие видела — в парке их много росло. Мама, правда, сказала, что это тополя, но это, в общем, и неважно было — дубы-то такие же деревья. Наличие вековых дубов на участке Ольку категорически не устраивало. Что-то подсказывало ей, что с ними не то что им с мамой — экскаватору, и то будет не справиться.

До места ехали долго. Дольше, чем в лес. Дольше даже, чем на самый далёкий огород. Когда же наконец автобус оставил их на пыльной просёлочной дороге, оказалось, что нужно ещё идти. Сколько — непонятно, но долго. Так папа сказал. Дорога петляла и пылила, а вокруг не было ни души, только осенний лес. Однако в лес они не шли, а двигались всё дальше и дальше по жёлтой пыльной дороге, которая то уходила вверх, то спускалась. По временам поддувал тёплый, но достаточно сильный, ветер, который гнал дорожную пыль им в лицо. И тогда мама поворачивала Ольку лицом к себе, Олька утыкалась носом ей в живот и зажмуривала глаза, пережидая пыльные бури. Когда ветер успокаивался, шли дальше. Ей казалось, что они, как экспедиция профессора Селезнёва, которая высадилась на неизвестной планете, продвигаются, чтобы исследовать инопланетные территории. В какой-то мере так оно и было. Эта планета была очень красивой, но, похоже, необитаемой.

— Олька, смотри-ка. Только тихо, — внезапно почти шёпотом сказал папа, и указал рукой вперёд.

На дороге стоял безрогий олешек. Он был небольшой, рыжеватый и почти сливался с дорогой. Ольке он сначала показался не больше собаки. Потом она ещё немного подумала и, прикинув расстояние, сообразила, что олешек-то в холке ростом с неё и будет, чуть пониже, может, но всё же большой. В лесу хрустнула ветка. Олешек внезапно сорвался с места и стрелой понёсся прочь. Следом за ним, грациозно перескочив с одного края дороги на другой, проскакали ещё два таких же олешка. Олька смотрела на стремительно удаляющееся, почти инопланетное чудо, раскрыв рот.

— Видала? — папа уже не понижал голос. — Это вот косули были.

— Ого! Целые косули! А чего они убежали? Мы ведь их не трогали.

— Так а чего им стоять? — резонно ответил папа. — Они по лесу бегают, еду ищут, полянки с травой объедают, потом к воде идут пить. У них своих дел тут навалом. Ну и мы пойдём, уже недолго осталось. Посмотрим дачу, да заглянем тут недалеко на уже разработанный участок к Пал Семёнычу.

Спустя ещё какое-то время, папа свернул с дороги прямиком в лес, что-то сосредоточенно бормоча себе под нос и поглядывая по сторонам. Олька тоже на всякий случай смотрела по сторонам и под ноги, не совсем понимая зачем: лес тонкий сухой и подветренный, голый уже весь. Грибов, скорее всего, нет, и кустов ягодных не наблюдается…

— Ну вот, похоже, что здесь, — объявил папа, и, велев им с мамой оставаться на месте, пошёл бродить по лесу.

Олька осмотрелась. Вокруг были разные деревья, почти все уже без листьев. Несколько осинок средней толщины, да тощие берёзы, которые копьями упирались в небо. Ей в целом здесь понравилось: высоко, соседнюю сопку хорошо видно. Сопочка оказалась небольшая, но очень красивая в октябре — красно-жёлто-зелёная. Светло и тепло, бабье лето. Красота! Ольку особенно порадовало, что обещанных вековых дубов на участке не было, а с этими чахлыми берёзками они с мамой уж как-нибудь справятся!

Папа вернулся недовольный и задумчивый. Было очевидно: что-то ему не нравится.

— Слишком высоко. Что тут на семи ветрах вырастет, сорняки одни, — раздосадованно сказал папа. — Воды, опять же, не натаскаешься, а колодец рыть — тоже непонятно: есть тут вода, нету. Сосед, который вон там разрабатывает, говорит, у него нет воды. Говорит, жалеет уже, что согласился. Да и строить тут… из чего строить-то? Да ну его! Тьфу!

Папиному возмущению не было предела. Он говорил что-то про каких-то начальников, которые дураки, зачем-то клял на чём свет стоит так понравившийся Ольке и совершенно ни в чём не виноватый участок с его берёзками и осинками, клял землю за сухость, пыль и отсутствие воды… В общем, ругался папа.

— Ну так что, Юр, — робко уточнила мама, — значит не берём?

— Не берём. Однозначно не берём, — папа всё ещё злился, но досада уже пошла на спад. — Ну у нас же тут не вырастет ничего!

— А обязательно огород? — вмешалась Олька. — Можно же ягоды посадить, домик поставить…

— Вот, ребёнок, ну… — в папе вновь заклокотала утихшая было досада. — Не понимаешь — ну не встревай! Не береди душу. Домик ей… Домик-то можно поставить, только зачем он тут нам без огорода? Видишь, деревья какие? Такие на дом не пойдут — тонкие слишком. А доски покупать или брус — дорого, не потянем. Дом поставить — ещё полбеды, его же чем-то утеплять надо, а это опять расходы. Я-то рассчитывал, что тут нормальный лес. У соседа, вроде, побольше леса было, а всё равно добирал, не хватило. Плодовые деревья да ягоды склоны и низины любят, а тут они мелкие будут, ягоды твои. Солнце хорошее здесь, но это единственный плюс, как по мне. Ладно. Ну её, эту дачу. Пойдёмте-ка к Пал Семёнычу заглянем, привал там сделаем, да и домой поедем.

Уходя с участка последней, Олька обняла одну из несправедливо обруганных папой тощих берёзок и тихо сказала:

— Милый лес, ты уж прости моего папу, он не хотел тебя обидеть. Говорит, тебе подрасти надо. Ты набирайся сил, чтоб деревья тут хорошие выросли, и может быть, когда-нибудь ты станешь отличной дачей.

— Оля! Ну что ты там застряла?! Пойдём! — мама с папой уже стояли на дороге, наблюдая и ожидая, когда Олька последует за ними.

Олька чмокнула берёзку в сухую обветренную кору, погладила её, а потом повернулась и, как давешняя косуля, перескакивая корни и валежник, побежала к дороге.

Поиграли

На даче у Павла Семёновича, папиного давнего приятеля, было по-мужицки скупо и не обжито, но довольно опрятно. Пал Семёныч уже успел расчистить свой участок, и даже поставил новенький зелёный дощатый домик. Одноэтажный, правда, зато с большой открытой верандой, огороженной кокетливым белым заборчиком с широкими бортами. На веранде можно было бы поставить стол, стулья и пить чай, а на её ограждении прекрасно уместились бы ящики с какими-нибудь цветами. Можно было, как Олькина мама сделала у них дома на балконе, посадить фасоль и вьюны, и тогда веранда превратилась бы в уютную беседку. Эх, жаль, это не их дача…

Здесь пока что ничего подобного не было и в помине — на самой веранде были прислонены и сложены какие-то доски и инструмент, на белом бортике стояли коробочки и баночки с разнообразным крепежом, и валялась старая тряпка. В доме тоже ещё не на что было смотреть — такой красивый снаружи, изнутри он больше был похож на избушку лесника. Из мебели только полки, стол да пара стульев. Здесь и расположились Олькины родители, выкладывая съестные припасы на старенький колченогий стол. Потом папа долго и в красках рассказывал Пал Семёнычу, как их «прокатили» с дачей, подсунув самый дурацкий участок из всех возможных, а мама с женой Семёныча, Валентиной Ивановной, из подручных средств пытались сообразить полезный перекус.

Олька же вместе с внучкой хозяев, Танюшкой, пошли поиграть во двор. Хотя, двор, конечно, был весьма условным: на той части участка, которую хозяева успели раскорчевать и немного привести в порядок, уже валялись тут и там Танькины игрушки, и стоял маленький трёхколёсный велосипед. Забора не было, его заменяли пышные кусты, окружавшие угодья Линьковых. Кусты, несмотря на октябрь, были ещё зелёные, создавали уют и ощущение лета. Солнце припекало, входя в зенит, и девочки то и дело забегали в дом попить воды. Шестилетняя Танюшка с удовольствием хвасталась «бабыдедушкиной» дачей и своими игрушками. Дед ей ещё и песочницу соорудил, между прочим! И домик обещал сколотить, чтоб только её, Танюшкин, этот домик был! Олька печально вздыхала и молча завидовала — её папа, например, вот прямо сегодня, прямо только что решил, что им здесь дача не нужна. А дадут ли ещё какую-нибудь дачу в другом месте — этого Олька не знала.

Танюшка тем временем приволокла откуда-то двух видавших виды кукол и повела Ольку на край участка, к кусту, где решила устроить куклам дом. Отсюда, как она считала, их будет прекрасно видно из дачного домика, и тогда можно будет ночью тайком наблюдать, ходят всё-таки куклы по ночам, или нет. Честно говоря, куклы Ольку интересовали мало. Ей хотелось бы поиграть с собакой, но собаки-то как раз у Линьковых не было. Можно было ещё попробовать поймать жука и посадить его в коробочку, как это делали мальчишки, но отчего-то жука было жалко уже заранее, и Олька от этой идеи отказалась. Жуки тем временем на даче водились — пару штук Ольке удалось понаблюдать. Один жук шустро уполз от неё в куст, а второй, зелёненький, блестящий, сидел на листе лопуха чуть поодаль и грелся на солнышке. Его панцирь в лучах осеннего солнца переливался радугой. Папа уже рассказывал ей об этом жуке — это была бронзовка.

Вдруг из-под лопуха показалась крупная усатая мордочка. Олька от неожиданности ойкнула, но заинтересовалась. Мордочка принадлежала, как оказалось, котёнку, только выглядел он крупнее, чем обычно. Внимательные голубые раскосые глазки изучали мир, а широкий носик становился ещё шире, втягивая незнакомые ему доселе запахи. Вскоре весь котёнок вылез из-под лопуха.

Был он персикового, почти песочного цвета, младенческий пух топорщился в разные стороны, собирая на себя мелкие листики и травяной мусор. Лапы у котёнка были толстые и неуклюжие, даже маленькие бурые коготки ещё не убирались в подушечки — вот какой он был маленький!

Говорят, раз сам кот к тебе идёт, надо брать такого домой, он будет смирный и ласковый. Олька, правда, сомневалась, что родители разрешат ей завести вообще хоть кого-нибудь, но этот котёнок был восхитителен, и она надеялась хоть как, но уговорить их забрать его домой. Правда, судя по лапам, этот котик обещал вырасти в довольно крупную зверушку, но это ничего — будет выгуливать его на поводке. Нет, ну в самом деле, родители не хотят собаку, но о котах-то речи не было!

Олька не дыша смотрела на пушистого гостя, который неуклюже копошился неподалёку от них с Танькой, а потом обернулась на дачный дом — посмотреть, видит ли папа, какое чудо к ней само вышло!

Папа видел. Ещё как видел! Правда, судя по его лицу, ничего хорошего это не сулило. Лицо у папы почему-то сделалось напряжённым, как будто он сильно злится. Глаза сверкнули сталью…

Внезапно, в три прыжка преодолев расстояние от дачки до кустов, папа подскочил к играющим девчонкам и схватил их за шиворот. Олька и Таня повисли в воздухе на вытянутых папиных руках как две яркие тряпочки. Семёныч и Валентина Ивановна ошалело взирали с крыльца на этакое самоуправство, но помалкивали. Точно также в три-четыре гигантских прыжка, папа вскочил на низенькое крылечко. Миновав веранду, он внёс девочек в дом и поставил их на пол. Следом зашли Семёныч с женой и Олькина мама.

— Юр, а что происходит-то? — поинтересовался Пал Семёныч. Олькина мама пыталась успокоить Валентину Ивановну и недоумевающих девчонок.

— Сейчас увидишь, Пал Семёныч. И ты, — обратился он к Ольке тоном, не предвещающим ничего хорошего, — сюда иди. Иди и смотри, что будет!

Вся компания дачников от мала до велика прильнула к двум небольшим окошкам по сторонам от двери, которую Олькин папа на всякий случай запер.

Сначала не происходило ничего. Только было слышно, как в тишине дома где-то жужжит осенняя муха. Потом вдруг куст, рядом с которым только что играли девочки, затрясся и зашуршал, ветки раздвинулись, и из густых зарослей сначала показалась ушастая башка дикой кошки, а следом вышла и сама хищница. Это была средних размеров рысь. Она неторопливо подошла к котёнку, обнюхала его, потом разинула зубастую пасть и ухватила маленького кота за шею. С детёнышем в зубах рысь, ничуть не смущаясь, прошуршала по лопухам и скрылась в чаще за участком.

— Это… это кто? — Олька обалдело уставилась на папу.

— Рысь. Я надеюсь, ни ты, ни Таня этого кота не трогали?

— Нет, пап. А что, она мстить придёт? Мы ж его не обижали.

— Мстить не придёт. Но если учует на нём запах человека, может отказаться кормить его, и тогда этот котёнок погибнет. Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? Если бы вы там остались, она могла бы вас порвать, и не посмотрела бы, что вы дети. У неё — свой ребёнок. Что ей чужие?!

Олька молча осознавала глубину своей ошибки и прикидывала, что могло бы произойти, не подоспей папа вовремя. Потом они наскоро перекусили и отбыли с дачи Линьковых ещё засветло.

До самого отъезда ни Таня, ни Олька во двор больше так и не вышли.

Больше историй от автора в его творческом сообществе «Сумка Муми-мамы. Рассказы и сказки» в ВК:

Олеся Бородина

Я родилась и выросла на Чукотке. Моя бабушка чукчанка, поэтому культура и быт жителей Чукотки мне близок и понятен. Я пишу о своём крае не только потому, что это моя родина. Хочется рассказать другим людям, что это хоть и суровый край, но здесь живут люди сильные духом, гостеприимные и очень душевные.

Первая любовь Нэмнолкэна

— Снова меня не взяли на охоту, — жаловался Нэмнолкэн сестре. — Кэнтэльына взяли, хоть он младше меня, — продолжал ныть юноша. — Он даже лук плохо держит, а у меня рука твёрдая. — Он поднял руку с сжатым кулаком.

— Братья говорили, что ты всю дорогу ныл: то далеко идти, то холодно, то мокро, — маленькая сестра пыталась передразнить недовольный ропот брата.

— Кэнтэльын тоже громко разговаривает, но его не ругают за это, — продолжал возмущаться Нэмнолкэн.

— У младшего брата голос хоть и громкий, но он умеет вовремя замолчать, — защищала Кэнтэльына девочка.

— И всё же я считаю, что это нечестно! — Нэмнолкэн стал уже топать ногами от досады, не найдя поддержки у сестры.

Девочка пожала плечами, стала дальше играть с самым младшим братишкой и быстро забыла обычное недовольство старшего.

Юноша брёл по мягкому мху, смотрел под ноги, иногда пинал кочки и бурчал себе под нос.

— Ты чем снова недоволен? — весёлый голос отвлёк Нэмнолкэна от грустных мыслей. — Пойдём птичьи яйца собирать? — ему улыбалась Мыкыкылылягина. Она хоть и была ровесница, но ростом маленькая, поэтому и прозвали её Бусинкой. Ей уже сделали первые татуировки на лбу, но тонкие синие полоски были почти не заметны: голову девочки украшала кожаная тонкая полоска с бисерными нитями у висков. Мешковатый кэркэр только подчёркивал хрупкость фигуры. Правый рукав девочка спустила. Угловатое плечо уже успел окрасить первый летний загар.

— Опять по болотам шлёпать, — недовольно буркнул юноша. — Ноги мочить.

— А я буду петь, так веселей! — Девочка задорно вздёрнула голову, и бусины на её черных косичках тихонько стукнулись. Она, правда, пела хорошо. Считалась лучшей певуньей в стойбище.

— Вот ещё! — Нэмнолкэн зыркнул на девочку с раздражением.

Бусинка рассмеялась, взяла сердитого друга за рукав и потащила к берегу озера.

— Не беги так быстро! Оторвёшь рукав! Здесь много комаров! Давай обойдём болото! — он пытался перебить звонкую и весёлую песню девочки. Но она бодро шла и вела за собой слабо упирающегося юношу.

Солнце обогревало тундру. Она благодарно показывала ему свою несмелую красоту: нежный влажный мох, скромную зелёную травку, яркий иван-чай, кроткие ромашки, лиловые крохотные колокольчики, жёлтые приземистые одуванчики, нежные рододендроны.

Над тундрой в пении с девочкой соревновались пуночки. Любопытные евражки выглядывали из своих норок, чтоб посмотреть, кто шумит. Полёвки испуганно прятались в низкой травке от малейшего шороха. Ещё не до конца сменивший шубку зайчишка навострил длинные ушки в сторону издаваемого бурчания парнишки и жевал заячью капусту, а рыжая плутовка внимательно наблюдала за косым.

Прохладный ветерок разгонял наглых комаров, трепал густые недавно стриженные волосы юноши и играл с бисерными нитями девчушки.

У сверкающего небольшого озера дети замолчали. Девочка ловко перепрыгивала с камня на камень, быстро находила гнёзда с яйцами. Нэмнолкэн всё время спотыкался, раздражался, недовольно бурчал, с огорчением громко вздыхал. Птицы с гомоном налетали на копошащегося юношу. Бусинка набрала полный меховой мешок яиц, легко и смеясь подбежала к другу. У того было мало добычи. Три яйца разбились рядом на камне. Он, морщась, потирал ушибленное колено. Бусинка помогла Нэмнолкэну подойти к воде, ловко распутала завязки на брючине меховых штанов, тонкими маленькими пальчиками умело закатала повыше, холодной водой обмыла коленку. Юноша всё это время хмурил лоб, охал и закатывал глаза. И хотел было уже начать жаловаться на ледяную воду, но вдруг передумал и замолчал. Розовые ручки девочки так приятно прикасались к его коленке, что Нэмнолкэн совершенно забыл про ушиб и не чувствовал холод.

— Уже лучше? — Бусинка подняла на него глаза.

У неё были такие глубокие и ясные глаза. Нэмнолкэн увидел в них себя, растерянного, лохматого, угловатого. А она смотрела с неподдельным сочувствием, такая тоненькая, красивая. В его сердце как-то сладко заныло. Ему отчаянно захотелось прикоснуться к лицу своей подруги, погладить смуглую щёчку, покрытую лёгким пушком, смахнуть запутавшуюся в косе травинку, защитить хрупкое плечико от дерзкого комара. Ах, как бы ему хотелось стать комаром! Нэмнолкэн уже поднял руки, чтоб взять её холодные ладошки в свои и согреть тёплым дыханием, как сверху на него с громогласными криками устремилась большая птица. Он вскочил и замахал руками. Девчонка задорно рассмеялась.

Бусинка шла не спеша, аккуратно прижимала к груди меховой мешок с хрупкой добычей и весело пела. Её голос, такой чистый и звонкий, разносил лёгкий ветер по летней цветущей тундре. Позади, прихрамывая, брёл её ворчливый друг. Он спотыкался на каждой кочке, потому что смотрел в спину подруге, и размышлял о том, что такое с ним произошло. Меховой комбинезон девочке великоват и широк, от этого она казалась ещё меньше и тоньше. Юноша загорелся желанием бережно обнять Бусинку и оберегать от разных опасностей. Две чёрные косички, украшенные бусинами и тонкими кожаными лентами, качались. Зелёная травинка запуталась в тугой прядке. Тонкий пушистый завиток выбился и струился по хрупкой шее вдоль обнажённой смуглой спинки. Бусинка нравится ему! От этой мысли Нэмнолкэн остановился. Сердце стучало так громко и быстро, казалось, что сейчас выскочит из груди. Юноша задышал так часто, что голова закружилась. Он замахал руками перед лицом, отгоняя то ли назойливых комаров, то ли глупые мысли. Ещё совсем недавно он дразнил старшего брата и его подругу женихом и невестой, смеялся над тем, как они гуляли, держась за руку — ему казалось это глупым. Нэмнолкэн густо и стыдливо покраснел. Он обогнал Бусинку, хоть и ныла коленка. Пусть лучше нога болит, чем так непонятно щемит сердце.

Вдруг что-то чавкнуло под стопой. Нога застряла в болотистой жиже. Нэмнолкэн упал прямо на мешок с птичьими яйцами.

— Ты не ушибся? — побеспокоилась девочка.

— Отстань, — нагрубил он в ответ. — Я говорил, что здесь болото, комары, а ты меня потащила. Из-за тебя всё разбил. — Ворчун вытряхнул разбитую скудную добычу.

— Я поделюсь с тобой. У меня много. — Бусинка протянула ему свой мешок.

Грубиян махнул рукой и стал угрюмо обходить болотистое место по кочкам. Он снова стал недовольно ворчать о жарком солнце, нудных комарах, промоченных ногах, ушибленном колене. Ему было обидно и стыдно. Девочка молча побрела за другом.

Они разошлись по своим ярангам. Бусинка отдала матери мешок с птичьими яйцами, залезла в полог, уткнулась лицом в мягкие шкуры, её плечи задрожали.

— Мама искала тебя, чтоб ты принёс воды. — Сестра встретила сердитого брата.

— Сама сходи, — надерзил ей Нэмнолкэн. Он забрёл в свой чум, бросил грязный мешок на пол, снял меховую обувь, положил её поближе к огню, сел и обнял колени руками. Слеза покатилась по щеке. Вдруг кто увидит?! Утёр нос рукавом.

— Что случилось, сынок? — донёсся голос из дальней части яранги. Мама развешивала полоски мяса на перекладины для завяливания.

— Ничего. Ноги промочил. — Юноша кивнул головой с сторону мокрых плекыт.

— Ты обиделся, что старший брат не взял тебя на охоту, а отчим на пастбище? — Мама сочувственно погладила сына по голове. — Я понимаю.

Нэмнолкэн отстранился.

— Я сам не захотел.

Мать немного помолчала, набираясь смелости для важного разговора. Глубоко вздохнула и решилась.

— Мы с твоим отчимом подумали, что пора тебе невесту искать.

У паренька замерло сердце. Мыкыкылылягина!

— У него есть племянница твоего возраста. Отчим планирует в конце лета в том стойбище обменивать оленей и познакомить вас друг с другом.

Нэмнолкэн молча смотрел на языки пламени. Они танцевали, а струи дыма на мгновение переплелись в силуэт Бусинки и унесли её образ в дымоход. Юноша неожиданно выпрямился и босиком выскочил из яранги. Колючая трава быстро отрезвила взволновавшийся разум. Он вернулся, почёсывая ноги, и вспомнил про большой синяк на коленке. Мама сидела у костра и бросала в большой котёл куски мяса. Её лицо омрачил непонятный порыв сына.

— Маленькая Бусинка, — очень тихо и виновато произнёс Нэмнолкэн.

— Мама! Мама! Смотри! Мы стрекозу поймали! — вбегая в ярангу, наперебой радостно кричали младшие брат с сестрой. Девочка чуть раскрыла ладошку, и быстрокрылое насекомое вылетело на свободу. Вот суматоха началась!

— А где малыш? — Мама, немного успокоившись, обернулась на дочь,.

Все выбрались из дома. Двухлетний карапуз таскал за уши щенят, те весело лаяли и запрыгивали на него. Он упал, и щенята гурьбой навалились на жертву. Малыш хохотал и вяло отбивался от облизывания и лёгкого покусывания.

Ещё больше рассказов автора в его творческой группе «Ятъёл» в ВК, которую можно найти по ссылке:

Елена Дулицкая

Симферополь.

С 2012 г. редактор-корректор, хотя по первому образованию и основной работе — биолог мед. лаборатории.

Началось всё со стихов в 1980-х годах. Потом появились и прозаические зарисовки. Недавно создала страничку на Стихи.ру. А это — первый сборник с моим участием.

Возвращение

Часть 1. Отшельник

Он давно жил в этой избушке. Подальше от людей. У них свои радости. Праздники. Счастье… Тяжело.

Из его жизни счастье ушло. Давно… Сколько лет? Три? Пять? Пьяный лихач на «хаммере», хозяин жизни, сбил во дворе его 5-летнего сына… Велосипед отлетел метров на… неважно. Стёпка впал в кому, из которой так и не вышел… Жена проплакала неделю. Потом слёзы высохли. Но она перестала есть и спать. Врачи сказали — глубокая депрессия. Забота, уход и покой. Не помогло. Она не хотела больше жить. И ушла за своим зайчиком.

А он жил. Жил просто потому, что не умер. Точнее, умер, но продолжал существовать. В сером, пустом мире. Без чувств. Без красок. С работы ушёл — не было сил находиться среди людей, слушать их разговоры о семьях, о детях…

Стараясь сбежать от себя, стал колесить по стране.

Однажды заехал сюда. Забытая богом и людьми деревенька затерялась в густых лесах. Неподалёку разлилось тихое озеро, окружённое холмами. Поросшие густым пушистым лесом, они казались укрытыми толстым мягким уютным ковром.

Он попал сюда в сентябре, когда на зелёном полотне ковра уже отчётливо проявлялись цвета осени, и холмы превратились в живую картину, написанную широкими, щедрыми мазками. Вдохновение подсказывало художнику не экономить краски. От светло-жёлтого до багряного — все оттенки охры были на этом полотне. И даже фиолетовые мазки нашли здесь своё место. И хотя на первый взгляд эти пятна были разбросаны хаотично, они волшебным образом сливались в одно грандиозное произведение, оттеняя и дополняя друг друга.

Выйдя из леса на берег озера, он в первое мгновение задохнулся от простора и красоты. Его охватило давно забытое чувство… нет, не счастья. Но такая благодать, такой покой разлился в душе, какого он давно не испытывал.

Метрах в пятидесяти от пологого берега выдавался из воды крошечный островок с берёзками и молодой ёлочкой. А между деревьями стоял бог знает кем и когда построенный крошечный домик на два окна.

Не раздумывая долго, он решил остаться здесь. Формальности уладил быстро. Подправил крышу. Укрепил стены. Наладил печку. Проложил к берегу прочные мостки. Жить можно.

Так и жил он из года в год, наблюдая, как собираются в косяки утки. Как опадает листва с его берёзок. Как меркнет, редеет и исчезает на холмах роскошный пушистый ковёр, оставляя только серо-бурую основу. Как покрывается хрусталём гладь озера. Как ложится на берега воздушное белое покрывало, пряча под собой опавшую листву, следы пикников и кострищ.

А потом снова берёзки наряжались, как модницы, в серёжки, хрусталь таял и снова отражал небесную синь с облаками. Возвращались утки и выводили птенцов. Холмы подёргивались сперва, как туманом, несмелой, прозрачной зеленью, а потом укрывались богатым сочным изумрудным ковром. Начинались соловьиные концерты, на смену им приходили лягушачьи…

К людям не тянуло. Чай из трав. Охоте, рыбалке научил дед. С детства, едва малец немного подрос, дед стал всюду его брать с собой.

Молоком, яйцами, овощами помогали местные хозяюшки. А он им взамен — то зайца. То утку. То рыбку. Много ли ему надо? В деревне знали, что на озере живёт молчун и нелюдим, и с расспросами да разговорами не приставали. Но и относились с уважением. Зла он никому не делал, если была нужда — всегда отзывался. Помогал. Но неизменно возвращался в свой теремок.

А бывало настроение — садился на завалинке и читал. Раз в месяц приезжала автобиблиотека. Пожилой водитель Гаврилыч служил заодно и «блиблитекарем». Уж как мог.

Выбирал классику. Перечитал Гоголя, Чехова, Гюго, Толстого, Бальзака, Диккенса… Диккенс давал какое-то особенное умиротворение, покой.

Однажды летом вместо Гаврилыча из машины-библиотеки выпорхнула невысокая девушка.

— Я теперь буду работать на вашем направлении, — сказала она приятным мягким голосом. — Я Марина. Но лучше Маша, мне так больше нравится.

Васильковое платье в мелкий горошек ладно сидело на её стройной фигуре. Но главное — удивительно шло к таким же, васильковым, глазам.

«Как моё озеро», — мелькнуло где-то на краю сознания.

Жизнь текла своим чередом. Но что-то изменилось. Временами ему мерещилось среди облаков васильковое платье в горошек. То в игре бликов на воде виделись васильковые глаза. То ветви берёз сплетались в русую косу, свободно лежащую на спине Маши. То женские персонажи книг говорили её мелодичным голосом, и он вдруг осознавал, что не понимает ничего из прочитанного, а перед глазами — ясное лицо с лучистым взглядом, платье в горошек и русая коса, горделиво свисающая через плечо. Но он списывал это либо на усталость, либо на слишком интенсивное чтение, либо просто отмахивался от мыслей и видений.

Однако и ночами ему перестали сниться тяжёлые, тревожные, болезненные сны. Он засыпал легко и просыпался свежий, отдохнувший, что называется, с лёгкой душой.

…Стоял октябрь. Ясный, тёплый день, какие нечасто выпадают в середине осени. Он что-то делал в доме. Взглянув мельком в окно, увидел, что кто-то идёт к озеру. Решил — примерещилось. Но присмотревшись, понял, что в самом деле кто-то приближался, и уже ступил на мостки. Он понял, кто это!

Рванулся к двери. Но на порог вышел размеренно, заставив себя принять безразличный вид.

Она осторожно шагала по мосткам, держа в руке небольшую связку книг. Ноги сами понесли его навстречу.

Подойдя ближе, она сказала:

— Пришлось приехать не по графику. Я подумала, что вы не знаете и придёте — и останетесь на месяц без книг. Вот, подобрала для Вас. Надеюсь, угадала…

И вдруг он всё понял. Про себя, про свои миражи. Всё прочитал в её глазах. С этого осеннего поцелуя на мостках началась новая жизнь. Он вернулся.

Часть 2. Домой или Весна в сентябре

Давно живу… Устал… Один совсем остался. Пусто. Вокруг меня и внутри. Не горит по вечерам в моих окнах уютный огонь. Не пахнет свежим хлебом… Не потрескивают зимой в тёплой печи дрова.

Раньше-то собирались. Стол накрывали во дворе под яблоней. Песни под гитару. Разговоры. Дети. Шум, беготня… Весело было. Кто поумирал, а те разъехались… Сад вот остался да я…

Пичужки иногда заблудятся, залетят в окошко. А я и рад. Пощебечут, полетают, посуетятся — мне веселей.

Особенно грустно, когда осень приходит. Только и остаётся — слушать. Сейчас вот звуки осени слушаю. На размокшую землю в саду падают яблоки. Сочно так, звучно шлёпаются. Некому собирать.

На днях журавли прокурлыкали, полетели… Давеча утки тоже собрались… Гомонили, гомонили, всё кря да кря — поди, спорили о чём-то. Чисто как на базаре в воскресный день. Может, вожака выбирали… насилу договорились. Улетели тоже.

Ветреные дни стоят — все щёлочки гудят и воют… На чердаке что-то перекатывается, грохочет. Хозяева, верно, забыли. Самому страшно становится, вроде я не знаю, что дыры кругом да щели. Эх, нет хозяина… А ещё петли скрипят… И ставни. И двери. Протяжно так, тоскливо… Ветром их болтает. А они стонут, кряхтят, скулят… жалуются. А смазать некому…

А когда дождик идёт — люблю. Стучит себе по крыше. Такие ритмы выстукивает! Как будто сотни малюсеньких барабанщиков разучивают ритмы. И у каждого — свой. Та… Та-та-тА… Та-тА-та… трАм. Та-ра-рАм-пам. Та-а-рАм-пам… И конца-края нет их песням. Люблю слушать. Крыша у меня как раз железная. Звонко, красиво выходит.

А если ливень — так вода с крыши хлещет, будто река горная бурлит на порогах да перекатах. Представляю, что я у реки. Водовороты, буруны. Поток мощный, стихия! Красиво, наверное. Залюбуешься.

Помню, как-то совсем худо мне было. Но деревенские собрались. Пришли всем миром. Поддержали. А один был, приметил я его. Не старый совсем. Видно, что душа у него добрая и сердце чистое. Только груз на сердце. Боль какая-то.

Молчал всё больше. А когда мужики расходились, он последним вышел. Похлопал меня ладонью и говорит:

— Ничего, старик. Поживёшь ещё.

И так тепло мне стало. Размечтался я, что он ко мне совсем жить переберётся. Глупо, конечно. Зачем я ему, развалюха?

Погодите-ка… Идёт кто-то… Да это он, тот самый. Смотрю, глаза посветлели у него. И женщина молодая с ним. Так и льнёт. И смотрит ласково. А он её за плечи обнимает. Чтоб не озябла, значит.

Да они ко мне идут-то! Вот те на! Вошли во двор. Ходят, обсуждают что-то. Сад мой им понравился. Ещё бы!

А теперь в дом пошли. От них так теплом и веет. Тепло им друг с другом, сразу понятно.

***

…Он прошёл по всем комнатам, окинул хозяйским глазом фронт работ. Стук шагов о деревянный пол гулко разносился по всему дому.

— Ну что, Маруся, берём? Ты не смотри, что дом старый, мы к рождению Алёнки из него дворец сделаем!

Маша молча прижалась к нему и доверчиво посмотрела в лицо своими ясными любящими, полными счастья васильковыми глазами.

Часть 3. Старая лавочка

Люблю это место. Здесь, у пруда. В зарослях орешника — как будто в беседке. Даже в знойный день тенисто и свежо. От воды приятная прохлада поднимается, ветерок гуляет.

А вид какой от меня открывается! Всё озеро как на ладони. А вокруг — пушистые холмы. Почему пушистые? Потому что покрыты густым лиственным лесом. Вот и кажется, что они пушистые, как толстый мягкий ковёр. Лучшего места и не найдёшь, чтобы отдохнуть. А ко мне и приходят часто посидеть, подумать.

У каждого свой интерес. Дети в прятки гуляют, частенько у меня хоронятся.

Ребята постарше с уроков сбегают — тоже ко мне идут. Им-то несладко приходится в школе. Нагрузка…

Да и старики приходят. Воздухом свежим подышать, тишину послушать. О вечном подумать. У меня тут хорошо думается.

А не так давно стал ко мне незнакомец приходить. Ну, это он поначалу незнакомец был. Сейчас-то уж хорошо его знаю. Спокойный такой. Молчаливый. Грустный всё ходил. Придёт, сядет и долго-долго сидит. Песен не насвистывал, не напевал. Музыку на телефоне не слушал. Не звонил никому. И всегда один.

Ходил он так, ходил. А в один прекрасный день смотрю — инструменты принёс, краску, какие-то досочки… Я и оглянуться не успела, а он мне и спинку подправил, и ножки укрепил. Да так всё ловко, споро. Потом-то ещё и покрасил меня! Такой замечательный летний цвет. Зелёный!

С тех пор я его уже чужаком и не числю. Приятно-то как! Люди приходят, глядь — а я как новенькая! Удивляются, радуются. Заодно и мне радостно.

А через время гляжу, повеселел мой благодетель. Да стал сюда не один приходить. В середине осени дело было. Денёк погожий выдался, тёплый. Пришли они с девушкой. Милая такая, стройная, в васильковом платье. А коса у неё — как сядет, так до самой земли достаёт.

Посидят так у меня, поговорят негромко, помолчат, да и уйдут. Однако видела я, что хорошо им вместе. Садились всегда рядком. Он её за плечи обнимет, она ему голову на грудь положит — и молчат. Только если близок душой с человеком, с ним легко молчать.

Так вот и приходят ко мне, когда чаще, когда реже… Уж, поди, больше года они вместе.

А недавно пришли, вроде бы вдвоём, а только не совсем. Коляску с собой везли. И в той коляске кто-то чирикал да мяукал. А они ему что-то говорили ласково и Алёнкой звали.

Я так думаю, птенчик у них появился. Вот радость-то!

---

Я душу слушаю

На улице ноябрь. Хмуро небо.

Тоскуют ветки, распростясь с листвой.

А я, должно быть, выгляжу нелепо,

Но у меня сезон совсем другой.

А у меня весна вовсю цветёт,

И для меня смеётся солнце в лужах.

Душа поёт, от радости поёт

Я душу слушаю, и плеер мне не нужен.

Дождит ли хмурый день, забот ли груз —

С тобой мне сладок сон, и день, и ужин.

Поют в душе хоры счастливых муз —

Я душу слушаю, и плеер мне не нужен.

Ты просто будь со мной, не уходи.

Короткий нами счастья миг заслужен.

Поёт и рвётся сердце из груди.

Я душу слушаю, и плеер — мне не нужен!

2012 — 2024, Симферополь

Перейдя по ссылке, можно познакомиться с автором на его странице в ВК:

Жанна Николаева

Николаева Снежана Евгеньевна — так меня зовут на самом деле. Леди Осень — тоже я. В прошлой жизни носила фамилию Пыркова, под ней заявляла о себе. Родилась в Пензе, учила детей русскому языку и литературе. Редактировала чужие произведения и писала свои, выпускала литературный журнал «Стихийность» — самиздатом. Неоднократно становилась призёром и лауреатом прозаических конкурсов от литературного объединения СИНИЙ МОСТ (г. Санкт-Петербург). Пишу с любовью о разном. Хочу, чтобы мир стал добрее.

Сибирская осень

У подножья каменного обелиска на границе европейской части России и Сибири колодники падали ниц, плакали, навсегда прощаясь с домом, забирали с собой горсть земли на память, крестились, снимая шапки. Здесь, на этом месте, всем становилось ясно как божий день, что обратно дороги не будет, а впереди их ждала дикая, чужая, огромная, незнаемая земля, в которую им суждено лечь — кому-то чуть раньше, кому-то чуть позже. Каменный обелиск с беспощадной надписью «Сибирь» означал конец надеждам — и начало нового, долгого и трудного, пугающего неизвестностью пути.

Ему прощаться на родине было не с чем, потому он, не снимая шапки, просто молча стоял поодаль. Сейчас, на безрадостной, но долгожданной остановке, заново ощутилась тяжесть кандалов, и столь же ярко вспыхнула усталость. Смотреть на плачущих товарищей по оковам было тяжело, потому он отвёл глаза и взглянул на верхушки деревьев, уже тронутые ранней осенью.

Горсть земли брать тоже не стал — это было бы ни к чему… Много лет почву под ногами заменяла качающаяся палуба. Он подумал о том, что, пожалуй, следовало бы взять пригоршню солёной морской воды — это, конечно же, было невозможно… Он никогда больше не увидит моря, а море вскоре позабудет его. Могущество морского капитана так же зыбко и не вечно, как могущество любого земного властителя.

Он подумал о том, что ничего не оставляет по ту сторону каменного обелиска — ведь моря там нет… Его моря. Его корабля. Его товарищей по оружию. Они остались далеко-далеко, в совершенно ином мире…

О Наталье старался не вспоминать: здесь, возле молчаливо-казённого обелиска, такая мысль ударила бы больнее плети.

По мере продвижения партии вглубь лесов Сибири, всё ярче и пестрее расцветала сибирская осень. Дни выдались погожие и сухие: словно лето прощалось с этими обездоленными людьми так же, как они недавно попрощались с родиной.

Шагая в общей колонне, он изредка бросал ищущий, жадный взор поверх одинаково-серых шапок товарищей, чтобы взглянуть на просвеченные озорным солнцем пожелтевшие листья и пронзительную синеву прохладного осеннего неба над ними. На привалах, ожидая свою пайку тощего хлеба, переводил глаза с надоевших одинаковых арестантских шинелей на искрящийся мир вокруг, изредка думая о том, как же он на самом деле велик, хорош и прекрасен, этот мир, в котором им однажды выпало жить, и как нехорошо они распорядились этой возможностью.

Невольно лаская взор созерцанием дикой, богатой, щедрой на краски сибирской тайги, он понимал, что, пожалуй, никогда толком не видел осень: почти половина его нынешней жизни прошла в море, показывая ему только бескрайнюю океанскую воду и горизонт, многоцветный на закате; в начале жизни он не обращал особого внимания на такие вещи, и ему, по большей части, было всё равно, осень или весна… Смутное воспоминание о том, как далеко в детстве он играл шуршащими яркими листьями в маленьком саду, слегка резануло по сердцу согревающей болью.

А осень цвела пышным цветом, раскрываясь яркими красками. Позолоченные, вперемешку с краснолистыми, деревья роняли звонкие листья вдоль выгнувших холодные стальные спины сибирских рек; высившиеся от самых их берегов холмы, сплошь покрытые золотым руном осенней тайги, мирно, но насторожисто лежали огромными спящими чудищами, а с холмов, как прежде с палубы, открывались бескрайние иззелена-рыжие и искрасна-жёлтые полосы высоких деревьев, пересекавшие землю до самого горизонта, где на них ложилось выцветающее осеннее небо…

— Знать, сам господь бог так лес дремучий раскрасил, — произнёс как-то раз старичок-раскольник, случившийся с ним рядом на привале, и, в ответ на его вопросительный взгляд, пояснил: — Ну людей ведь тут нет…

Осеннее солнце согревало последней надеждой: вот отгорит и умрёт осень — настанет зима, а с нею путь сквозь великую Сибирь станет тяжким втройне…

Он не искал разговоров с товарищами по кандалам, да на это, по правде говоря, мало у кого оставались и силы, но изредка, когда согретые короткой лаской осеннего солнышка и вожделенной пайкой, несколько отдохнувшие на привале арестанты обменивались незначительными фразами и обращались в том числе к нему с каким-нибудь вопросом, отвечал не всегда охотно, но всегда как есть, а в ответ на жалобы кандальников на свою тяжкую долю замечал спокойно:

— Где-нибудь в Англии меня бы сразу вздёрнули безо всякого суда… А так — всего только Сибирь.

Как будто он ни разу не задавался вопросом, какой из этих двух вариантов мог бы быть лучшим.

Мелодия дождя и листопада

Леди Осень гуляет по городу в дождь, поигрывая золотисто-жёлтым зонтиком в такт танцующих струй; туфельки её уверенно и неспешно ступают по глянцу залитого дождём асфальта.

Леди не то чтобы любит одиночество — просто одиночество её не пугает.

Леди любит дожди: ловит в смуглую ладонь звенящие капли. Дождевые струи сбегают по её зонтику.

Я тоже люблю одинокие прогулки в дождь по осеннему городу вечером. Есть в таких вечерах какая-то особая притягательность, своя мелодия — мелодия дождя и листопада.

Пустые, просторные улицы сияют многоцветным светом уличных фонарей, вливающимся в невидимо-серебристые дождевые нити. Раскрасневшаяся листва, громко шурша на ветру, сливается с мерцающим небом. Вдоль аккуратно уложенных шкатулочных плит мостовой мокнут одинокие пустые скамейки: влюблённых в этот час на них нет.

Задумчиво бреду вдоль осеннего безлюдья обычно тесной от гуляющих улицы, и вдруг прямо передо мной, как по волшебству, забытым осколком ушедшего лета появляется открытое кафе… Неужели оно так и танцует — в самом-то сердце осени?..

Из кафе доносится божественная игра саксофона — сколько себя помню, у них здесь всегда звучала живая музыка, — дивно подкрашивающая осенний вечер.

На сей раз саксофон как-то по-особенному ностальгичен… И — дождь. Я слышу в его мелодии ту самую — мелодию дождя и листопада…

Столиков совсем мало, собраны они на небольшом уютном пространстве под навесом: дождь сюда не попадает, но вполне можно смотреть на его блестящие нити, сидя за столиком и попивая что-нибудь согревающе-приятное…

Привлечённый уютной подсветкой, желая укрыться от настойчивого дождя, захожу под навес. Посетителей в кафе ожидаемо нет. И — за дальним столиком вдруг вижу её…

Леди Осень сидит там в одиночестве, медленно пьёт горячий шоколад из осенней чашки с позолотой. Взгляд не задумчив, не обращён в себя — наверное, она просто слушает дождь… Меня, разумеется, не замечает.

Леди не юна, не стара, не моложава — просто такая, какая есть. В мягком пальто тёплого оттенка, не баррикадирующем её женственно-изящную талию нагромождением складок, с нежным, ненавязчиво-рыжим шарфиком вокруг шеи, который удивительно ей идёт… В нежно-рыжей мягкой беретке, поверх моды, из-под которой, искрясь, выливаются длинные волосы оттенка молочного шоколада…

Она красива.

Я, однако, не решаюсь подойти к ней и, взяв горячий чай с облепихой, опускаюсь за другой столик. Отсюда продолжаю наблюдать за леди, вырисовывая направлением взгляда её утончённо-внимательный профиль, тонкие пальцы на позолоченных боках чашки, бегущие по спине волны шоколадных волос, в которых недостаёт только пёстрых осенних листьев…

Я тоже слушаю музыку — но не ту музыку дождя и листопада, какую слушает сейчас она, а этот пронзительный, танцевально-лирический саксофон, упрямо разрывающий осеннюю элегию, вторгаясь призывом в её одинокую тишину…

Порыв настигает мгновенно — подобно атаке страстного ветра, рвущего с деревьев золотую листву: поднимаюсь из-за столика, оставив недопитый чай в чашке, позабыв стеснение, подхожу к леди — и просто протягиваю ладонь, приглашая на танец.

Не говоря ни слова. Все эти «разрешите познакомиться», «давайте потанцуем», «можно к вам присесть» — на самом деле такой сор, которого я не могу позволить себе при обращении к леди Осень… Поэтому просто молча приглашаю насладиться этой безудержно-замечательной музыкой вместе со мной.

Она смотрит без удивления, хотя до сих пор как будто совсем не замечала моего присутствия, и улыбается одними только глазами. Так же бессловно кладёт руку поверх моей и поднимается навстречу.

Свободного места под навесом немного — приходится быть внимательным. Звуки ностальгии и воспоминаний кружат нас на импровизированном маленьком танцполе, мелодии саксофона вплетаются в переливы дождя и рвущийся ветер, отражая трепет осыпающихся листьев. Осенние фонари излучают музыку, струи дождя оттеняют её. Поздний вечер, озарённый мелодией, превращается в обширный танцпол…

Мы ни о чём не говорим, лишь улыбаемся друг другу глазами или краешком губ.

Чувство особого вдохновения — вдохновения жизнью — наполняет меня, и я готов бесконечно им делиться. Такого яркого, впечатляющего стремления жить, любить, творить, танцевать не было даже на заре моей далёкой весны, и я счастлив, что сейчас — моя осень, ибо осень — время плодов и красок, время лирики и пейзажей.

Когда гаснет последняя мелодия саксофона, и маленькое кафе начинает тушить огни и заносить столики и стулья под крышу, моя леди тепло и просто, как старому другу, улыбается мне, ласково пожимает мою руку и, всё так же молчаливо, уходит в ночь. Я даже не успеваю — или же не решаюсь — спросить позволения проводить её.

В несколько растрёпанных чувствах выхожу на улицу за ней следом…

…Леди Осень, легко и бесстрашно ступая по свежему глянцу, идёт по ночному городу, стряхивая шуршащие листья с кружащегося купола яркого золотистого зонта…

Дождь уже закончился. Новенькая улица блестит стразами дождевых капель, отражая льющийся свет фонарей в жидких зеркалах на асфальте. Саксофон умолк, но я по-прежнему слышу её — мелодию дождя и листопада, мелодию осени — на сей раз в тишине мостовой и слабом шорохе листьев.

И, следом за леди Осень, которая собирает дождевые капли в пригоршню, тоже подставляю раскрытую ладонь — просто так, сам не зная чему…

На ладонь бесшумно падает яркий осенний листок.

По следу лесного оленя, или Новое имя Энолы

Индейское лето расцветало красочным, коротким цветением в дремучих лесах вокруг Гитчи Гумо — Большой Воды, одаривая ярким, совсем летним теплом пологие низкие берега лесного ручья, покрытые россыпью золота и медяков, и солнечно-огненные дебри звонкой листвы. Лесной ручей приостановил скорый бег, чтобы прислушаться к щебету весёлой осени… Яркий осенний багрянец и позолота плавно стекали в его русло, заполняя краской хрустальную холодную воду.

Легко ступая по шуршащей земле, Энола шла вдоль ручья, изредка играючи перепрыгивая босыми ступнями по гладким камням, выступающим из зеркальной глади. Солнечный лес приветно шумел ей навстречу, и она безо всякого страха ступала сквозь пропитанные светом дебри.

Духи леса не любят человеческого шума. Потому поступь Энолы неслышна. Потому в лес она ходит одна: лес дарит ей радость и силу.

…Соплеменники недаром дали ей имя Энола — Одна. Нет у Энолы ни друзей, ни подруг, ни семьи. Она росла в вигваме своей тётки и её мужа. Как любая индейская девушка, Энола, конечно, умела шить шкуры и вялить мясо, но делала это всегда без охоты. Давно пришла пора подыскать ей мужа, однако никто из воинов племени не спешил позвать Энолу в свой вигвам: была она собой ни дурна, ни красива, хозяйкой слыла нерасторопной, приданого за неё тётка не давала. Бывала она молчалива, когда другие девушки смеялись, и весела, когда оставалась одна.

Лесной ручей вёл Энолу сквозь золотистую чащу, и вековые могучие деревья перезванивались листвой. Молодое осеннее солнце поднималось над лесом, открывая новый день, смешивая в чаще жёлтые клёны. Тёплые берега, усыпанные спелыми листьями, полосато вспыхивали под яркими лучами, сквозившими меж ветвей. Старые холодные камни неслышно вздыхали, когда на их окутанные ярким мхом спины ступала смуглая нога индейской девушки.

Вдруг из рыжего леса прямо на бархатистый берег выскочил грациозный, прекрасный олень. Утреннее солнце согревало спело-рыжеватую шерсть на его спине, сильное туловище лоснилось от мускулов, изящную голову венчала корона ветвистых рогов.

Энола замерла от неожиданности и восхищения — ещё ни разу не видела она прекрасного зверя так близко от себя, — но, конечно, сдержала восклицание: ведь лесные духи не любят человеческой речи.

Олень почти тотчас же заметил её. Он обратил на девушку свой пронзительный взор — и какие же были у него глаза! Большие, глубокие и необыкновенно серьёзные. Навострив чуткие уши, олень мгновенно подобрался и бросился бежать большими скачками, наперегонки с ветром.

Он нёсся далеко вперёд, отскакивая от мшистых камней у края берегов, разбивая копытами разноцветное стекло воды, и едва поспевавшая за ним Энола заметила на камнях крупные, подобные боярышнику, багровые бусины. С ужасом девушка поняла, что олень ранен.

Отскочив от ручья в рыжую чащу, обессиленный олень свалился, наконец, в зарослях зверобоя. Энола очень осторожно приблизилась, вполголоса распевая песнь умиротворения, способную смягчить и умилостивить лесных духов, принесла из ручья воды, чтобы промыть кровоточащую рану, и наложила повязку из целебных трав. Олень дышал спокойнее, словно в его оленьем сердце появилось доверие к человеку. Энола задумалась: оленя нужно куда-то спрятать, чтобы не нашли волки. Она обошла лес вокруг в поисках убежища и, наконец, увидела небольшую пещеру, надёжно укрытую меж гигантских корней, на поросшем лесом склоне. Сюда-то Энола решила отнести раненого лесного красавца.

Однако возвратившись к зарослям зверобоя, девушка уже не обнаружила там оленя. Неужели он смог уйти? Она внимательно осмотрела усыпанную хрустящей шелухой давнишней листвы землю, не заметив никаких следов.

Должно быть, духи леса надёжно укрыли своего подопечного, и теперь ему ничто больше не угрожает.

В задумчивости Энола медленно побрела обратно и не увидела, как вослед ей из лучащихся туманных дебрей вышла прекрасная молодая женщина в украшенном диковинной вышивкой пончо и удивительно изящных мокасинах, в платье, словно сотканном из света. Это, конечно же, была сама Генденвита — Утренняя Звезда — Та, Кто Приносит День, — задержавшаяся в этот час на земле.

С улыбкой проводила Генденвита взглядом удаляющуюся девушку.

«Ты добра, Энола, — произнесла она, не раскрывая губ. — Не забыла я волшебного оленя О-джи-а-не-до, которого преследовал для меня Соснодова. Ты помогла обитателю леса в трудную минуту, настанет миг, когда обитатель леса поможет тебе. Больше ты никогда не будешь одна. Имя твоё отныне Дайани — Олень, и да нарекут тебя так твои соплеменники».

Сказала так Генденвита и растаяла вместе с редеющим утренним туманом.

Дайани же, внимательно переступая по камушкам, шла вдоль ручья, и сердце её повторяло стук оленьих копыт. Прохладные воды уже смыли со старых камней багровые капли, лес переливчато шумел, приветствуя Дайани и называя её новым именем, а древние лесные духи довольно кивали мшистыми головами и улыбались.

Бал. Полнолуние. Осень

…Смотрится ли золото на глубоком синем бархате?

Вообще я золото не ношу. Однако сегодня на мне платье именно того самого цвета бездонной синей тьмы, в какой обыкновенно одевает поздняя осень мглистое хмурое небо, украшая его серебряными звёздами и вешая на самое видное место золотой медальон круглой луны.

Моё платье вечернее, но юбка легкомысленно разлетается рваными складками, и с левого плеча постоянно спадает край шали. Из украшений — только золотой, в тон плоской луне, крупный диск на плетёной из золотистых же нитей верёвочке.

Сегодня осенний бал. Люди называют наши балы шабашем, хотя это далеко не так — по крайней мере, осенью. Всё прилично: колдуньи в вечерних платьях, вампиры в смокингах, демоны во фраках — никаких тебе голых ведьм и беснующихся чертей. Все держат себя изысканно-вежливо: до поры до времени…

Я не очень люблю балы, потому что там обычно бывает скучно — даже когда светский приём и в самом деле превращается в шабаш. Одни и те же лица, одни и те же разговоры, привычные развлечения, даже магия предсказуема. Однако приходится время от времени сюда заглядывать — дань вежливости, полезные знакомства, устроение личной жизни… всё, как и везде.

Кто за чем, а я приехала, только чтоб хоть краешком глаза увидеть графа… Он ужасный затворник и просто так нигде не показывается, в лесу вот так запросто его не встретишь, а стучаться к нему в замок, во-первых, незачем, а во-вторых… должна же быть гордость! Он необыкновенно хорош собой: высокий, статный, выглядит настолько молодо, что ни за что не поверишь, когда узнаешь его истинный возраст… Только вот холёные руки его неизменно ледяны, и говорят, что касаться их бывает жутковато. А ещё он очень бледен: в его роду это считается признаком особого аристократизма. Вкус у графа безупречный: одет всегда с иголочки — это одновременно и притягивает, и отталкивает.

Знаю, знаю, что он никогда меня не заметит, а если и заметит, то не обратит внимания, и для него моя легкомысленная юбка с разорванными складками — всего лишь одно из мгновений летучего бала… Такому дитю природы, как я, не место в графском замке… Да, конечно, я прекрасно это понимаю… Но сердцу, как известно, не прикажешь, и из бала в бал я продолжаю заменять графу его отсутствующую тень. Надеясь на… да я на самом деле ни на что не надеюсь. Наблюдать за ним можно бесконечно: он так недосягаемо-величествен, так сверхъестественно красив… Да, это, кстати, очень бросается в глаза на фоне безобразных рож демонов и абсолютно уродливых троллей…

Осенний бал традиционно даёт у себя старуха Яга — нет, избушка на куриных ножках — это её дача, а для столь торжественного случая у неё имеется добротный каменный особнячок, уж не знаю, во сколько этажей: лестницы устроены внутри этого дома настолько витиевато, что комната может оказаться в самом неожиданном месте, между этажами, к примеру. Снаружи это выглядит как нелепая, словно физиономия многоглазого тролля, мозаика разных по размеру и форме весёлых окон и окошек, внутри каждого из которых теплится такой уютный тыквенно-оранжевый свет.

Осень — время танцев и колдовства, вот почему мои соплеменники особенно активны в это время года. Осень — время ведьм, время полнолуний и опадающих листьев, время чар и балов…

Если я и опоздала к началу бала, то несильно: гости ещё только съезжаются. Своё помело оставляю на специальной подставочке у входа в особняк: она чем-то напоминает велопарковку в мире людей. Иду в дом: красивая, а оттого уверенная в себе, полная энтузиазма потанцевать и посплетничать с подругами — весело провести время, одним словом… полная надежд увидеть графа, втайне мечтая о том, чтобы он, наконец, меня заметил и пригласил танцевать… Он так обворожительно танцует!..

Едва поспевая улыбаться знакомым и отвечать на приветствия, вхожу в огромную, освещённую приглушённо-ярким светом тысячи свечей и факелов бальную залу навстречу странной, немелодичной, пока что медленной музыке, в которой звучит завывание тёмных болот, подсвеченных тусклым сиянием блуждающих огней… В этой музыке кричит выпь, довольно урчат лягушки, равнодушно и холодно хлюпает тина. Под такую мелодию полагается танцевать медляки: не очень-то весело, но вот если б меня пригласил на танец граф…

У самого входа, свесив кровавый язык из оскаленной пасти, сидит огромная чёрная собака с такими страшными, пронзительно-жёлтыми глазами, что все поневоле обходят её стороной. Никому, впрочем, и в голову не приходит спросить, что за собака, а тем более возмущаться, что она здесь сидит: никогда не можешь знать наверняка, чья это собака и собака ли это вообще — а вдруг вервольф или ещё кто похуже?

Едва взглянув на страшилище, я тотчас же о нём забываю: ещё бы, ведь я вижу его… Граф уже здесь, заметно возвышается над бесформенной массой приглашённых. Гладкие чёрные волосы не зачёсаны назад, как обычно, а выпускают на высокий благородный лоб завитую чёлку. На нём шикарный смокинг — на сей раз удивительно белый… Живая роза кровавого цвета, прямо с шипами, торчит из нагрудного кармана. Он ослепителен, и мне кажется, что все вокруг только и делают, что восхищаются им, хотя на самом деле это, конечно, не так. Граф любезно, однако не проявляя, с моей точки зрения, ни малейшей искренней заинтересованности, беседует с герцогиней… Она, как всегда, разодета в пух и прах — в буквальном смысле слова.

Осенние медляки хороши тем, что их можно танцевать и в одиночку, без партнёра. Что я немедленно и делаю: не отказывать же себе в удовольствии веселиться, если рыцарь твоего сердца не спешит пригласить… Может быть, он всё же увидит, как хорошо я танцую, как зачаровывают мои движения… какая я красивая, в конце концов, и не только сегодня… Граф танцует с герцогиней и, кажется, не замечает ничего вокруг, в том числе и её.

В перерыве между танцами я иду к фуршетному столику, чтобы выпить какого-нибудь морса из лесных ягод, и краем глаза замечаю, что в дверях появился новый гость. Он ощутимо опоздал, но ему, похоже, на это наплевать. Это Хромой — вервольф. Вервольфы вообще редкие гости на наших балах: они дики, не выносят условностей и почти всегда пренебрегают этикетом — хотя допускаю, впрочем, что он вообще им неизвестен. Проще говоря: они в массе своей весьма дурно воспитаны, и представляю, как их присутствие раздражает, например, графа или герцогиню… Оборотням на балу, наверное, мало кто рад, но никто их не гонит: древнее правило велит пускать на бал всякого желающего, будь то кикимора, человек или зверь.

Хромой явился на бал человеком. В человеческом облике он рослый, плечистый мужик с развитой грудной клеткой и чётко обрисованной белой рубахой мускулатурой. Ворот рубахи на груди глубоко расстёгнут: в рваной прорези виден огромный жёлтый волчий клык на простой верёвочке. Рукава высоко закатаны, обнажая огромные грубые ручищи, тёмные от постоянного загара. Штаны на нём самые простые… А ещё он босой. Просто верх бесцеремонности, конечно, заявиться на бал в таком виде, но… что поделать, вервольф есть вервольф. Хромой раздаёт сухие короткие кивки в ответ на приветствия, с кем-то не здоровается вообще (это те, кто имел неосторожность перейти ему дорогу в уходящем году — о, он злопамятен!). Он не танцует и, приволакивая раненую ногу, направляется куда-то в дальний угол — чтобы смотреть оттуда зоркими, рысьими глазами на танцующих, словно выбирая себе жертву, и раздевать дам одним только алчущим взором.

Время бежит к полнолунию, музыка едва заметно убыстряет своё движение, а это значит, что минуты изысканностей истекают, и наступает час безудержного веселья.

А граф так меня и не пригласил… И даже не посмотрел в мою сторону.

В вальсе танцующих мимо меня нездешним ветерком пролетает будто нашёптанная кем-то мысль: «Живём один раз! Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть тоже! Решайся!»

И я решаюсь.

Не дожидаясь перерыва между танцами, направляюсь к фуршетному столику, отодвигаю наполненные бокалы в сторону и озираюсь вокруг в поисках чего-нибудь подходящего для письма… или хотя бы кого-нибудь, кто смог бы меня этим обеспечить.

Здесь действует, похоже, режим мысленного самообслуживания: передо мной на столешнице материализуется перо крупной птицы — но явно не гусиное, — чернильница как из прошлого века и лист бумаги — разумеется, пожелтевший и пахнущий кофе…

Да, все давно в курсе, что уже изобрели авторучку и даже планшет. Но Яга подчёркнуто отдаёт дань старине. Все об этом знают и не удивляются.

В отчаянии и остервенении черкаю строчки — одна другой прямолинейнее и неловче… Наконец, закончив письмо, осушаю половину бокала и невидящим взглядом смотрю на собственный почерк.

— Давай передам.

Неприятно очнувшись, поднимаю голову. Я и не видела, что к фуршетному столику прихромал вервольф и одним махом залил в себя полный до краёв бокал: по-моему, напиток из лесных ягод потихоньку забродил, а он выпил такую порцию и даже не заметил.

От него слабо несёт псиной: совсем немного, но я, сверхчуткая к запахам, это улавливаю. Это не хорошо, не плохо — просто так есть. А вообще я люблю животных.

Смотрю на него с непониманием — или старательно изображаю непонимание, чтобы уж совсем с головой себя не выдать… Хотя, думаю, к графу неравнодушна не только я одна…

— Ч-что?

— Давай отнесу малокровному твою писанину, — грубовато, но очень спокойно поясняет Хромой. — Я сумею подсунуть ему эту бумажку так, что бумажку он заметит, а меня или тебя — нет… — И совсем уж бесцеремонно добавляет: — Если, конечно, сама стесняешься.

Тихонько вздыхаю. Стесняюсь, конечно… Ещё как. И, совершенно не думая, что делаю и чем это может обернуться, отдаю Хромому сложенный вдвое листочек…

…Как он узнал, что я пишу графу? Неужели прочитал, неслышно возникнув у меня за спиной? Это так невежливо… зато он, выходит, умеет читать. Тут вдруг другая мысль оглушает меня, перебивая первую: а вдруг он умеет читать мысли? От оборотня это вполне ожидаемо. Они ведь, в самой своей сущности, звери: легко чувствуют чужое настроение, понимают по губам, глазам… Улавливают особые запахи чувств — запах страха или запах дружеского расположения… даже запахи рождения и смерти.

Я просила графа выйти в сад в час полнолуния. Не надеясь, что он придёт, выхожу-таки из дома из одной только верности своему слову — и в угоду маленькой, смутной надежде…

Осенняя ночь тиха и прохладна. Музыка бала, доносящаяся из особняка, нисколько не нарушает её покоя, ибо незаметно вплетается в саму ночь. Неласковый ветер-посвист толкает скрипучие старые деревья, и они скребут тонкими чёрными когтями твёрдое холодное небо. Небо отдаёт мелодичным звоном звёзд, сияющих меж переливами сапфирового бархата. Шум сухих листьев сыплется, напоминая дождь.

Дождя, однако, нет. Бальная ночь суха и ясна. Для бала могли бы выбрать и ночь непогоды: тогда вихри танцев кружились бы вместе с опавшей листвой в безумном хороводе.

Я здесь одна. Звуки музыки в особняке набирают темп: это значит, что веселье скоро станет совсем безудержным. Мне немного грустно, но, признаться, я и не ожидала, что граф, прочитав моё письмо, поспешит выйти в сад на встречу со мной…

Однако, похоже, я ошибалась. Ждать приходится недолго, и вот из темноты прямо на меня выдвигается высокая сумрачная фигура, заслоняя собой звёзды.

Тихо ахаю от надежды и неожиданности. Однако это не граф.

Разочарование окатывает с головы до ног струящимся холодом. Хотя этого и следовало ждать…

Передо мной стоит Хромой. Теперь у меня не остаётся никаких сомнений в том, что он прочитал моё письмо и, вместо того чтобы отдать его графу, явился сюда вместо графа сам. До чего ж дурные манеры… Вот зачем, интересно, ему понадобилось так делать?

Однако он молчит, не собираясь, по-видимому, никак объяснять своё появление здесь.

— Ты не передал моё письмо, — произношу я с упрёком. — Я ждала графа…

Вервольф отводит взгляд рысьих глаз в сторону.

— Знаю.

Краешек круглой луны показывается из глубокого кармана осенних тучек, бросая резкий луч на его небритое, по-волчьи хладнокровное лицо. Густая грива тёмных волос ложится на широкие плечи. И я вдруг замечаю, как напряглись все его могучие, огромные мускулы.

— Зачем тебе всё это? — спрашивает он, небрежно кивая косматой головой на подсвеченный тыквенным светом особняк, из которого по-прежнему несётся музыка. — Неужели и вправду интересно?

Я молчу, а он продолжает:

— Там ведь ничего настоящего нет… — И, подняв взор на медленно плывущую меж корявых ветвей луну, неожиданно произносит: — Пойдём со мной. Я покажу тебе кое-что действительно стоящее…

А ведь он прав. Мне вовсе не интересно на осеннем балу. Единственное, что меня здесь волнует, пожалуй, — это граф…

Задумавшись от слов вервольфа, я впервые внимательно изучаю его постепенно освещаемое нарастающим лунным светом мужественное, гордое, волевое лицо и отмечаю про себя, что он, пожалуй, красив — не утонченно-аристократической красотой графа, а той грубой, природной красотой, какой красивы все истинные мужчины… А глаза у него, оказывается, серые — и это почему-то меня удивляет: у волков и собак обычно карие либо жёлтые… Его обещание свежо, словно новый ветер, и мне становится любопытно, чего же такого стоящего он знает и готов со мной поделиться…

Идеально круглая, ровная, золотая луна выкатывается на сапфировый бархат, прямо в скрюченные пальцы почти оголённых деревьев, зажигается оранжево-золотистым, словно тыква-фонарь, и, отражая её свет, вспыхивают шумной позолотой оранжевые листья на чёрных деревьях.

Хромой вдруг быстро опускает голову и отскакивает назад.

— Отойди! — рычит он. — Спрячься!

Я не успеваю спросить, в чём дело, но, разумеется, понимаю всё без объяснений. Сама не заметив как, взлетаю на ветку дерева, с удивлением, но без ужаса наблюдая оттуда, как он мечется внизу, издавая рык, переходящий в хрип, как трещит белоснежная ткань его рубахи под увеличивающимися страшными мускулами, как он всё ниже опускается на четвереньки, так и не поднимая головы, чтобы не показать мне меняющегося лица…

…Наконец под деревом не остаётся никого, кроме здоровенного бурого волка, и, зловеще зыркнув на меня рысьими глазами, страшный зверь машисто скачет во тьму, приволакивая заднюю лапу.

Я осторожно спускаюсь с дерева, испытывая лёгкую досаду, и смотрю вслед убежавшему волку.