Бесплатный фрагмент - Пиковые дамы. Часть II

---

От автора

Дорогой читатель, предваряя первую часть книги, я предупреждал, что главный персонаж моего повествования во многом, если не во всём, отражает внутренний мир человека «без кожи». На самом деле это касалось не столько уже прочитанных вами произведений, сколько всей книги, и в наибольшей степени первого произведения из этой её части.

И поскольку всезнающий автор-демиург здесь уже не будет встревать в повествование со своими отвлечёнными рассуждениями, словами о будущем, то это единственное место, где я могу вас о чём-то предупредить, на что-то обратить внимание, о чём-то попросить.

Вы готовы?

По поводу болезненного погружения во внутренний мир «человека без кожи» я уже предупредил. Но помимо путешествия по лабиринту его мыслей, эмоций и чувств здесь будет возможность проникнуть в его бессознательное я. Надеюсь, что погружение в его сны, с первым из которых вы могли познакомиться ранее, позволит увидеть моего персонажа, когда он себя и свои мысли не контролирует совсем. Поможет ли это понять его лучше или покажется бессмысленным бредом, заслуживающим внимания разве что психиатра, я заранее сказать не могу. Вам виднее.

Очень надеюсь, что эти сочинения дадут пищу для размышлений о дружбе. В первой части хоть и мельком, но предстали сразу нескольких школьных друзей и самый близкий институтский друг главного персонажа этой книги, а здесь… Нет, не буду забегать вперёд и даже просить задуматься о том, как зарождается и что для нас значит дружба. Возможно, вы уже всё и так знаете.

Просить вас не рассчитывать на лёгкое развлекательное чтение тоже не надо, если вы одолели первую часть. Просить не искать развития сюжета и не читать дальше только ради того, чтобы узнать, чем всё закончится, тоже не имеет смысла. Надеюсь, что вы уже и так привыкли читать мои сочинения кусками, а не подряд, и возвращаться к чтению только тогда, когда в этом появляется внутренняя потребность или желание мысленно поспорить, чтобы доказать свою правоту.

Да и что может закончиться в этой книге, в которой большинство событий внутренние, а внешние составляют всего лишь их декорацию, меняющиеся обстоятельства жизни.

Единственное, о чём я попрошу: не верьте тем, кто станет утверждать, что так не бывает, потому что этого не может быть. Как говорила любимая болонка королевы безродному псу: «На свете нет ничего невозможного…»

Часть II. Чужая жена

Письмо

1

Стояла непривычная для московской осени жара. Повсюду в городе было душно, не хватало воздуха. Рубаха и джинсы намокли и противно липли к телу. Но совсем не от погоды и даже не от автобусной духоты всё у него внутри кипело и клокотало. Он задыхался не от этого. Плохо было у него на душе, совсем плохо. Душа металась в поисках выхода и не находила его. От безысходности она рвалась к одиночеству, полному одиночеству. Ей мешало всё, даже тело.

Его голова, казалось, вот-вот разорвётся на тысячи частей и разлетится во все стороны. Предчувствие чего-то неотвратимого и ощущение полного бессилия не давали ему дышать. Он ничего не мог сделать ни с собой, ни с этой ситуацией. Единственное, что он смог придумать, — это сбежать. Это было глупо, глупо и бессмысленно. Он сам это понимал, и от этого ему становилось ещё невыносимее, но ничего другого он не нашёл.

Он просто сбежал с работы. Ему было плевать на то, что его отсутствие могут посчитать прогулом. Ему было плевать на любые неприятности, на выговор, урезанную или снятую кварталку, на должность и зарплату, на то, что его могут уволить за это и сразу же забрать в армию. Да что там на работу — ему было плевать на весь мир, весь мир кроме… Он, не задумываясь, отдал бы всё, только бы…

За несколько минут до начала обеденного перерыва он зашёл за ней в соседнюю комнату. Она как будто ждала его или ждала возможности выйти в город, за огороженную и охраняемую территорию. Пройти проходную как в ту, так и в другую сторону можно было только за полчаса до начала работы, в обеденный перерыв и в течение полутора часов по окончании рабочего времени. Одно слово — Средьмаш, «ящик», «почтовый ящик». Улыбнувшись друг другу, но друг друга не касаясь, они вышли из её комнаты в пустой коридор, медленно молча спустились по старой прокуренной лестнице, перила которой, да впрочем и стены, были уже столько раз покрашены масляной краской, что она как будто становилась с годами всё уже и уже.

На улице пришлось пару минут постоять в тени деревьев перед проходной, дожидаясь обозначенного на их пропусках времени обеденного перерыва. Молчание становилось тягостным. Он улыбнулся и сказал какой-то пустяк. Она посмотрела ему в глаза, тоже улыбнулась и что-то ответила. Дальше слова покатились уже сами.

Спустившись из проходной по ступенькам на широкий асфальтовый тротуар, они повернули налево и пошли вдоль высокого помпезного забора. Сквозь чугунный частокол пик, похожих на древки знамён, проглядывал главный вход с четырьмя высоченными дверями и фальшивыми колоннами по бокам. Величественные знамёна и год основания на фронтоне бериевского здания их института придавали всему образу очень внушительный вид. Ни тусклого освещения в бесконечно длинных коридорах, ни почерневшего пола с выскакивающими паркетинами с улицы видно не было. Спустя тридцать пять лет после сооружения здание снаружи всё ещё казалось очень солидным.

Подземный переход под широким и оживлённым шоссе приходился посередине между двумя проходными и практически прямо напротив окон их рабочих комнат. Разговаривая ни о чём, улыбаясь и любезничая, словно и не было перед обеденным перерывом между ними никакой беседы, они перешли на противоположную сторону и не спеша двинулись вдоль одинаковых пятиэтажных домов, построенных из серого кирпича почти одновременно со зданием института для его сотрудников. Они подошли к её дому. Как можно непринуждённее он постарался попрощаться, даже не сбавляя шаг. Так же, не сбавляя своего шага, она повернула к себе во двор, чтобы перекусить и отдохнуть в обеденный перерыв у себя дома. Лишь в этот момент он остановился. На мгновение ему захотелось, как раньше, проводить её до подъезда, а то и до двери, взять её за руку, ощутить её тепло, но вдруг в голове совершенно неожиданно вспыхнула ассоциация с таким же серым кирпичным домом, точно так же расположенной справа от лестницы дверью, разве что не на втором, как теперь, а на третьем этаже.

Это было ещё из «школьной жизни», о которой он, казалось, совсем уже забыл, но давний страх и картина медленно закрываемой перед его лицом двери вдруг ожили. И тогда он побежал. Он побежал не на ближайшую автобусную остановку. Он побежал не потому, что увидел между домами поднимающийся снизу справа по узенькой улочке автобус — он не мог его видеть из-за выстроившихся в ряд серых пятиэтажек, — он просто не мог идти. Эта вспышка в памяти словно прорвала плотину, которую он и так еле удерживал, когда шёл рядом с ней, разговаривая о чём угодно (он даже и не вспомнил бы, о чём именно), но не о том, о чём в больше всего хотел бы спросить её, просить её, о чём в отчаянии хотела кричать его душа.

После того разговора с ней он не мог найти себе места. Он не мог ни сидеть, ни стоять, ни думать о чём-то другом. Он не мог ни работать, ни пойти поговорить с другом, работавшим в комнате напротив, поделиться с ним. Всё у него внутри клокотало и не давало успокоиться. И вот теперь у него уже совсем не осталось сил справляться со всем этим.

Пробегая под её окнами, он как обычно бросил было взгляд наверх — а вдруг она у окна, вдруг ищет его глазами, — но заставил себя не посмотреть, отвести взгляд. Ближе к перекрёстку он и в самом деле увидел уже выезжающий на него и начинающий поворачивать автобус. За автобусом плотным потоком шли машины, спеша выехать на оживлённую магистраль за обычно очень короткий промежуток «зеленоокого счастья».

«И здесь не везёт! Теперь ждать следующего автобуса минут сорок, если не больше», — подумал он с горечью, переводя дыхание и отчаянно глядя то на светофор, то на медленно повернувший и уже тормозящий у остановки автобус.

Когда загорелся зелёный свет, он рванул с места так, как не бегал ни в школе на значок ГТО, ни позже — студентом. Он бежал с таким отчаянием, что водитель, начавший было уже закрывать двери и трогаться с остановки, снова открыл их, даже не притормаживая на ходу. И Сергей успел запрыгнуть.

— Успел! — он мысленно улыбнулся своему маленькому успеху, так же мысленно поблагодарил добрую водительскую душу и, расслабившись, привалился спиной к закрывшейся за ним двери. И снова голова стала чужой, пустой, ватной, а мысли вернулись на мрачные рельсы: «Успел? И что? Это что-то изменит? Ну, повезло, и всё. Кто сказал, что и дальше будет везти? Наоборот, повезло здесь, значит, дальше везения не будет — закон сохранения!»

Он снова почувствовал себя совершенно беспомощным. От него теперь ничего не зависело. Он выложился, пробежал отведённый ему кусок, использовал выпавший шанс на везение, но теперь автобус может плестись медленнее черепахи, застрять надолго у железнодорожного переезда. Он везёт всех по своему маршруту, а куда и когда приедет, зависит от внешних обстоятельств, а не от желания или нужд пассажиров. Быстрее него всё равно не добежишь. Единственное, что можно сделать, это вовремя выйти, а до этого просто терпеть, терпеть, терпеть. Он и терпел, протиснувшись между пассажирами к окну на задней площадке.

Автобус и впрямь еле-еле тащился по шоссе в череде непонятно откуда посередине дня взявшихся машин, у железнодорожного моста съехал вниз, повернул направо и поплёлся по узенькой улочке, шедшей вдоль железной дороги, отгороженной от проезжей части гаражами. Новая пробка образовалась, когда автобус снова стал карабкаться наверх, чтобы уже по другому мосту переехать ту же железную дорогу. После этого он поехал чуть побыстрее, пока не миновал «пустынные земли» ещё не застроенной окраины города и не добрался до очередного «оазиса цивилизации» или, проще говоря, «спального района».

И то, что автобус едет медленно, рывками, словно нарочно утрамбовывая пассажиров, чтобы на ближайшей остановке впустить новую порцию; и то, что вокруг так много людей, громко и с нарочитой важностью обсуждающих свои пустые для него дела и проблемы; и то, что собственная рубаха давно взмокла, а время от времени приходится ощущать прикосновения чужих разгорячённых и липких от пота тел — всё его раздражало и усиливало ощущение беспомощности. Ему было плохо, казалось, что не хватает воздуха и нечем дышать. Он ехал «на автопилоте», в полубессознательном состоянии.

Каким-то чудом выскочив на нужной остановке на свежий воздух и не дожидаясь, пока автобус снова тронется, он перебежал на другую сторону и, не сбавляя шага, побежал по протоптанной через газон тропинке к своему дому. Тропинка шла прямо, не петляла между дававшими спасительную тень деревьями, но по любой тропинке бегать надо с осторожностью, тем более, когда внутри всё клокочет, в голове туман, а глаза застилает то ли пот, то ли что другое. Вот впереди сквозь тёмную зелень показалась белая торцевая стена его двенадцатиэтажного панельного дома. И в этот момент одна из веток больно хлестнула его по глазам, заставив перейти на шаг. Шагом он спустился с тропинки по крутому склону на асфальт, повернул направо, обходя угол дома и постепенно переходя на быстрый шаг, почти на бег, миновал ближайший подъезд, влетел в открытые настежь двери своего пустого подъезда, перепрыгивая через ступеньки, вскочил в словно ожидавшую его тесную кабинку пассажирского лифта и нажал кнопку с цифрой «семь». Двери закрылись, на короткое время изолировав его от внешнего мира. Лампочка под потолком противно трещала и помигивала. Он с трудом мог устоять на месте. Его трясло. Дыхание было прерывистым.

Только захлопнув за собой дверь в квартиру, «перешагнув» полутораметровый коридор в расположенную напротив входной двери всегда открытую дверь родительской комнаты, он упал в ближайшее полосатое кресло и наконец почувствовал, что остался один. Он легонько вдохнул, выдохнул полной грудью и обмяк. Дверной выстрел словно послужил для него избавлением. Так ему показалось. Голову на какой-то краткий миг отпустило, он смог расслабиться и раствориться в кресле.

— Всё хорошо. Всё правильно! Молодец! — сказал он вслух сам себе. И тут же собственные сомнения начали снова терзать и изводить его:

— Что же ты делаешь? Зачем? Опомнись!

— Так надо. Это надо! Надо! Только так!

Хорошо, когда под рукой есть телефон. Чтобы избавиться от собственных вопросов, он схватил трубку и нервно, путаясь в цифрах, сбиваясь и начиная заново, набрал номер:

— Андрей? Да, это я. Слушай, у меня к тебе просьба. Зайди напротив, да не ко мне — к ней, минут через двадцать, пожалуйста. Она к тому времени, наверно, уже вернётся с обеда. Посмотри, как она там? Ну да… Да, просто поболтать. Да, о чём хочешь, о чём угодно. Просто посмотри, как она, ладно? Ну, придумай что-нибудь! Без разницы! Что в голову придёт. Правильно, молодец… Я ей что-то вроде ультиматума поставил. Да, да. Решился. Поставил вопрос ребром. Пока она в командировке будет, пусть подумает… Да, да, да, она в этот понедельник улетает… Ладно, Андрюш, спасибо, спасибо тебе… Хорошо… Потом, всё потом… Что? Отзвонишь? Ну, хорошо. Спасибо. Буду ждать. Пока!

Он успокоился. Или устал. Всё замерло, и время остановилось. На душе и в голове стало абсолютно пусто. Ничего — только пустота и усталость. И никаких вопросов, никаких сомнений. Похоже, надо просто всё время чем-нибудь заниматься, чтобы заглушить собственные сомнения.

Хорошо, что была такая необычно жаркая осень и, войдя в квартиру, не нужно было раздеваться, а достаточно просто сбросить обувь у двери. Он вспомнил про обувь, как про ещё один повод подумать о чём-то другом. Надо помыть. Он подумал, что было бы неплохо открыть настежь дверь на лоджию, но решил, что надо сначала заняться обувью. Как же трудно вставать с кресла!

Так и не встав с кресла, он поднял только глаза и прошёлся взглядом по комнате, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, что помогло бы вернуть нормальное состояние. Комната была почти квадратной и обставлена гарнитуром из тёмного полированного дерева. В углу рядом с дверью стоял журнальный столик, а по бокам от него два одинаковых кресла, в одном из которых и находилось его тело в полностью расслабленном и почти невесомом состоянии. Напротив, вдоль противоположной стены, стоял трёхстворчатый гардероб, на котором стояли хрустальные часы и горшок с густыми свисающими растениями. Почти вплотную к нему стоял диван, над которым на стене висел тёмно-бордовый расписной ковёр. Вот и вся стена, если не считать смотрящейся инородным телом светлой тумбы с ножной швейной машинкой. Две трети другой стены занимало окно и дверь на лоджию. Слева от двери в единственном действительно стенном проёме стояла бельевая тумба, на которой чуть наискосок расположился телевизор. Посередине третьей стены находился сервант со всякими вазочками наверху. С одной стороны, между ним и телевизором, стоял один из гарнитурных стульев, обитый тканью с красно-белыми полосами, а с другой — как раз и было одно из двух кресел, в котором он сидел. Посередине комнаты стоял обеденный стол с четырьмя задвинутыми под него стульями. Вот и вся «родительская» комната. Как же трудно встать с кресла, но надо, надо. Надо вставать. Надо вымыть обувь.

Он поднялся из кресла, шагнул в коридор и поднял с пола свои ботинки. Коридор? Разве это коридор? Два шага от двери в одну сторону и слева кухня, а прямо — ванная комната. Два, если не полтора шага в противоположную сторону — его комната. Ну какой же это коридор? На старой квартире он в детстве мог по коридору на велосипеде кататься, а она тоже была двухкомнатная, хоть и коммунальная. Он вообще с некоторой ностальгией иногда вспоминал старую коммуналку, а иной раз она ему даже снилась.

Вымыв обувь, а потом с мылом и руки, он сделал воду горячей, насколько мог вытерпеть, и умыл лицо, а потом, пытаясь привести себя в порядок, умылся ледяной водой. Обувь он оставил на половой тряпке у входной двери и зашёл в свою комнату. В отличие от квадратной родительской комнаты, его комната была вытянутой, и почти всю дальнюю стену, справа от входа, занимало окно. Поэтому, не считая письменного стола, стоявшего у окна, почти вся мебель стояла вдоль двух стен, что делало комнату ещё уже. Чтобы на что-то отвлечься и не пускать тревожные мысли в голову, он начал медленно возиться с пластинками, не имея ни малейшего представления, что именно ищет, но невольно выбирая что-нибудь «потяжелее». Наконец ему показалось, что он нашёл что-то подходящее для своего состояния. Включил проигрыватель на полную громкость и уселся на диван напротив. Сгустившаяся было тишина взорвалась первыми аккордами тяжёлого рока, не дав шанса никаким вопросам снова появиться в его голове. Колонки надрывались. Музыка хлёстко била по ушам, под дых. Он, казалось, всем телом воспринимал эти удары, но не противился, не уклонялся — он жадно ловил их. Можно было подумать, что он избивал сам себя.

Удары следовали один за другим, то бешено взвинчивая, то чуть ослабляя ритм. Он потерял им счёт, потерял счёт времени. Мозг его тщетно пытался повторить каждый услышанный звук, следуя одновременно вверх за соло-гитарой, тут же отвечая басами, ударными и растекаясь по низким, почти органным звукам клавишных. При этом мышцы его напрягались в соответствии с темпом музыки, словно пытались противостоять каждому звуковому удару. Наконец пришла спасительная усталость. Он устал, обмяк и больше уже ничего не чувствовал и не слышал — ни голос разума, ни голос совести, ни ещё не закончившейся музыки.

Все его чувства словно отключились. Осталось только зрение, да и то какое-то расплывчатое, словно незаметно подошли лёгкие сумерки. Глаза видели просто мягкий свет и расплывчатые силуэты стоявшей напротив мебели. Используемый в качестве книжного шкафа сервант, вазочка, роза… Роза — увидев её, он сразу уловил её запах, а вместе с ним вспомнил и запах знакомых чёрных волос. И тут же не вспомнил, а казалось, снова ощутил тепло её рук в своих ладонях…

Всё, от чего он так глупо и бессмысленно убегал, снова вернулось. Её образ снова стоял перед глазами, наполнял всё вокруг, заполнял его самого изнутри и не давал думать ни о чём другом.

С тех пор как появилась в его жизни, она стала занимать всё больше и больше места в его внутреннем мире. Сначала он просто хотел показать ей «свой мир», мир своих друзей — институтских и школьных, мир своих увлечений и интересов. Она так легко «вписывалась» повсюду, что он полагал, будто и сам он со своими друзьями и интересами тоже стал органичной частью её мира. Он радовался, что она своим присутствием оживила, раскрасила и расширила мир, в котором он жил и которым, вообще говоря, был до встречи с ней вполне доволен.

Он сам не заметил, как так вышло, что различные его увлечения, редкие встречи с друзьями детства, одноклассниками постепенно отошли на задний план. Она сама стала его миром — и внутренним, и внешним, — всем миром. Он уже просто не мог представить себе то время, когда её не было в его жизни. Этого просто не было, не было никогда.

Он не мог представить никакую другую девушку здесь, в этой комнате, в этом доме. Он вдруг почувствовал, что, вопреки всему, даже сейчас желает её куда сильнее, чем мог бы себе представить. Но это не было вожделением и не было жаждой обладания. Он просто хотел быть рядом с ней, чувствовать, что она здесь, рядом, и молча смотреть даже не на неё, а на игру света в камине, изредка поднося к губам рюмку с мягким голландским ликёром и вдыхая лёгкие остатки запаха ароматического табака, который он обычно курил незадолго до её прихода.

Здесь, дома, он мог, не стесняясь и не скрываясь от посторонних глаз, любоваться ей, изучать её и постоянно открывать для себя что-то новое, причём не только в ней, но и в себе самом. Перехватить её взгляд, поймать его на себе, увидеть улыбку, услышать звуки её голоса… Понять вдруг, как озарение, что слова и взгляды содержат в себе какую-то особую тайну очарования… Неожиданно открыть для себя, что можно испытывать истинное наслаждение, даже не прикасаясь к тому, кого любишь…

Ещё вчера всё это было, ещё вчера он чувствовал себя самым счастливым на свете. Комната ещё помнила и это ощущение счастья, и трепетный огонь свечи, и мягкую музыку, звучавшую только для них двоих. Но почему-то ни вчера, ни во время предшествующей встречи здесь, у себя дома, он не мог сказать ей самого главного, что любит её. Он считал, что эти слова достаточно сказать однажды и не стоит повторять их, как бы этого ни хотелось. Он ведь признался ей раньше… Он ведь не один раз уже спрашивал её, вышла бы она за него замуж. Эти слова, признания и предложения постоянно вертелись у него в голове, переполняли его, просились наружу, мысленно он столько раз об этом с ней говорил, но не мог ничего с собой поделать и произнести ещё хотя бы раз. Ему казалось, что его глаза и так говорили вместо уст, что любые его слова были и без того пропитаны его любовью.

Если бы она ответила, если бы она только намекнула, он бы мог, не переставая, говорить, как любит её. Без её ответа, до её ответа и тем более в «своих стенах» любые слова о любви казались ему не только излишними (разве он не сказал ей, разве может она этого не видеть?!), но и непорядочными, словно он заманил к себе девушку и, воспользовавшись ситуацией, начал к ней приставать с чем-нибудь неприличным. Повторное признание казалось ему самому требованием немедленного ответа, могло обидеть или отпугнуть её, разрушить то хрупкое и волнующее очарование и ощущение счастья, которое наполняло всё вокруг при её появлении здесь.

Сергей не хотел терять этого пьянящего ощущения, каким-то непостижимым образом сочетающегося с осознанием чистоты и свободы. Он действительно чувствовал свою любовь чистой и свободной. Его любовь была свободна, в том числе и от вожделения, желания непременно обладать. Разве можно обладать бездонным небом, солнцем, снежными вершинами гор, обрывистым утёсом у быстрой горной реки? Разве нужно обладать египетскими пирамидами, Эйфелевой башней, Джокондой, чтобы любить их? Откуда и когда произошла в сознании людей эта подмена, зачем? Ему было достаточно, что он изредка имел возможность прикоснуться к её душе, мог почувствовать её. Это ощущение останется с ним навсегда. Независимо от того, что будет потом с ним, с ней, эти мгновения будут жить в нём до последнего дыхания, а может быть, и после…

Можно ли это назвать любовью?

А что такое любовь?

Каждый хоть раз в жизни испытывал что-то, что он сам считал любовью, но разве кто-нибудь знает, что такое любовь, может это объяснить? Как объяснить слепому, что такое свет? Как объяснить неверующему, что такое Бог?

Есть ли, существует ли вообще какое-то универсальное объяснение, определение любви?

Единственное, с чем, наверное, могли бы согласиться все, это то, что любовь есть. Если присмотреться, то легко увидеть, что она всюду, она наполняет всё вокруг. Она изначально есть в каждом из нас, только надо её в себе пробудить. И что удивительно, разбудить её в себе способны только мы сами, а не кто-то другой.

Почему люди этого не делают?

Быть может, одних удерживает страх, ибо люди верят, что вечной любви не бывает — она разрушает себя сама. В глубине души люди понимают, что за этим последует возрождение и новая любовь, но страх потери для многих оказывается сильнее. Точно так же люди отказываются завести дома котёнка, поскольку его век короче нашего и рано или поздно наступит горький час последнего расставания. По той же причине некоторые до последней возможности избегают и любви.

Но к Сергею-то это не относится! Он уже влюбился. Он знает, что уже любит, и безмерно благодарен судьбе за то, что она подарила ему эту встречу. Он счастлив тем, что любовь проснулась и впервые раскрылась в нём на такую глубину, как никогда прежде. Но это прекрасное и поистине великое чувство обретает смысл только тогда, когда нам есть с кем поделиться им. А поделиться своей любовью, дарить её полностью и открыто, как ему бы хотелось, он не мог…

Неожиданно для самого себя Сергей вдруг вспомнил один из откровенных разговоров с Андреем. Они тогда, как обычно, по дороге из столовой пошли сделать кружок по четвёртому закольцованному этажу главного здания, прежде чем подняться на свой пятый этаж, перегороженный помещениями библиотеки. Андрей тогда с подначкой сказал ему:

— Серёга, признайся, а ты бы сбежал, наверное, если бы к тебе подошла девушка и сама сказала, что любит тебя, хочет стать твоей женой?

Тогда вопрос застал его врасплох и показался Сергею настолько нелепым, что он в ответ моментально возмутился и отрицательно затряс головой, мол, что за глупость!

А теперь почти сразу же в памяти вспыхнуло прошлое, о котором он совершенно точно никогда не рассказывал Андрею. Это была совсем другая жизнь, которая уже давно и, казалось, бесследно ушла. Школа, восьмой и девятый классы — тогда он был влюблён в девчонку из своего двора. Он первый раз в жизни ощутил в себе это новое нечто и считал дни, когда не видел её, потерянными днями своей жизни. Он мог бросить играть в футбол, в настольный теннис — любую игру, любое занятие, когда она одна или с подружками появлялась во дворе. В летние каникулы они до темноты сидели на лавочке во дворе и просто о чём-то разговаривали или молчали. С началом учебного года он один или вместе со своим лучшим другом по утрам дожидался её у подъезда и провожал до её школы, а потом стремглав летел в свою, чтобы после уроков снова оказаться во дворе в надежде увидеть её.

А потом ему стало казаться, что ей больше нравится его друг, и, закончив девятый класс, он решил, что должен отойти в сторону и не мешать им и их счастью. На каникулах он познакомился с девчонкой из параллельного класса и… влюбился в неё. Они вместе мечтали о том, как перед всей школой станцуют вальс на выпускном вечере, но уже в конце сентября она выставила его за дверь и закрыла её, глядя в его умоляющие глаза. До конца учебного года, до выпускного вечера он ещё надеялся на какое-то чудо, но чуда не произошло. Выпускные, а потом вступительные экзамены — всё заставило его думать совсем о другом. Да и жизнь сама тогда представлялась ему куда проще: если твои чувства не находят ответа, то и чувства твои ничего не стоят. Раз ты ей не нужен, значит, надо забыть и о своих чувствах, и о ней, не мешать ей жить, оставить в покое. Он ведь смог до этого уйти в сторону, когда увидел, что девчонке из его двора интереснее, приятнее, веселее и легче с его другом.

Но только так получилось, что через полгода или год он от кого-то услышал, где теперь живёт эта самая девочка, переехавшая, как и он сам, из пошедшего под реконструкцию старого дома. Он услышал и к удивлению для себя самого обрадовался. Он обрадовался тому, что всколыхнулось у него внутри и обдало теплом от одного упоминания её имени. Ему захотелось увидеть её снова. Он не знал ни номера дома, ни названия улицы, а только этаж, номер квартиры и то, что это новый дом где-то за метро «Аэропорт». И он бросился искать, нашёл этот дом и нашёл её, стал приезжать в гости. Он приезжал не так чтобы часто, но всегда с радостью и удовольствием. Она ещё только заканчивала десятый класс, и чтобы не быть слишком назойливым и не мешать ей, они дополняли свои редкие встречи письмами.

С самого начала Сергей не хотел и не пытался ничего скрывать и никого обманывать. Он рассказал ей, почему пытался забыть о ней, рассказал, как влюбился в другую после первого в своей жизни поцелуя, рассказал о том, что всё закончилось очень быстро, потому что с ним встречались только ради того, чтобы забыть другого парня. Он искренне радовался тому, что нашёл её вновь, что она тоже этому рада, что она его понимает.

Но вернуть всё назад оказалось уже невозможно. Между ними теперь невидимо стояли ещё двое. Невидимо для неё, но совершенно осязаемо для него. Сначала, правда, обрадовавшись новой встрече, он тоже этого не замечал, но позже стал всё чаще вспоминать о своём друге, погибшем неожиданно, совершенно нелепо и глупо, и всё чаще думать о том, как его поведение выглядит по отношению к нему. А позже он заметил, что невольно постоянно сравнивает двух девчат и с каждой новой встречей совершенно неожиданно для себя всё больше и больше вспоминает о своей однокласснице. По письмам, взглядам, тем пластинкам, которые эта девочка подбирала к каждому его приезду, песням, которые она ставила «для него», Сергей понял, что она влюбилась в него, и — сбежал. Сбежал, надеясь, что ещё не слишком поздно. Сбежал, чтобы не обманывать дальше ни её, ни себя.

Он не хотел обманывать, он не хотел никому сделать плохо, но вдруг поймал себя на подозрении, что встречается с одной только для того, чтобы заполнить пустоту и забыть другую. Он не хотел этого и даже не думал об этом, когда её искал, но выходило, что всё именно так. Он знал, что это на самом деле не так, что это неправда, что так может только казаться со стороны, но его знание и внутренняя убеждённость ничего не меняли. И по отношению к другу, даже умершему, это тоже было как-то нечестно, как будто он воспользовался его смертью. Ведь именно с другом, а не с ним ей было легче, веселее и интереснее. Тогда, в старом дворе, когда все они были вместе, когда его лучший друг ещё был жив, не видел он с её стороны никаких чувств к себе, кроме детской дружбы. Откуда что могло у неё появиться за это время, тем более что эти прошедшие без малого два года они не виделись, никак не общались и, казалось, навсегда потеряли друг друга из вида? Это у неё просто боль утраты, необходимость найти какое-то утешение от потери, а он, Серёжка, просто подвернулся рядом. Она сама этого просто ещё не понимает, принимает за нарождающееся чувство, а ему грех этим пользоваться. Это было бы подло. И Сергей сбежал. Он перестал ездить к ней домой, а потом написал ей неправду, полагая, что этим сделает лучше, написал ей, что не любит её…

Но ведь Андрей ничего этого не знал и не мог об этом знать! В школе у Сергея был совсем другой «поверенный» во все его личные дела, да и это «бегство» случилось уже после школы, когда школьные друзья уже начали отдаляться, а новых ещё не было. Сергей об этом никому

не рассказывал, ни с кем не делился. Это было одним из тех поступков, которые всякий раз вызывали в нём сомнения и сожаление, которые он осуждал в себе самом, которым искал оправдания и о которых старался не вспоминать, потому что даже и теперь не знал, как надо было поступить, как было бы лучше, правильно.

Вопрос Андрея своей ясностью и простотой попал в самое больное место Сергея, и тот попытался отшутиться:

— Почему? Почему сбежал бы? Это зависит от девушки…

— Нет, это именно от тебя зависит. Ты бы не смог смириться с тем, что она тебя выбрала, а не ты её.

— Почему ты так думаешь?

— Ты хочешь всегда сам принимать решения. Ну, признайся честно, ты же считаешь себя «правильным», лучше, чище, безгрешнее других? Разве нет? Ты же веришь, что ты — один ты — способен принимать правильные решения. Нет, не так?

Сергей не нашёл что на это ответить. Он удивился такой логике и не мог понять, почему его самый близкий друг так о нём думает, что здесь причина и что следствие. Внутренне ему хотелось дерзко ответить: «Да, считаю! Я действительно считаю, что в чём-то лучше других, для которых нормой стало то, что ещё недавно считалось неприличным и аморальным, для кого моральный кодекс строителя коммунизма не имеет ничего общего с реальной жизнью». Но он не смог этого сказать, а других слов не нашёл. Он просто промолчал в ответ, лишь пробурчав что-то нечленораздельное в знак несогласия.

Почему теперь ему вспомнился этот разговор? Потому ли, что он снова остро почувствовал, насколько любовь неуправляема, что она обладает неудержимой силой, способна пройти через время и любые обстоятельства, как вода, как бурная горная река? Бросаясь с головой в её бурлящий поток, надо заранее быть готовым отречься от всего, включая собственные привычки, интерес, принципы и даже саму способность принимать решения. Может, именно в этом и дело? Может, именно в этом кроется истинная причина всех его сомнений? Готов ли он, Сергей, к этому?

Сергей действительно хотел бы всегда держать под контролем каждый свой шаг. Он был уверен, что так и надо, и только в этом случае можно отвечать за свои решения и их последствия. Но теперь он чувствовал, что ещё шаг, и любовь уже полностью начнёт диктовать ему свою волю, а он потеряет последний контроль над собой и своими поступками. Он не боялся за себя. Он даже мечтал об этом. Он с радостью отдался бы этому чувству полностью, до конца, до самой последней капли, если бы не одно «но»… Ему нужно было знать, видеть, просто чувствовать или ощущать, что его тоже любят, что в него верят, ему доверяют. А такой уверенности у него не было. И это порождало сомнение в том, что он «тот самый», тот «единственный», который нужен ей и её сыну для счастья. А их счастьем он рисковать не мог. Он мог только надеяться и ждать, что увидит, разглядит, почувствует какой-то знак, который развеет его сомнения и опасения, позволит «отключить» самоконтроль и броситься с головой в поток бушующих внутри чувств.

Иногда сомнения сменялись растерянностью. Сергей чувствовал себя шестиклассником, оказавшимся на вступительном экзамене в институте. Ему нужно было решить задачу, а решения он не видел. Ему казалось, что и условия даны не полностью, и вопрос распадается на несколько совершенно разных. Его одолевали сомнения: есть ли вообще у задачи решение, единственное ли? Он раз за разом копался в своей памяти, пытаясь лучше разобраться в условиях и исходных данных, понять и точнее сформулировать вопрос или вопросы. Он чувствовал, что ему не хватает знаний и опыта, не видит способов решения задачи, не понимал, где и как может что-то ещё узнать. Чем дольше он копался в памяти и безуспешно пытался найти решение, тем больше у него в голове всё перепутывалось, сплетаясь в тугой узел. Гордиев узел? Неужели только такое решение и существует?

2

— Зачем? Зачем же ты всё это делаешь? Гераклом себя возомнил? Но тот, разрубив узел, решил проблему, а ты разрушаешь то, что между вами есть. Зачем ты всё рушишь? — проклятые сомнения воспользовались Серёжкиным бездействием, его слабостью и снова не давали покоя. — Ну и что? Чего ты добился? Разрушил всё и доволен? Ну и как ты себе в роли Конана-разрушителя? Нравишься?

— Что я разрушил? Я пытаюсь построить. Для себя, для неё — неважно! Ещё неизвестно… — попытался он возразить сам себе.

— Что-то не чувствуется уверенности и даже надежды. Конан, ты где? Ау! Ну, будь же откровенен хотя бы с самим собой. Что тебе ещё неизвестно? Думаешь, через неделю она приедет и что-то изменится? Ты всерьёз считаешь, что она всю неделю только и будет что думать над твоим «ультиматумом»? Искать решение или ответ для тебя? Ты же сам знаешь, что ничего не изменится.

— Теперь не может не измениться.

— Не даст она тебе никакого ответа.

— Не даст, не изменится — тогда буду менять сам. А если даст? Ведь есть же шанс!

— Шанс? Если? Ну-ну. И что же ты надеешься от неё услышать? Только себя-то не обманывай. К какому ответу ты подтолкнул её сегодня, если и подтолкнул? Подумал бы вообще своей головой, к чему ты мог её сегодня подтолкнуть. Она ведь в командировку едет, и не одна, а с коллегой. Симпатичный, галантный, да и возраст около сорока — мужчина в самом расцвете. Купит бутылочку шампанского, конфеты, зайдёт к ней после работы в номер просто поболтать, приятно провести вечер… И это при том, что ты, на кого она, может быть, и надеялась, оттолкнул её от себя…

— Вздор! Никого я сегодня не отталкивал. В худшем случае, для меня в худшем, ответит мне отказом, когда вернётся. Зато примет хоть какое-то решение. Что ей мешает сказать «нет»?

— Ну и дурак же ты! Она же столько раз могла бы уже это сделать. Но она не хочет, а другого ответа не может дать. Пока не может. Ты думаешь, это тебе сложно? А ей каково? Не делай вид, что ты этого не понимаешь.

— Но ведь не может это продолжаться вечно? С каждым днём я люблю её всё больше и больше…

— Ну и что? Ты боишься? Ты боишься любить?

— Чего мне бояться? Просто так ведь нельзя!

— Как нельзя? Что именно нельзя? Кому нельзя? Ей или тебе? Любить нельзя?

— Любить? Любить-то можно. Но она же замужем! Разве можно любить замужнюю женщину?

— А она-то здесь при чём? Мало ли сколько людей может по ней сохнуть. Разве это её проблемы или её вина? Тут в тебе дело. Это же ты её любишь, если любишь. А ты можешь заставить сердце не любить только из-за того, что она замужем? Это в любом случае твой выбор — тебе и решать. Если считаешь, что нельзя, — не люби. В чём вопрос? Но только это именно твои проблемы, только твои. Сам их и решай. Чего тут тогда у неё спрашивать? Тебе её «разрешение любить» нужно или что?

— А ей? Разве ей так можно?

— Как «так»?

— Быть замужем, но не иметь семьи? Жить вроде с мужем, но врозь? У неё же сын растёт!

— Ну а ты-то здесь при чём? Какое отношение ты имеешь к её сыну? А к ней самой? Кто ты ей, им? Любишь её — люби на здоровье. А судить тебе никто права не давал. Сказал ей, что любишь, — сказал. Предложил выйти за тебя замуж — предложил. Что ты ещё можешь сделать?

— Но ведь она мне так и не ответила ни да ни нет. Что мне сделать, чтобы она ответила? Ждать? Сколько можно ждать?

— Ждать нужно столько, сколько нужно. Торопить глупо. Нельзя торопить. Но если тебе не терпится, придумай что-нибудь, только не очередную глупость.

— Очередную глупость? Какую глупость? Например?

— А что, ты их мало наделал? Самому на память ничего не приходит? Ну?

— Наверное, было глупо просить у неё разрешения на руках донести её по лестнице на седьмой этаж…

— А почему не сразу на седьмое небо?

— …донести её на руках к себе домой, чтобы она, если донесу, если смогу, сразу у порога дала мне ответ — любой, но только ответ.

— И ты думаешь, что донёс бы? Да ты бы и не смог! Только представь, как тебе было бы неловко перед ней, если бы ты её выпустил из рук или она, глядя на то, как ты задыхаешься и обливаешься потом, попросила бы опустить её?

— Донёс бы! На одних зубах. Умер бы, но донёс. Да я бы пока нёс, всё понял: хочет она, чтобы донёс её, или нет. А нет… Так, может, и успокоился бы тогда. И её бы больше не спрашивал… А может, прийти к ней домой и при родителях, даже при муже, если вдруг окажется дома, при всех официально ещё раз сделать ей предложение? Может, хоть тогда она ответит или да, или нет?

— При всех? Домой? Что-то ты уж больно решительный. Надолго ли? Подумал бы о том, в какое положение ты её поставишь? Что о ней подумают родители? Что при этом скажет муж? Потом, сколько ни говори, уже никому ничего не докажешь. Ты же не знаешь её ответа. А если она готова сказать «нет», но тебя, дурака, жалеет, как она будет потом смотреть в глаза мужу, что объяснять родителям? Никто никогда не поверит, что между вами ничего не было, если ты так беспардонно заявишься к ней домой.

— Что значит ничего не было?

— А что было? Только ты не путай свои личные чувства, ощущения и переживания с чем-то другим.

— Ну как же ничего? Ведь есть!

— Что есть? Что между вами есть?

— Есть же какая-то духовная связь.

— Какая-какая связь? А ты хоть сам-то в этом абсолютно уверен? Ты не принимаешь желаемое за действительное?

— Но я же чувствую! Я же вижу!

— Что ты видишь? Что человек к тебе хорошо относится? Ну, может, чуть лучше, чем к другим. А может, и нет. Откуда ты знаешь, как она относится и как ведёт себя в другой компании? А ты что себе вообразил?

— Но разве я не нравлюсь ей?

— А если и нравишься? Кто сказал, что ты один такой? Ты знаешь, сколько таких, кто ей нравится?

— Другие меня не интересуют. Но если она ко мне хорошо относится, если я ей нравлюсь, разве это не значит, что между нами что-то есть?

— Только не надо опять про «духовную связь».

— Я просто не знаю, как по-другому это назвать. Может, душевная связь…

— Ты бы лучше вообще воздержался от слова «связь».

— А что в этом такого?

— Да то, что это только для тебя духовная связь так много значит. Только для тебя она более важна, чем любая другая.

— Но я же не отрицаю, я же не говорю, что она исключает всё остальное, просто без неё…

— Ну вот теперь-то ты сам хотя бы понял?

— Что?

— Да то, что для всех людей связь между мужчиной и женщиной подразумевает совсем не то, о чём говоришь ты?

— Извратить и опошлить можно всё!

— Да не опошлить, не извратить. Ты как Огурцов: «Это не я иду против течения, это течение идёт против меня».

— Между нами никогда не было ничего постыдного, ничего пошлого, ничего грязного. Я могу повторить это сколько угодно раз перед кем угодно. И я не вижу ничего «такого» в своих словах. Но я не могу сказать, что между нами ничего не было и нет. Мы же не безразличны друг другу, я же вижу это!

— И ты считаешь, этого достаточно?

— Для чего?

— Чтобы выйти за тебя замуж, чтобы ты мог так беспардонно заявиться к ней домой и сделать предложение. Ну чего ты этим можешь добиться? Рассчитываешь на дешёвый театральный эффект?

— Нет, просто тогда она будет вынуждена ответить.

— А разве кому-нибудь нравится, когда его вынуждают? Ты же ей «руки выкручиваешь». Тут и трёх раз давать не надо, чтобы догадаться, что она тебе в таком случае ответит. Да и зачем отвечать — она просто обругает тебя да выставит за дверь. Ты же сам знаешь, что она не поддаётся чужому влиянию, и как бы ни складывалась ситуация, она идёт своим путём и действует в соответствии с собственными представлениями о жизни. Она очень рассудительна, хоть и внешне выглядит всегда весёлой и лёгкой на подъём.

— Так что же мне делать?

— Думай! У тебя самого есть время до её возвращения из командировки. Неделя. Достаточно, чтобы подумать и решить, как ты будешь себя вести, когда она вернётся и ничего тебе так и не ответит.

Сергей испугался, что всё может снова оказаться напрасным — и его просьба подумать в командировке и дать ему ответ по возвращении, и слова, которые он с трудом заставил себя произнести, о том, что он больше не сможет вести себя с ней, как прежде, пока она так ничего и не решит и не даст ему никакого ответа. Он вдруг очень остро почувствовал, что всё это может быть напрасно. Он только сам себя загонит в угол, но не добьётся от неё никакого ответа, пока она сама не сможет или не захочет его дать. Только теперь шансов получить от неё ответ, и тем более положительный ответ, у него с каждым днём будет всё меньше и меньше.

Он никак не мог понять, почему так трудно ответить на его вопрос? Он чувствовал, что натолкнулся на какую-то стену. Она как будто не хочет отвечать. Она хочет, чтобы он сам что-то понял, что-то очень важное и простое, но ему пока недоступное, а он этого понять не может. Сергея охватила бешеная злость на себя самого, которая, мгновенно вспыхнув, так же быстро сменилась полной растерянностью и ощущением собственного бессилия.

— А если она опять уйдёт от ответа? — спросил он сам себя. — Если она просто ничего «не заметит»?

— А ты в этом сомневаешься?

— Неужели всё останется по-прежнему?

— А если именно этого она и хочет? Если сейчас именно это ей и нужно?

— Но как такое может быть? Как ей это может быть нужно?! Это же неправильно!

— Детский сад, ясельная группа! Правильно — неправильно! Тебе сколько лет? Ты где живёшь? Открой глаза! Ты, что ли, весь из себя «правильный»? На себя посмотри!

— При чём здесь я?! У меня не получается, но я же пытаюсь что-то с собой сделать, стремлюсь к этому… Да не во мне дело! Разве человеческая слабость может зачеркнуть, отменить стремление жить правильно, стремление к идеалу? Да, у меня не получается жить так, как я бы хотел, но это же не значит, что не надо стремиться к правильной жизни, к лучшему!

— Ну и пытайся на здоровье. Но она-то здесь при чём? Можешь измываться над собой, если тебе это нравится, но кто тебе дал право других заставлять жить по-твоему?

— Не по-моему, а правильно. И никого я не заставляю.

— А что же ты делаешь? Ты же ей ставишь какие-то условия, хочешь, чтобы она соответствовала твоим «правильным» представлениям. Не обязательно при этом применять физическое насилие. Ты делаешь то же самое своими требованиями и бессмысленным ультиматумом.

— Я что, заставляю или требую от неё выйти за меня замуж?

— Ты требуешь от неё ответа.

— Я не требую, я прошу её принять решение и ответить мне.

— Ты просил, пока спрашивал и ждал. А теперь ты поставил её перед выбором «или-или».

— Но ведь я и теперь буду ждать её ответа. Просто… Я всего-навсего не буду ей мешать. Мне нужен её ответ! Любой.

— Любой?

— Конечно, я надеюсь и жду положительного ответа, но я готов принять любой её ответ. Лишь бы только она что-то решила. И я буду ждать его. Я просто дал ей понять, что нельзя бесконечно тянуть с решением. Неправильно, плохо это.

— Плохо? Кому из вас плохо? Тебе? Это тебе больше невмоготу? Ты уверен, что дальше так нельзя? Твёрдо уверен? Подумай ещё раз, что для тебя важнее: поступить «правильно» («правильно» по-твоему!) или добиться счастья? Неужели не стоит попытаться ещё?

— Но для меня же это неразделимо! Я не смогу быть счастливым, если сделаю что-то такое, за что сам себя буду осуждать, считать подлецом. Я не могу что-то осуждать, какое-то поведение, какие-то поступки, и прощать это самому себе.

— А ты везде и всегда поступаешь только правильно? Тебе совсем не в чем себя упрекнуть?

— Я и не говорю, что я безгрешен…

— А уж если что-то позволяешь себе, то не смей это осуждать у других, разве не так?

— Но мы же не в одиночестве живём, а в обществе. Здесь не может быть вседозволенности. Есть просто недопустимые вещи.

— А ты что, Господь Бог, чтобы следить за всеобщей нравственностью или устанавливать какие-то законы?

— Я далеко не Бог и не могу сделать всех счастливыми, как не могу сделать всех людей нравственными. Но если я могу сделать так, чтобы хотя бы одним неправильным, безнравственным поступком было меньше, — моим собственным поступком, — то я это сделаю!

— Это твоё право. Это твой выбор. Сказал — делай! Или ты слаб и для этого своего «правильного» решения? Тогда не тяни, а то передумаешь. Садись, пока ты такой решительный, и пиши, раз уж тебе так хочется быть «правильным». Приедет — передашь ей своё письмо.

И Серёжка сел. Он торопился, боясь, что и в самом деле может найти себе тысячу оправданий и отговорок и передумать. Он не видел, не нашёл другого выхода.

Он писал, сдерживая слёзы. Перед его глазами были не пляшущие неверные буквы, а с грохотом рушащиеся собственные планы и надежды. Он слышал, как со звоном разлетается вдребезги хрупкое, так до конца и не сложившееся хрустальное счастье. Он писал, заставлял себя писать. А когда сил не оставалось и спазмы душили горло, он стискивал зубы и твердил вслух самому себе про долг и честь — свой долг и её честь.

Создано при помощи нейросети YandexART, Шедеврум

3

«Милая моя, дорогая и любимая Маришка!

Так получается, что мне одному приходится сейчас решать за нас всех.

Я ухожу. Я устал, устал от постоянной борьбы с собой. Я не только на словах, но и на самом деле считаю своё поведение недопустимым. Но я ничего не могу с собой сделать, потому что… Ты сама знаешь почему — я люблю тебя. Я устал постоянно бороться с собой и со своей любовью, но не в этом дело. Сил, чтобы терпеть неопределённость и дальше, у меня хватило бы, наверно, до конца дней. Но я не понимаю, почему нужно терпеть? Разве это нормально? Зачем терпеть и ради чего? Неужели это может кому-то принести счастье? Неужели ты счастлива?

Я чувствую себя счастливым рядом с тобой. Глупо было бы это отрицать, и я не в силах не хотеть, чтобы так оставалось всегда. Но сознание того, что счастье это лишь временное и, можно сказать, краденое, чужое, необходимость постоянно таиться, скрывать от окружающих свои чувства и выдумывать предлоги для встреч — всё это такой горечью и такой болью постоянно сидит во мне, что иногда я просто боюсь помешаться.

Неужели люди так устроены, чтобы терзать себя?

Но ещё больнее мне становится, когда я вижу, как тебе тоже бывает трудно из-за меня, и когда я думаю о твоём маленьком сыне.

Тебе трудно, я знаю. Но я не хочу быть, и мне больно сознавать себя наркотиком, который позволяет тебе на время забыть о своих проблемах, отрешиться от них и не думать, как их решать.

Я счастлив от одного сознания, что ты есть. Я счастлив, когда имею возможность видеть тебя, слышать твой голос, прикоснуться, заглянуть в глаза. Мне кажется, что и тебе в эти минуты со мной хорошо. Но когда человеку хорошо, ему больше ничего не хочется делать и что-то менять. Моё присутствие порождает твою бездеятельность. Пусть не порождает, но оно поддерживает твоё нежелание что-либо предпринимать. Понимаю, что тебе нельзя снова ошибиться. Но тебе всё-таки надо что-то делать. Ради сына. Ради будущего. И чем быстрее, тем лучше…»

Отодвинув от себя письмо, он резко встал и прошёл на кухню, заварил себе кофе, достал сигарету и начал бессмысленно разминать её пальцами. Совершенно не ощущая вкуса, он сделал один глоток, но не смог больше усидеть на месте и вернулся в комнату.

Он прочёл написанное и убедился, что получается совсем не то, что он хотел написать. Он недовольно поморщился, но не стал рвать письмо, а вновь взялся за ручку.

«…Моё предложение тебя не устраивает. Что же, тебе это действительно должно быть виднее. Но пойми и меня: видеть твоё бездействие, одной из причин которого являюсь я сам, содействовать ему, затягивать всё я просто не имею права. Если тебя не устраивает моё предложение, и ты не собираешься выходить за меня замуж, то я должен уйти сам. Это единственное и последнее, что я могу, а потому и обязан для вас сделать.

Если бы я знал, что мешает тебе принять решение и сказать мне о нём, в чём заключаются и чем вызваны твои сомнения, возможно, тогда я смог бы поступить иначе. Мне обидно и больно, что ты не до конца откровенна со мной. Я чувствую это, но не спрашиваю почему. Наверное, тебе так лучше или легче. Но в такой ситуации мне очень трудно чем-то помочь тебе и найти иной выход для нас обоих и для твоего сына. Любое другое моё решение будет попросту авантюрой. Я не могу рисковать вами. Мне просто не из чего выбирать.

Если бы у меня была твёрдая уверенность или хотя бы надежда, что рано или поздно мы будем вместе! Ты не хочешь ничего обещать и меня обнадёживать, но и не гонишь меня. Но пойми, что тогда моё дальнейшее пребывание рядом с тобой тоже невозможно. Неизбежность расставания делает всё, что я делаю, не только бессмысленным, но и безнравственным, преступным по отношению к тебе и сыну.

Я всё больше прихожу к убеждению, что даже сильная любовь, даже если она была бы взаимной, не даёт права разрушать чужую семью, встречаться с замужней женщиной. Даже если семья давно осталась лишь на бумаге, даже если это разрушение уже началось гораздо раньше и совсем не по моей вине…»

Он почувствовал, что сам не понимает, не контролирует, что пишет. Как будто рукой его водит кто-то другой, в то время как глаза ничего не видят. Ведь он всего-то хотел написать, как безумно любит её и желает ей счастья. Что ради её же будущего счастья ей нужно принять какое-то решение. Что он готов пожертвовать своим личным счастьем, лишь бы только она что-то решила, лишь бы она была счастлива. А что получается? Он с досадой бросил ручку и вернулся на кухню.

Кофе почти не остыл. Он прикурил сигарету, жадно затянулся, сделал ещё маленький глоток. Это возымело действие и вывело его из прострации. Давно томившее ощущение, что он подлец, наконец отпустило. В сознании как бы произошёл оборот. Снова появилась уверенность в собственной правоте, появились силы. Впервые после разговора с ней на работе он наконец успокоился. Он даже почувствовал удовольствие от кофе с сигаретой и теперь не торопился, растягивая его.

Чашка давно опустела, а сигарета погасла, но он всё ещё сидел у кухонного стола, уставившись глазами в золотой ободок опустевшей чашки и кофейную гущу на дне. В памяти стали всплывать их разговоры и споры о семье, о её муже. Ведь именно с них, с этих необычных разговоров, и началось их знакомство.

Он уже не мог вспомнить, где и как она обронила фразу, что «замужем, но без мужа». Это сразу его заинтриговало, ему захотелось выяснить и понять, как такое возможно. И начались их разговоры. Она рассказала, как очень рано вышла замуж, что, начав после школы и работать, и учиться на вечернем отделении, она просто «не догуляла» своё. Нет, она этого прямо не говорила, она просто рассказывала о наболевшем, о том, что её не устраивает, чем она не довольна. Она выговаривалась. А он слушал. Он сочувствовал, сопереживал, пытался как-то утешить и мягко сказать, что не всё, может быть, так уж плохо, что, может быть, не стоит быть настолько категоричной по отношению к мужу и к их браку, что он, может быть, не так плох, как она описывает. В ответ на многие упрёки и обвинения в адрес мужа он приводил примеры того, что подобная черта есть во многих, в том числе и в нём самом. Ему казалось, что откровеннее и открытие разговора просто не может быть. А они всё никак не могли наговориться.

Что она видела? У неё не было тех беззаботных и счастливых лет, полных искреннего веселья, шумных вечеринок с новыми друзьями, мимолётной влюблённости, лёгкого заигрывания, шуток. Не было у неё той счастливой и насыщенной, и в то же время беззаботной студенческой жизни, которая у других остаётся в памяти навсегда, как самая счастливая пора постепенного перехода от юности к молодости. Она сразу окунулась во взрослую жизнь. Семья, работа, учёба, ребёнок… А ведь ей, как и любой девушке, хочется, ей просто необходимо, чтобы за ней ухаживали, уделяли внимание, соперничали из-за неё. Ей хочется лёгкого флирта на грани дозволенного, ей хочется веселья, радости. Ей нужна весёлая компания, она хочет и любит быть в центре внимания. Где всё это? Где и как это взять? Конечно, она «не догуляла». Поэтому, наверное, и видит во мне того, кто может ей помочь, кто может её понять. А я? Что я ей предлагаю, о чём прошу? Вернуться обратно, в семейную жизнь, во «взрослость»? Только потому, что сам «нагулялся» и теперь хочу тихого спокойного семейного счастья? Но разве это ей сейчас нужно? Господи, какая семья?! О чём я?! Ведь у неё есть семья, уже есть! И она сыта этой семейной жизнью по горло! Почти с самого начала всё стало складываться совсем не так, как она мечтала. Муж её не понимает и ничего не хочет, ему вообще ничего не надо, он размазня и ничего не может довести до конца. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. И семейная жизнь принесла не долгожданное счастье и радость, а разочарование. Они живут врозь: он со своими родителями, она — со своими… Сергей не стал углубляться в эти опасные воспоминания, чтобы не сравнивать себя с её мужем и невольно не ставить себя на его место. Он понял, о чём надо писать, — о семье. Сергей снова вернулся к письму, не стал перечитывать его целиком, просмотрел только последний абзац и стал писать дальше.

«…Настоящая семья может быть только одна. Это гораздо важнее, чем мы часто думаем и понимаем. Её непросто найти и создать, трудно строить, но ещё тяжелее сохранить от бед и разрушения. Она не является бесплатным приложением к обручальным кольцам. Так кто же тебе дал право останавливаться на полдороге? Кто позволил тебе решить, что ребёнка можно растить без отца, что можно калечить жизнь собственному сыну?

А может быть, ещё не всё потеряно? Может быть, ты ошибаешься? Может, ещё не поздно вам обоим извлечь урок из собственных ошибок и попытаться достроить то, что ещё не до конца разрушилось? Вы же стали взрослее, мудрее, опытнее. У вас же есть сын! Неужели нельзя попробовать?

Но даже если исправлять что-либо уже поздно или невозможно, разве не обязан тот, кто ошибся или заблуждался, донести свой крест до конца? Разве не твой материнский долг сделать всё для счастья своего ребёнка и в первую очередь создать полноценную, нормальную, счастливую семью?»

4

— Ну вот, опять… Какое ты имеешь право так к ней обращаться? Что ты знаешь о её жизни, о ней самой?

— Но она ведь сама рассказывала…

— Она рассказывала только то, что хотела, чтобы ты услышал. Откуда тебе знать, что осталось недосказанного?

— Не знаю…

— Да и слышал ты не то, что она тебе говорила, а только то, что тебе слышалось.

— Это как?

— Молодая, симпатичная, приветливая — тебе ведь с самого начала хотелось ей понравиться?

— Да.

— На твою беду, она оказалась замужем. Вот ты и слушал только то, что говорило тебе о возможности её развода. Это для тебя было куда важнее, чем её действительные проблемы и то, что она тебе говорила. Если вас обоих попросить вспомнить те разговоры, то результат будет очень сильно различаться.

Сергей с запозданием сморщился и не то застонал, не то замычал, отчаянно замотав головой:

— Нет, нет, нет! Не так! Всё не так! Я же помочь ей хотел, утешить. Думал, что опять работа для «женского утешителя» появилась, как раньше. Разве я не пытался её уговорить передумать о разводе? Разве я не пытался помочь ей понять её мужа и сохранить семью? Разве не пытался объяснить, что в том, что в ней вызывало такое недовольство и неприятие, нет ничего недостойного и непоправимого, а нужно всего лишь понимание? Разве не с этого начались наши разговоры и наше знакомство?

— А ты в самом деле хотел ей, именно ей помочь, её утешить или о чём-то другом думал?

— Но разве она не должна сделать всё для счастья ребёнка и создания счастливой семьи?

— Это она тебе должна? Ты ведёшь себя, как комсомольский секретарь!

— А я и есть секретарь.

— Но ты же не на собрании и не её личное дело разбираешь.

— А я и не хочу, чтобы мне когда-нибудь пришлось это разбирать, чтобы до этого дошло.

— Так вот чего ты боишься?! Боишься, что с тебя самого спросят за «разложение семьи и аморалку»! Придётся отвечать. Боишься своё лицо потерять?

— При чём здесь лицо? При чём здесь комсомол? Это совсем другое и к Маришке отношения не имеет. За пост комсомольского секретаря я пошёл биться не ради комсомольской или партийной карьеры, чтобы теперь за неё трястись. Снимут, выгонят — да пожалуйста! Просто мне не нравится, во что на глазах превращается комсомол.

— И ты решил это исправить? А штанишки не порвёшь?

— Если и порву, то от этого не умирают. Я хотя бы попытаюсь. Да, я слаб. У меня нет организаторских способностей. Я не умею, не хочу, не люблю руководить другими людьми. Но я не могу просто смотреть, как вырождается комсомол. Я должен хотя бы попытаться что-то сделать.

— Но что ты тогда можешь?

— Достучаться до людей и повести за собой. Быть примером, которому поверят, за которым пойдут.

— Куда? Куда ты можешь повести, если сам признаёшь, что ты слаб? Далеко ли ты уйдёшь? Не разочаруешь ли тех, кто тебе поверит и за тобой пойдёт?

— Но я же буду не один. Один я слаб, но если нас много, то мы уже сила, мы уже сильнее любого из нас по отдельности. Найдутся более сильные, более смелые, более способные — они дойдут. Иногда людям нужно только правильную дорогу указать, а дальше они смогут и сами.

— А ты эту дорогу знаешь?

— Конечно! Она хорошо описана, и в Уставе, и в Конституции, в книгах, в кино. В конце концов, я могу просто быть честным комсомольцем. Пусть одним хорошим комсомольцем будет больше. Разве это плохо?

— Ну и как успехи? Все бросились за тобой строить светлое будущее?

— А зачем все? У меня никогда не было таких амбиций и желания загонять всех насильно в рай. Но те, кто ходит со мной на субботники и на соревнования, видят, какое удовольствие и радость общения приносят эти комсомольские мероприятия — не меньше, чем дискотеки или пьяные посиделки!

— А ты себя не обманываешь? Ну тебе, может быть, это и радостно, а других ты спросил?

— Но разве бы они ходили со мной, если бы им было плохо? Я же вижу их лица, их глаза во время и после соревнований и субботников.

— А ты посмотри повнимательнее, кто ходит? Просто твои друзья не хотят тебя подвести. Им тебя жалко.

— А чего меня жалеть? Я не выгляжу жалким. А если не хотят подвести, то что в этом плохого? По-моему, это очень хорошее и правильное чувство, которое можно только поощрять. Это хорошо. Я же не «воспитываю» их, не «взываю к совести», не пытаюсь «убедить» и не «грожу взысканиями». Если ходят со мной только из уважения, значит, признают, что я поступаю правильно.

— Так вот что тебя, оказывается, беспокоит? Боишься, что твой «правильный» образ потускнеет и они отвернутся от «настоящего комсомольца» за «аморальный» поступок?

— Да, ты прав: я считаю, что ухаживать за замужней женщиной неправильно и аморально.

— И ты полагаешь, что она этого не чувствует? Думаешь, что ей, да любой женщине понравится, если тот, с кем она встречается, считает эти встречи аморальными?

— Да, я ухаживаю за ней вопреки собственным убеждениям. Но она давно уже, ещё до встречи со мной, собиралась подавать на развод. Мне казалось, что я ей нравлюсь, что она согласится выйти за меня. Поэтому-то меня и убивает, что она не может теперь сказать ни да ни нет. Только вовсе не в комсомоле дело.

— А в том, что ты трус!

— Я не трус. Ни смелости мне не хватает, а мозгов. И уверенности. Я бы приехал к ней, собрал её вещи и привёз к себе, если бы она хоть намекнула, что любит или согласна выйти за меня. Если бы она была одна. Но как я могу решать за неё и за ребёнка, её ребёнка, его отца, бабушек, дедушек?

— Если бы любил, то об этом бы не думал, а взял бы всё на себя. Ты просто боишься, что она не поедет с тобой, а ты этого не переживёшь. Точнее, не переживёшь такого удара по самолюбию, не переживёшь поражения. Не переживёшь краха собственных идеалов… или иллюзий. Комса! Секретарь!

— Заткнись, урод! Люблю! Понимаешь, люблю! Не «для себя» люблю, а хочу, чтобы она была счастлива! Она и сын.

— Так что же тебе мешает?

— То и мешает! Я не волшебник. Я не могу «сделать» их счастливыми, если они этого не хотят, если они не согласны, если мой «рецепт счастья» их не устраивает. Я не знаю, нужно ли ей это, нужно ли ей «моё» счастье, нужен ли ей я? Не хочу стать для неё вторым «неудачным вариантом».

— «Не хочу» или «боюсь»?

— Не хочу ей навредить, боюсь, что это может её сломать.

— Я же говорю: самолюбивый трус!

— Какое самолюбие?! Ни в себе я не уверен и ни в своей любви. Я не знаю, не могу понять, как она ко мне относится. Я сомневаюсь в том, что мои идеалы и мои ценности значат для неё столько же, сколько и для меня. Я не сомневаюсь в том, что они правильные, но ей они могут быть не нужны. Я вижу, что ей со мной хорошо, но…

— Тебе этого мало? Тебе хочется большего? Ты хочешь большего от неё? Для себя?

— Да, хочу большего! И для себя тоже. Но тогда я смогу дать больше ей и её сыну.

— Ты мне, я тебе?

— Нет! Если исчезнут условности, мне не надо будет сдерживаться, я смогу ей дать всё, что могу. Я хочу дать ей больше. И её ответа для того хочу, чтобы можно было принять решение. Если бы она хоть раз сказала, что любит меня, хоть намекнула, что может… пусть только «может быть», но вышла бы за меня, когда оформит развод! Ну почему она не разводится, если то, что она говорит, правда, если она совсем не надеется и больше не стремится наладить заново свою жизнь с мужем?

— Потому что у неё, у них, есть сын, и у сына есть, какой бы то ни было, отец.

— Какой же это отец, если они живут врозь?

— Да как ты смеешь судить?! Что ты знаешь и понимаешь?! Вот будут свои дети, почувствуешь себя в ответе за них, тогда поймёшь.

— Но я-то кто тогда для неё?

— Ты кого спрашиваешь? Кроме неё, этого никто не знает. Да, может, и она сама пока не знает. Сам подумай. Ты-то как считаешь?

— Мы видимся каждый день на работе, ходим покурить и поговорить вдвоём, наедине, подальше ото всех. А сколько мы уже переговорили, пока она сидела в комитете комсомола? Она всегда соглашается пойти вместе со мной на дежурство в ДНД, зайти ко мне на чай…

— Это ты так считаешь! Это ты приглашаешь её по всякому поводу, то на дежурство, то на вечеринку, лишь с одной целью — как можно больше быть рядом с ней. А она? Почему ты думаешь, что она ходит «с тобой», ходит «к тебе»? Она ходит в ДНД вместо работы, она ходит на вечеринки, чтобы не быть одинокой. Ты об этом не думал? Это ты считаешь минуты перед перекуром и не можешь дождаться, когда снова заглянешь ей в глаза или прикоснёшься к её руке. Это ты сгораешь от счастья, что стоишь рядом с ней, слышишь её голос, а потом живёшь этим счастьем до следующей встречи. А она? С кем ещё она ходит покурить, ты знаешь? Ты же знаешь, что она курит больше и чаще. С кем? Только с подружками? Что вообще ты знаешь о её жизни, кроме тех двух десятиминутных перекуров, что вы проводите вместе на работе? Сколько раз её не было на месте, когда ты в заранее оговорённое время заходил за ней? Сколько раз у неё в последний момент менялись планы и она не могла пойти в дружину даже в рабочее время?

— Но ведь ей сложнее, у неё сын, она учится на вечернем, семейные проблемы, учебные…

— А у тебя просто шоры на глазах и слишком большое воображение! С чего ты вообще взял, что между вами что-то может быть, что-то есть, что между вами что-то настоящее, а не мираж?

— Но ведь она же откровенна со мной!.. Была откровенна.

— Когда-то, да и то, как со случайным попутчиком. Тебе это ничего не напоминает? Или она первая и единственная откровенничала с тобой? Ей просто надо было выговориться.

— Но мы ведь и теперь каждый день на работе встречаемся и разговариваем…

— Да мало ли, с кем ещё она каждый день встречается. И потом, кто сейчас больше говорит, она или ты?

— Теперь, наверное, я…

— То есть она уже выговорилась. Теперь ты «выговариваешься», а она идёт тебе навстречу, выслушивая и терпя твои монологи. Теперь не ты ей, а она тебе куда больше нужна.

— Но она же видит, что нравится мне, принимает мои ухаживания.

— А какой девушке не нравится, что на неё обращают внимание и за ней ухаживают?

— Я же признавался ей, что люблю её. Она знает это. Она же доверяет, доверяла мне и не один раз заходила в гости, когда я её приглашал…

— Только, как правило, вместе с Андрюшкой, или подружкой, или ещё с кем. А один на один?

— Так я же специально так делал, чтобы никто ничего не подумал о ней, не смог бы сказать.

— И ты никогда не хотел позвать её одну? Ни разу не пробовал позвать?

— Конечно, хотел! Но как? Только дружина, день рождения да разные праздники. Всегда старался найти или придумать повод, что-то устроить, чтобы она приехала. Но ведь она приезжала!

— Не она одна.

— Какая разница?

— Конечно, никакой. Ты действительно никого, кроме неё, не замечал. Все остальные были для тебя лишь необходимым условием её приезда. Ты их не видел. Для тебя была только она. Только не вздумай сказать ей об этом.

— Это почему? Постой, что сказать?

— Что она к тебе приезжала и что вы были вместе.

— Но почему? Разве это не правда?

— В чём правда?

— Что она была здесь.

— Но она не к тебе приезжала.

— А к кому? Собирались же у меня. Я же приглашал в гости.

— Может, потом поймёшь. Давай попробуем с другого конца. Только честно. Ты ведь приглашал её и одну к себе, только она не соглашалась.

— Может, и приглашал. Может, не удержался. Не помню… Но она столько раз была здесь! Пусть всего раз или два, но она была и одна!

— Давай-давай! Ты ещё скажи, что целовался с ней, и это значит…

— Целовался! — Серёжка на мгновение словно впал в транс, как будто снова ощутил на губах чудесное прикосновение. Он не помнил, как и почему это получилось, но само это ощущение жило в нём с тех пор, как он поцеловался с Маришкой, первый раз после десятого класса.

— Нашёл аргумент! Ты думаешь, что для неё поцелуй значил то же, что и для тебя? Ну принимает твои знаки внимания, ну разговаривает, выслушивает твой бред и твои паясничания, ну и что? Ну, позволила один раз поцеловать? Что между вами было, кроме поцелуя? Она что, сказала тебе сама хоть раз, что ты ей нравишься?

— Нет. Даже когда я сказал, что люблю её. Когда я первый и единственный раз спросил её, как она ко мне относится, она просто не смогла ответить. Тогда она просто сказала, что никак не может понять, чудной я или чудный. Но она же всем видом даёт понять, что я ей небезразличен. Я же вижу, что ей приятно и хорошо со мной!

— А ты ничего не путаешь? Каким видом? Ты видишь то, что сам хочешь видеть. А если это только твои фантазии? А если это просто красивый мираж? И потом ты никогда не задумывался над тем, ей хорошо с тобой или у тебя дома? Рядом с тобой или вместе с тобой?

— Но ведь ей было хорошо!

— Ты вопрос слышал? Ты же сам понимаешь, что этого мало, это ничего не значит! Между «рядом» и «вместе» дистанция огромного размера, а иногда — просто пропасть. И что значит «хорошо»? Это ты один. Это тебе, кроме неё, никого и ничего не надо. Сейчас не надо.

— Я же хочу, чтобы у нас была семья, дом. Я же не прошу её «стать моей», а прошу выйти за меня замуж.

— Ты и не просил — ты предлагал, даже не предлагал — спрашивал.

— А какая разница?

— Огромная! Когда-нибудь потом ты это и сам поймёшь. Так с женщинами разговаривать нельзя. Она — женщина, а ты пока ещё лишь мальчишка, сопляк, хоть и старше её по годам.

— Пусть «спрашивал»! А как я могу «просить» и «предлагать», если она замужем? Но «замуж» и «семья» — разве одно не предполагает другого или я и здесь чего-то ещё недопонимаю?

— Для тебя «семья» значит просто быть всё время с ней. Откуда ты знаешь, что такое семья, своя семья? Ты просто хочешь иметь возможность как можно больше её видеть и слышать, быть рядом. Ты хочешь получить моральное и публичное право ухаживать за ней, не скрывая и не сдерживая своих чувств. Ты хочешь, чтобы она могла ответить тебе взаимностью. Ты надеешься на это. Ты думаешь, что сейчас её сдерживает именно это препятствие. Ты веришь, что тогда вы станете ещё ближе и нужнее друг другу. Ты просто хочешь её. Скажи, что нет?

— Это… Не в этом же дело…

— Помолчи тогда! Лучше вспомни, как ты сам всего два года назад, сразу после окончания института, говорил своему другу о монастыре.

— Ещё школу вспомни! Это же было до того, как я встретил Маришку.

— А что изменилось? Ты же не о Боге тогда думал, не к Нему хотел уйти в монастырь, а просто хотел бы сбежать от «грешной жизни», даже не от неё сбежать, а от своих неудач, неудач в ухаживаниях за девчатами, с которыми учился. Хотел спрятать своё неумение строить с ними отношения, разве не так? Помнишь? Ты же сам тогда увидел и признал, что с тобой можно быть только рядом, да и то лишь ограниченное время, но не вместе, не постоянно. И что с тех пор изменилось?

— Это же были только слова, мысли вслух. Не столько размышления, сколько провокация, и уж тем более не серьёзные намерения. Я же не собирался серьёзно, на самом деле. Какой из меня монах?!

— Никакой. И мужик — никакой. Только я не про монастырь сейчас, а про «рядом» и «вместе»!

— Я изменился! Я познакомился с Маришкой. Мысли мои изменились, желания.

— Больше в монастырь не хочешь? Это мог бы и не объяснять. С твоими желаниями и так понятно. Но в тебе-то самом что изменилось? Разве ты стал другим? Не внутри себя, не по отношению к себе самому, а для других, внешне? Не на словах, а на деле. Может, это тебе только кажется, что ты стал другим? Посмотри со стороны. Попробуй представь, каково ей будет вместе с тобой? А её сыну? Куда ты сбежишь от них, когда вновь увидишь, что вместе с тобой им тяжело и плохо? А их на кого тогда бросишь, на Бога, к которому сам хотел сбежать? Скажешь: «Ах, извините, я ошибся»?

— Ну почему бежать? Почему им со мной должно быть плохо? Она же совсем не такая, как были девчата в нашей группе. Она их младше, но в семейной жизни мудрее и опытнее. Да и отношения у меня с ней более близкие и искренние, совсем по-другому складывались. Кто сказал, что ей, что им обоим со мной будет плохо?

— Ты! Ты сам. Ты же сам этого больше всего боишься. И боишься не просто так! Ведь ты знаешь, что совсем не изменился. Ты знаешь, что так и будет. Отсюда этот страх и твоя неуверенность. И сейчас ты просто заранее бежишь от «возможной неудачи», спасая своё больное самолюбие.

— Опять?! Ну при чём здесь это? Ну какое самолюбие?

— Твоё! Ты же с детства не любишь проигрывать. Не любишь из-за своего самолюбия. Ты по натуре не «боец». Ты и в шахматы потому так и не научился играть, что не любил, не мог проигрывать даже своему отцу, когда он пытался тебя научить. А ведь он искренне пытался передать тебе свои знания и умения, чтобы потом, играя друг с другом уже «по-взрослому», ты мог двинуться дальше. В преферанс ты не играешь потому, что все твои друзья играют лучше, а ты не хочешь проигрывать.

— Только не надо всё валить в одну кучу! Я что, не гонял в футбол, не играл в хоккей, волейбол? Не проигрывал?

— Это ты не передёргивай! В командной игре личная неудача не видна, вина за проигрыш «размазывается» на всех и не так обидна.

— Да? А как же «подвести команду», «подвести всех»? И когда я вратарём был, тоже на других можно было «стрелки перевести»?

— В любой дворовой команде найдётся человек, играющий хуже тебя, да просто хотя бы младше и слабее. Всегда можно мысленно себя успокоить и оправдать.

— И в настольный теннис тоже? И в нарды? Не надо про моё самолюбие! Я не люблю проигрывать, не люблю неудач — а кто их любит? Но для меня создать семью — это не партию в нарды сыграть, даже если я ещё многого и не понимаю. Да и семья — это, опять же, не личное «соревнование», а «команда».

— Да что ты знаешь о семье? Что ты можешь знать? Ничего! А она знает. Ты не ошибался, не обманывался, не разочаровывался, а она через это прошла! А это, между прочим, много значит. Обжёгшись на молоке…

— …на воду дуют. Только я-то здесь при чём? Я что, могу обжечь?

— И обжечь тоже. А разве нет? Ты никогда не думал, что твои часто несдержанные эмоции и выражения чувств со стороны могут казаться чересчур горячими, а слова слишком пафосными, театральными и неискренними?

— Но они же искренние! Я же не лгу!

— Это ты так говоришь, сам, или, по крайней мере, веришь в это, а другие-то на тебя со стороны смотрят. Если твоя страстность их обжигает? Если она кажется им неестественной, наигранной? Если они начинают искать за ней скрытый смысл?

— Но почему?

— Да потому что «уже обожглись»! Кто пережил разочарование и расставание, тот уже заранее «предвидит» это и узнаёт их вкус даже там, где его и нет. Ты только говоришь, что можешь представить, насколько ей тяжело самой принять решение и ответить тебе. Но откуда тебе это знать? Тебе так только кажется, но ты можешь и ошибаться. Ты бы лучше помог ей. Может, она ждёт именно от тебя такого шага? Помоги ей, покажи, что можешь взять решение на себя.

— Какое решение?

— Как сам говоришь — создать с ней семью и дать счастье ей и её ребёнку!

— Кто бы сказал, смогу ли я дать им счастье?

— Если ты сам сомневаешься, то чего же тогда хочешь? Как ты можешь, как ты смеешь от неё чего-то хотеть? Или ты думаешь, она не видит и не чувствует твоей собственной неуверенности? Как тогда она может на тебя рассчитывать, положиться на тебя? Женщина часто сама не знает, чего хочет и что ей нужно, но большинство женщин хочет, чтобы её мужчина дал ей то, о чём она мечтает, чего она хочет, что ей нужно. Даже не понимая сама, что именно она хочет, она ищет мужчину, который ей всё даст. Ты знаешь, что она ищет? Ты сможешь ей это дать? Всё и сразу?

— Но что всё?

— Это ты должен знать!

— Я не знаю. Но убеждён, что ей и её сыну нужна полноценная семья, любовь, внимание, душевное тепло.

— Ну, допустим, что свою любовь ты можешь всю и без остатка отдать ей. Допустим, что ваши понимания любви не слишком разные. Внимание и душевное тепло — это хорошо, а что насчёт секса?

— А разве это так важно?

— А ты вспомни, что тебе Тимка ещё в институте говорил перед свадьбой. А ему об этом его отец говорил. Неужели всё это на пустом месте? По крайней мере, для кого-то это важно. Может, и для неё важно. А что можешь ты? Ты даже не знаешь! А семья — ты знаешь, что для неё значит нормальная семья? Или ты можешь обеспечить ей комфортную жизнь, которую хочет каждая женщина? Забудь про рай в шалаше — это только женские слова, чтобы добиться мужчины, который ей даст всё остальное. А как ты собираешься обеспечить и подтверждать её значимость?

— В смысле?

— Её самооценка, значение. И речь не о тебе, точнее, не только о тебе. Для женщины важно видеть, слышать, чувствовать, как она хороша и как много она значит для других. Ты лишь «один из», но именно ты должен обеспечить её значимость в глазах окружающих. Ты знаешь как? Ты можешь ей всё это дать? Сомневаешься? Ты во всём сомневаешься: в ней, в себе самом, в том, что для тебя «правильно». А ей ведь не с тобой нянчиться надо, не тебе помогать разобраться в себе самом — ей самой нужен сильный, смелый и верный помощник, опора нужна! Какая из тебя опора? Как из г**на пуля!

— Если это так, то что ей мешает это мне сказать?

— Мало ли что. Может, она ещё в себе не разобралась.

— Но если бы она считала, что я ни на что не годен, то почему просто не сказать мне «нет»?

— Зачем?

— Она же знает, как я жду её ответа.

— Так это ты ждёшь. А она свои проблемы решает. Свои и сына. Она ищет. Зачем ей тебя отталкивать, даже если ты её не во всём устраиваешь, если она пока ничего лучшего не нашла? Зачем?

— Но если я её не устраиваю, если я даже не лучше её мужа, раз она с ним до сих пор не развелась, тогда зачем я ей? Пусть скажет — я пойму.

— То есть ты сам заранее согласен и готов признать, что ни на что не годен?

— Нет, я не считаю, что ни на что не годен, но если она так считает, я приму и такой её ответ. Я люблю её и не буду ей мешать.

— Тряпка! Дурак! Сколько раз ты уже наступал на эти грабли? Вместо того чтобы вести себя иначе, ты готов поднять лапки?

— Но если она на самом деле так считает?!

— А как же «послушай женщину и сделай наоборот»? Она — женщина! Сейчас думает так, а через минуту иначе! В голове одно, а на языке другое! А если она надеется почувствовать, увидеть в тебе эту твою собственную уверенность в том, что именно ты можешь принести ей и сыну счастье? Если бы она тебя считала ничтожеством, она бы близко к тебе не подошла! Зачем же ты сам опускаешь себя до ничтожества? Ты что, не хочешь быть счастливым? Ты не хочешь принести ей счастья?

— Я хочу этого, но не знаю, я ли ей, им нужен?

— Так вот и реши сначала это для себя! Пока в себе не разберёшься, другим счастье не принесёшь.

— Я могу, мог бы решить только за себя, но не за неё же. Я знаю, чего я хочу, что я могу, но я не знаю, это ли ей и сыну действительно нужно. Я даже не знаю, не уверен в том, как она ко мне относится. Насильно ведь мил не будешь.

— Опять сопли! Боишься, что им или ей нужен не ты, а другой? Боишься, что она так думает и откажет тебе? Боишься удара по самолюбию?

— Ну при чём здесь самолюбие?! Перестань! Хватит об этом. Я не о самолюбии, а о себе. Я не «соперничества» боюсь, не «другого», а того, что могу не оправдать её надежд. Где оно, моё самолюбие, когда я готов принять от неё любой ответ? Любой! Я ведь не просто слушал, а «примерял» её упрёки в адрес мужа на себя самого. Я же не просто пытался ей показать, что она может быть не во всём права, иногда слишком требовательна и категорична, а пытался объяснить свою позицию. Его недоделанная светомузыка, вызывающая у неё почти неприкрытое раздражение, — это же моя наиболее точная характеристика. Сколько у меня таких «недоделанных» дел, оставленных до лучших времён, к которым я люблю время от времени возвращаться? Если честно подумать, то большую часть того, что ей в нём не нравится, можно сказать и обо мне. Разве что вряд ли меня можно упрекнуть в пьянстве. Но многим жёнам не нравится, когда мужья выпивают. Они часто сгущают краски. Да и не верится мне, что молодой парень не сможет бросить выпивать ради семьи, ради сына, ради Маришки. А в остальном ничего серьёзного в его адрес я от Маришки не слышал, ничего такого, что нельзя было бы сказать обо мне, да и об очень многих других. Это же не принципиально.

— Для тебя — нет, а для неё? А если для неё всё это очень важно?

— Ну, не знаю…

— Ах, не знаешь? Тогда тем более! Ты же сам видишь, какие вы разные. Может, вы вообще несовместимы?

— Но если мы такие разные, разве это плохо? Будем дополнять друг друга. Может, поэтому нас друг к другу и тянет? Плюс и минус всегда притягиваются.

— Так только говорят. Их тянет друг к другу, но вместе они быть не могут.

— Почему это?

— Потому что плюс и минус вместе будет ноль, ничто. И разве ты не слышал, как про твоих же родителей говорили, что они похожи, как брат и сестра?

— Слышал. Но мои бабушка с дедушкой совсем не похожи.

— Ты их застал уже в старости. А молодыми ты их видел?

— Только на фотографиях.

— И что?

— Что? Старые фотографии все похожи друг на друга, потому что очень отличаются от современных. А как же тогда: «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень…»?

— А ты помнишь, откуда это?

— Нет.

— Так это о дружбе, а не о любви. А в любви люди ищут схожие черты характера. И притягивают нас не противоположности, а те, кто на нас хоть чем-то похож. А если у влюблённых ещё и общих интересов не будет, то их союз обречён.

— Положим, общие интересы могут появиться и потом. И главным общим интересом, я полагаю, как раз и должны стать семья, дети, дом.

— Дом — а что ты знаешь о доме, о её представлении о доме?

— Я не спрашивал…

— А зачем спрашивать? Ты ведь был у неё дома. Что ты можешь сказать? Чужая квартира, обстановка в ней, мебель, вещи, порядок, уют — это всё куда красноречивее любых слов. Чему в её доме уделяют особое внимание?

— Ну откуда мне знать, да и зачем это?

— Она ведь выросла в нём. Это и её ценности. Она воспитывалась на них. Это для неё важно. Мог бы и посмотреть вокруг повнимательнее, сравнить.

— С чем?

— Как можно объяснить человеку то, что он не слышит и не понимает? С тем, что ценится у вас дома!

— Я уже спорил на эту тему несколько лет назад с Тимкой, и меня тогда убеждали, что дети — не родители.

— Да, конечно! Ты ещё «Отцы и дети» вспомни из школьной программы! Только со временем все люди почему-то начинают всё больше и больше походить на своих родителей как внешне, так и характером.

— Ну видел я её маму несколько раз, здоровался — очень милая женщина.

— Что, на твою похожа?

— Да нет, ни внешне, ни характером.

— Ну, про характер ты, скажем, загнул — откуда тебе его знать? Но всё-таки разные? И обстановка в квартирах совсем разная?

— Значит, не только мы, но и наши родители будут притягиваться.

— Ага, жаль только, что и квартиры, и семьи не могут автоматически притянуться, да?

— Все люди на Земле разные, что в этом плохого? Находят ведь каждый свою «вторую половинку»? Ну даже если мы разные, если противоположные, как плюс и минус, что в этом плохого. У нас даже кровь разная, противоположная по резус-фактору.

— Тем более!

— Какое это имеет значение? Как это может помешать мне любить её? Ну и что, что противоположные? При чём здесь это?

— Притом! И значение это имеет такое же, какое любовь родителей имеет для детей, для семьи, для жизни и её продолжения.

— Но если есть любовь? Разве она не творит чудеса? Разве любовь не всесильна?

— Ну и какие же чудеса ты лично с её помощью за свою жизнь натворил? Проще сказать, сколько ты дров наломал.

— При чём здесь я? Я далеко не идеал, и я знаю, что я слабый человек…

— Но ты же так сильно любил! И что? Где чудеса? Сколько раз ты влюблялся и любил только за то, что тебе позволяли любить? Сколько раз ты пытался стать таким, каким тебя, как ты считал, хотят видеть? Сколько раз ты пытался ради любви измениться, приспособиться, стать нужным другому человеку? Так где же чудо? В чём? В том, что каждый раз всё заканчивалось одним и тем же? В том, что ты превратился в «профессионального убийцу» собственной любви? Даже рецепт придумал для «лекарства от любви». Тебе его только запатентовать не хватает. В этом и есть чудо? Или оно в том, что «ради любви» ты каждый раз в итоге сам отходил в сторону и превращался в «просто друга»?

— При чём здесь это?

— Да притом, что в жизни на чудо надейся, но сам не плошай! Здесь не страна чудес, а простая жизнь! И в жизни встречаются не только плохие и хорошие, разные и похожие, но и не-сов-мес-ти-мы-е.

— Ну чем, в чём мы несовместимы? Я не вижу.

— Ты не хочешь видеть! Тебе мало того, что другим со стороны видно? Что тебе Тимка сказал, когда ты привёл её к себе домой на вечеринку со своими бывшими однокурсниками?

— Так они же её прекрасно приняли, и она себя среди них прекрасно чувствовала.

— Может быть, но всё-таки вспомни, что тебе сказал твой лучший институтский друг Тимка, когда специально задержался с тобой вдвоём на кухне?

— Что Маришка — женщина не для меня. Что мне же будет лучше, если я с ней расстанусь, и чем быстрее, тем лучше. Но он же ни слова не сказал почему! Мало ли что ему с первого раза померещилось? Да и выпил он тогда. У него самого в то время дома с женой неприятности были… Да и что он о ней знает?

— А ты что о ней знаешь? Ты сам знаешь ненамного больше — практически ничего. Дело не в этом, а в том, что ты не неё смотришь влюблёнными глазами и ничего не видишь, а он мог взглянуть со стороны. Но ты и ему не веришь? Тебе всё объяснять надо, по полочкам разложить? А ты не видишь, что из неё энергия так и льётся, а ты по натуре своей «созерцатель», а не «делатель»? У неё постоянная потребность в весёлой и шумной, оптимистически настроенной компании, быть в самом её центре, в гуще внимания, а ты? Ты же чувствуешь себя не в своей тарелке даже на студенческих вечеринках и постоянно стремишься к одиночеству! Какой из тебя оптимист, если ты вечно осторожничаешь? Да вспомни, как в кои веки раз ты позвал её с собой дружинить в кафе на дискотеку, надеясь побыть именно с ней, а потом сам сходил с ума, когда видел, как она легко со всеми знакомится, смеётся, танцует и веселится, словно тебя совсем нет рядом. А у себя дома, со своими же однокурсниками? Ты вспомни, почему ты сам тогда на кухне оказался, когда Тимка к тебе подошёл? Ты тогда тоже ушёл из комнаты, чтобы не видеть, как она с другими танцует, с твоими же институтскими друзьями. Ты понимаешь, что ты просто свихнёшься от ревности и её измучаешь, если будешь с ней? Ты сам не сможешь. Вам нельзя быть вместе. Вы несовместимы. Ты ведь в глубине души, подсознательно это понимаешь. Поэтому ты и сбежал. Скажи, что это не так.

— Да, мне было больно, но ведь у неё просто не было той студенческой жизни, что была у меня. Ей просто надо это «добрать». Это пройдёт.

— Это ты так думаешь. Это ты так себя обманываешь. Ты опять по себе судишь о других. А если у неё всё иначе? Если она совсем по-другому смотрит на жизнь, на людей, их слова и поступки? А если совсем не в том дело, что она «не догуляла»? Ты не думал, что у неё могут быть какие-то проблемы, о которых она просто не хочет говорить? Она же в больнице лежала. Ты сам ходил её навещать. Знаешь куда. Помнишь? Первый раз ты ещё Андрея с собой потащил, а потом просил у знакомых белый халат и ходил один в неприёмный день.

— Ну и что? Я тоже в больнице лежал. Температура была под сорок два, думал, что уже всё. Отлежал двадцать дней, диагноз так и не смогли поставить. Ну и что? Всё прошло.

— А ты знаешь, что у неё было? А если у неё какие-то серьёзные проблемы со здоровьем? Вдруг у неё было что-то серьёзное? Ты же видел тогда, даже муж к ней приезжал. Вдруг она знает, что у вас никогда не будет своих детей?

— Да если бы даже и так, ну и что? Я же люблю её. Я бы всё понял и всё принял.

— И не стал бы допытываться почему и как? И не стал бы себе ничего фантазировать не только сейчас, но и потом?

— А что фантазировать? Мало ли какие болезни случаются и с чего. Ну сказала бы, поделилась — обговорили бы и это. Я не вижу, в чём проблема.

— А вспомни про своего школьного друга, про то, что ты Тимке когда-то говорил, мол, не ляжешь в постель с той, кого не хочешь назвать своей женой и кто не будет хорошей матерью вашим, твоим детям.

— Но у неё уже есть сын. Он мне будет сыном. Я что, не смог бы стать ему отцом?

— А твои родители приняли бы его, как своего внука? Им не хотелось бы продолжить свой род? Ты бы смог нанести им такой удар? Возможно, они и приняли бы это, хотя легче предположить, что они бы сделали всё «ради твоего же счастья», чтобы этой свадьбы не было. Просто вспомни, как вела себя твоя мать, когда считала, что ты ошибся с выбором.

— Нашёл, что вспомнить! Это когда было?

— А что-то изменилось? Ну, да ладно, допустим, они примут твоё решение, с трудом, но примут. Но ты уверен, что твоя мать не сорвётся и не наговорит ей таких обидных слов, что после тебе придётся делать страшный выбор между той, которая тебя родила, воспитала и посвятила тебе свою жизнь, и той, кого ты, как говоришь, любишь? Ты ведь и мать любишь? Как будешь между двумя выбирать? А отец, которого ты любишь, ты готов смотреть в его уставшие глаза, читать в них обречённость прекращения своего рода? Я сейчас не про неё, а про тебя говорю. Ты к этому готов? Что молчишь? Не думал об этом? А ты бы сам сказал ей, если бы вдруг узнал, что у тебя не может быть детей? Хватило бы духу? Да не просто сказать, а ещё и «обговаривать», как ты хочешь…

— Глупости всё это! Чушь! Если бы действительно было что-то подобное, это невозможно было бы скрыть. Я бы прочёл это в её глазах. Я бы почувствовал не в глазах, так в поведении. Нет, это бред! Бред больного воображения! Если у неё есть сын, то почему вдруг она больше не сможет родить других детей?

5

Сергей вдруг вспомнил, как однажды в обед он зашёл к ней домой и впервые взял её сынишку на руки, а тот потянул его к окну и на своём детском диалекте пролепетал: «Пап, смотри — машина». У него тогда перехватило дух и чуть не подкосились ноги. Как бы ему хотелось услышать эти слова в свой адрес! На самом деле в свой адрес, осознанно. А ведь у неё есть муж, а у ребёнка отец, другой отец. Именно тогда он впервые ощутил себя вором, преступником, подлецом, осознал пропасть между счастьем, которое он пытался построить для себя, и тем, что он делает для этого малыша.

Воспоминание было таким живым, словно всё это произошло минуту назад. Время словно остановилось. У Сергея захватило дух. Вынырнув из прошлого, как из-под воды, Сергей вспомнил, что писал о семье, о её семье, и снова решительно взялся за ручку.

«…Ведь были же и вы счастливы сначала какое-то время? Ты же сама рассказывала. Ну почему ты не хочешь переехать к нему? Ты говоришь, что это далеко и ты не собираешься тратить столько времени на дорогу, но это же опять только о себе, а не о сыне. Мне глупо тебе об этом писать, но ты же Мать. И пока твои дети не станут твёрдо стоять на ногах, ты во всех случаях будешь в первую очередь именно Матерью. Ты же сама это прекрасно знаешь. Так почему же не переехать к мужу? Неужели там нельзя поблизости найти садик? Уверен, что со временем ты смогла бы и работу себе подыскать поближе к дому, чтобы не ездить сюда.

Ты знаешь, как я люблю тебя. И я буду любить тебя, что бы ты мне ни ответила. Я предлагаю тебе стать моей женой, но не могу решать за вас двоих. Тебе самой решать вопрос о своём будущем и о будущем сына. Не спеши, обдумай и взвесь всё основательно. Я не тороплю тебя, больше не тороплю, просто не хочу и не имею права мешать тебе, отвлекать. Поэтому я и ухожу. Пока. До твоего ответа. Когда ты разберёшься в себе, своём отношении ко мне, своих проблемах, когда примешь какое-то решение, я займу то место, какое ты отведёшь мне в своей жизни, даже если это будет место просто друга или даже… бывшего друга».

Вот и всё. Теперь он сам себя прижал к стене. Не надо больше ломать голову и испытывать все те муки совести, которые не давали ему покоя последнее время. Всё — обратного пути нет.

Как-то сразу спало напряжение последних дней, и навалились усталость и одиночество. Но всё было уже кончено, и можно было дать себе маленькую поблажку.

Сергей встал из-за стола и с невидящими глазами пошёл слоняться по квартире. Зашёл на кухню, хотел поставить чайник, но ни кофе, ни чаю не хотелось — ничего не хотелось. Пошёл обратно, заглянул в комнату, где на столе лежало только что написанное письмо, остановился на секунду, но ни желания перечитать, ни подправить или исправить не было. Он зашёл в свою узенькую комнату и машинально включил магнитофон. Там стояла вчерашняя кассета, и комнату вновь заполнил голос поющей о влюблённой женщине Барбары Стрейзанд.

Всё снова ожило — и заполнивший комнату аромат розы, которую она не смогла взять домой, и вчерашний полумрак свечей, и медленный танец посередине комнаты, её волосы у лица, ощущение, что нет больше никаких проблем, что на всём белом свете больше никого нет, да никто, кроме неё, ему и не нужен.

Снова стало невыносимо больно. Он в бессилии опустился на диван, упал лицом в оказавшуюся рядом подушку и дал на минуту волю собственной слабости. До боли стиснув зубы, он попытался взять себя в руки и всё твердил: «Всё правильно! Так надо! Так надо!», стараясь не думать о том, кому именно надо и так ли именно надо.

Когда зазвонил телефон, это показалось ему даром небес и помогло взять себя в руки.

— Слушаю вас. А, привет, Игорёк! Да ничего не делаю. Куда? К тебе подъехать? Нет, сейчас не смогу. Мне как-то немного не по себе. Я и с работы сегодня после обеда ушёл… Да нет, не заболел, просто расхандрился что-то. Да и поздно уже ехать… С ночёвкой? Да нет, я же сто раз повторял, что у меня теперь полное тройное «Ж» — кошка, бабушка, квартира, — все три проблемы женского рода. Как родители уехали, так я теперь с ночёвкой никуда поехать не могу. Ой, совсем забыл, сегодня же пятница, мне ещё родители вечером будут звонить из Берлина. Так что — увы… Что? Все наши у тебя собираются? Ну а если я утром подъеду? Да, хорошо, я тебе отзвоню попозже. А то, мало ли, вдруг завтра надо будет ехать за продуктами или лекарствами для бабушки… Спасибо. Ну пока! Всем привет!

Он быстро положил трубку, даже не дождавшись ответных прощальных слов, и тут же снова зачем-то снял её, словно хотел, чтобы больше никто ему в этот момент не позвонил. Его поразило, что со своим «ультиматумом» и письмом он начисто выпал из обычной жизни. Наконец он услышал в трубке непрерывный гудок, удивлённо посмотрел на неё и положил на место. Словно проснувшись, он тряхнул головой:

— Как хорошо, что я вспомнил про звонок родителей. Сегодня же пятница, значит, обязательно будут звонить. Не хватало ещё с ними в таком состоянии разговаривать. А что же Андрюшка не позвонил? Может, ему звякнуть? Да нет, поздно уже. Не забыть бы ещё бабушке позвонить. Надо успеть до родительского звонка проведать, как она, а то родители обязательно спросят.

Он вдруг услышал, как кошка скребёт когтями, прося сменить наполнитель в туалете, и вспомнил, что это уже не в первый раз. Вспомнил, что так и не покормил ещё, как пришёл домой.

— Сейчас-сейчас! Муська, хорошая моя, ты прости меня, дурака. Сейчас всё сделаю. Пусти, отойди, дай уберу. И покушаем сейчас…

Занявшись обычными домашними делами, он немного успокоился, позвонил бабушке, поговорил с родителями и, уже почти совсем успокоившись, лёг спать.

6

Спал он плохо. Вся ночь разбилась на какие-то рваные отрезки. Ему начинало сниться что-то хорошее, приятное и радостное, но рано или поздно оборачивалось страхом или кошмаром, от которого он просыпался. Он не мог бы подсчитать, сколько совершенно разных и, казалось бы, не связанных друг с другом снов посмотрел за ночь. Он пытался, и во сне, и просыпаясь, понять, что ему было послано в этих снах, но не мог.

Окончательно открыв глаза в субботу утром, он уже не помнил даже сюжетов ночных видений. Вместо этого он вспомнил, что надо ехать к Игорьку. После этого остатки снов рассеялись окончательно. Ему не хотелось никуда ехать. Ему по-прежнему было плохо. Вроде бы ничего по отдельности не болело — руки, ноги, голова — всё цело. Болела душа. А когда душа болит, она ищет одиночества, а не шумной весёлой компании.

Сергей не кичился своими страданиями, он просто не мог их никому высказать. После того как он подержал Маришкиного сына на руках и начал ощущать себя подлецом, всё это постепенно копилось в нём и разъедало его изнутри. Сколько мог, он отгонял от себя сомнения, но человек устроен подобно весам: на одной чаше — душа, на другой — жизнь. Сомнения не приносили мира его душе, но лишь терзали её до тех пор, пока не вырвались из-под контроля и не вылились в «ультиматум» и написанное по горячим следам письмо.

Казалось бы, теперь-то уж можно было и успокоиться, но спокойствие не приходило. Душа по-прежнему болела. В таком состоянии человек наиболее чувствителен ко всему, и особенно к фальши. И больше всего не хочется, чтобы больную душу убаюкивали неискренним сожалением, утешением и лживыми словами «понимания». Сергею хотелось оставаться в постели, провалиться сквозь сон в какую-нибудь богом забытую нору и там переболеть свою боль. Одному. Совсем одному. Часы, дни, недели, месяцы — столько, сколько на это потребуется времени.

Сергей уже решил было остаться дома и извиниться по телефону перед Игорьком и ребятами, но подумал, что в следующий раз его могут и не позвать. Он пару раз уже пропустил спонтанные встречи «мифического» студенчества. И потом здесь, дома, ему всё напоминало о его боли, к которой ему совсем не хотелось возвращаться. К тому же он всё-таки обещал ребятам. Обещал, значит, нечего разводить нюни, надо собираться и ехать.

Он верил, что там его искренне ждали. Собралась почти вся студенческая компания, в которой он провёл несколько лет жизни, чудесных и неповторимых. Было бы глупо не воспользоваться прекрасным поводом уехать из этой квартиры, из этой комнаты, не оставаться наедине с самим собой и своими сомнениями. Сергей был готов снова попытаться сбежать от своих сомнений, от себя самого. Но разве это хоть кому-нибудь когда-то удалось?

Он злился на себя и на весь мир. Никогда не надо с таким настроением ездить в гости, даже к друзьям!

Ещё в дороге, когда он услышал привычное объявление в метро: «Уступайте места женщинам и людям пожилого возраста», он вдруг уловил в нём совсем другой смысл. Он слышал эти слова изо дня в день, но никогда не прислушивался к ним. Ему всегда было понятно, что нужно уступать места. Он считал это главным, пропуская остальные слова и не обращая на них внимания до этого дня. Но тут его словно ослепило вспышкой света: «Женщинам — и людям!!!»

Неожиданно из каких-то потаённых уголков памяти в голове стали всплывать смутные обрывки прочитанной невесть когда атеистической брошюры: «И сотворил Бог ЧЕЛОВЕКА по образу своему и подобию. Создал ЧЕЛОВЕКА из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал ЧЕЛОВЕК душою живою. И сказал Бог: не хорошо быть ЧЕЛОВЕКУ одному; сотворим ему помощника. И образовал он из земли всех животных полевых и птиц небесных, но не нашлось среди них для человека помощника, подобного ему. И создал Бог из ребра, взятого у человека, ЖЕНУ, и привёл её к ЧЕЛОВЕКУ».

Он был поражён: объявление в московском метро и слова тысячелетней давности столько раз говорили ему об одном и том же, а он этого не слышал! Он был полностью поглощён своим открытием и всю дорогу думал только об этом.

— Людьми могут быть только мужчины. Женщины не люди, они лишь жалкое подобие. Я всегда возвеличивал Женщину, считал её Богиней, достойной преклонения, а она всего лишь «подобие», призванное спасти человека от одиночества. Она НЕ человек! Она была, есть и будет просто… «баба». Поэтому её и невозможно понять. Это же так просто! От них в принципе нельзя ожидать ничего человеческого. Они на это неспособны. Искать в них человеческое — бесполезно. Я всегда пытался разглядеть в них человека, а его там нет! Они другие! Я столько времени ошибался! Они просто другие. Стоит принять это допущение, как сразу снимается куча, казалось бы, неразрешимых вопросов. Да просто становится легче жить. Ещё в древности провозглашали: «Не убий», но сами же воевали, жгли, убивали. Своего не убий, а чужого можно! В Древней Греции была демократия и были рабы, и никто не видел в этом никакого противоречия. Да просто потому, что рабов не считали за людей, как и иноверцев, и просто «чужих». Фашисты нас не считали за людей, а того же Геббельса при этом считали образцовым семьянином. А негры? Людьми нигде и никогда не считали всех! Всегда была какая-то граница: это — люди, а это — нет. Так, а что если и женщины не люди?

На «автопилоте» он вышел на нужной станции, добрался до нужной квартиры и позвонил в дверь. Его приезду обрадовались и сразу же попытались взять в оборот уже набравшей ход вечеринки. Ещё буквально пару дней назад он бы с радостью выпил вместе с ними и со смехом вспоминал бесконечные забавные и не очень студенческие истории. Но не теперь. Сейчас все эти разговоры мешали ему, казались пустыми и бессмысленными.

Отказавшись от вина и коньяка, он позволил себе только кружку пива, да и то лишь потому, что её можно было потягивать целый вечер, чтобы при этом никто больше не приставал. Ему покоя не давала мысль о людях и женщинах. На всех и на всё он смотрел теперь другими глазами. Он пытался пересмотреть и переосмыслить своё, в том числе и студенческое, прошлое под новым углом. Будущее изменить невозможно просто потому, что мы его не знаем, настоящее изменить очень трудно, зато прошлое изменить легче всего, особенно СВОЁ прошлое, в своей памяти. Это требует времени, желания, не обязательно осознанного, цели и простой сосредоточенности. Полностью занятый своим внутренним «переустройством», он часто отвечал всем односложно и коротко, порой совсем невпопад.

Он старался быть любезным и обходительным с давно знакомыми девчатами, но после собственного «открытия» в метро это было для него непросто. Он всё время искал повод уединиться где-нибудь со своими мыслями и «додумать» их до конца, потому что ожидаемого облегчения они так и не принесли. Что-то с его «открытием» было не так. Невольно вспоминались отрывки из его любимых сонетов Шекспира, строчки из Пушкина. Неужели они не видели и не понимали этой простой истины, что женщины не люди? Сергею понадобилось всего несколько минут, чтобы низвергнуть Женщину с пьедестала богини и царицы и даже, отказав ей в равенстве, опустить до уровня рабыни. Чего же тогда стоят все его убеждения и идеалы, если их так быстро можно менять? Это не давало ему покоя.

Оставшись один, он злился только ещё сильнее, и в первую очередь на себя самого. В его лексиконе, сначала мысленном, а потом и речевом, всё чаще стало к месту и не к месту появляться не совсем привычное в студенческой компании словечко «бабы».

Встреча не приносила ему желанного облегчения. Он лишь подмечал вокруг всё больше такого, что раздражало и злило его ещё сильнее.

— Что они делают? Разве так можно? У них ведь практически у всех уже есть семьи, жёны или мужья!

Он вдруг совершенно отчётливо представил на месте девчат Маришку, а себя — оставшимся дома её мужем. Он почувствовал, как сходил бы с ума, если бы она уехала «погулять» со своими однокурсниками, одноклассниками, просто с друзьями.

— Неужели они все здесь не понимают, каково их мужьям и жёнам там, дома, без них? Как они могут веселиться, зная, что по ним тоскуют, их ждут, за них переживают, ревнуют, наконец? Неужели они все готовы пожертвовать переживаниями и чувствами своих любимых ради собственного удовольствия и веселья?

Сергея больше всего поразило, когда он увидел здесь одну из самых серьёзных, самых тихих и скромных девчат из бывшей студенческой группы, раньше сторонившуюся даже их весёлых вечеринок. Она, правда, два раза устраивала у себя празднование Нового года в самом конце учёбы, но не участвовала, если ребята собирались где-то ещё. Ещё в институте она вышла замуж за парня из их же группы. Это была та ещё история! Его родители были категорически против, по крайней мере, его мать. Разразилась настоящая «семейная война» с криками, скандалами, поиском сочувствия и поддержки у друзей «нерадивого сына», обращениями в деканат, взаимными оскорблениями, порчей имущества. В результате сын ушёл из дома и стал жить в семье жены, с её родителями, и даже взял после заключения брака её фамилию. И вот, пожалуйста, на четвёртом году семейной жизни она тоже, оказывается, как и Маришка, живёт со своим мужем врозь. Вот, приехала сюда ещё накануне, оставалась с ночёвкой, а сейчас беззаботно и счастливо со всеми выпивает, веселится и радуется жизни.

Сергей поймал себя на том, что относится к этому с осуждением, и тут же одёрнул себя: «Не судите, да не судимы…» — но отмахнулся от этих вспыхнувших слов. Его всегда раздражало, что призыв не судить других строился на стремлении избежать осуждения в собственный адрес. Ему казалось, что он не боится осуждения. Ему казалось, что сам он не делает ничего достойного осуждения, а когда ошибается, то признаёт собственные ошибки и готов за них отвечать. Ему казалось, если он будет в чём-то виноват, то будет правильно за свою вину и ответить. Ему казалось, что он к этому готов. Он был в столь возбуждённом состоянии, что готов был броситься в драку, чтобы отстаивать свои представления о любви и чести, как будто весь мир вокруг был против него и против его идеалов.

Он снова подумал о той минувшей «семейной войне» на старших курсах института и никак не мог понять, как же такое могло получиться, что всё закончилось? Ведь такая любовь была! Ради неё человек пошёл на войну против собственных родителей… Пусть не в прямом смысле, как Андрей против Тараса Бульбы, но всё-таки война, полный разрыв. Или это была не любовь, а именно война за любовь или даже всего лишь за право любить? А любовь-то была? Или в пылу войны за неё приняли что-то другое? Ведь любовь — это жизнь, а война — смерть. Разве можно ради любви убивать, пусть это даже всего лишь отношения с собственными родителями? Почему ни тогда, ни потом он об этом не задумывался и даже не задумался бы и теперь, если бы не приехал на эту встречу. Что же это всё-таки было: жизнь ради смерти или смерть ради жизни?

Сергей ещё ничего не знал о семейной жизни. Он знал о ней только по видимым отношениям между своими родителями, по книжкам да по кино. По ним он построил какие-то свои если не идеалы, то представления о ней. Именно по ним он брался если и не судить, то оценивать поступки и Маришки, и своих же институтских девчат. Потому и брался, что ещё не знал, что это такое. Потому и судил, что не знал о своём незнании. Но больше всего, потому что находился в состоянии невменяемого человека, ухватившего себя самого за горло, наступившего на горло своей любви. Ему страстно хотелось найти оправдание себе самому, а его не было. Он искал поддержку, подтверждение своей правоты, но здесь, в этой квартире, на этой встрече, среди своих однокурсников, с которыми он совсем недавно столько времени проводил вместе, делил радости и неудачи, обсуждал самые сокровенные мысли, — он не видел ни поддержки, ни выхода. Он чувствовал себя среди них совсем чужим…

— Неужели такое понятие, как честь, теперь пустой звук? Как так получилось, что честь просто разделили на отдельные составляющие? Но пусть даже отдельные. Всё равно, была же раньше честь мундира? Честь семьи? Мужская или женская честь? Почему раньше всё это составляло единое целое и не могло мыслиться одно без другого? Почему теперь, если хоть одна из многочисленных «честей» относительно чиста, то этого достаточно, чтобы гордиться и требовать к себе уважения других? Неужели честь стала теперь лишь атрибутом прошлого? Есть ли она сейчас? Есть ли хоть кто-нибудь, кто оказался бы способен предпочесть смерть бесчестью или хотя бы поступиться, пожертвовать чем-то ради неё?

Как так можно? Как можно так беспечно, беззаботно, бездумно жить? Неужели непонятно, что именно отсюда все сложности? Глядя на них, можно подумать, что никаких сложностей и проблем у них просто нет. Они все веселы, радостны, счастливы. Не верю! Не верю, что абсолютно всё у них может быть хорошо. Так не бывает. Не может не быть проблем. Если просто закрывать глаза и не думать о них, то можно расслабиться и отдохнуть, но ни сложности, ни проблемы от этого сами не исчезнут! Бездействие порождает всё новые и новые сложности, проблемы растут как снежный ком, который потом может просто подмять под себя, раздавить. Неужели они этого не видят?! Неужели они могут быть счастливы одним сегодняшним днём?

Серёжка принялся пристальнее разглядывать, казалось бы, уже давно и так хорошо знакомых девчат, силясь понять что-то ему до сих пор недоступное, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но только вводил их в смущение своим взглядом, вызывал сочувственные вопросы, но ответов не находил. Это злило и раздражало его ещё больше. Он только сильнее ощущал свою неспособность понять что-то, быть может, самое главное в жизни, и своё полное бессилие. Это было невыносимо. Когда к нему подошли с совершенно невинным вопросом, он всё-таки не сдержался и, буркнув в ответ что-то нечленораздельное, совершенно не к месту и уж совсем не относящееся к той, про кого его спрашивали, добавил вслух: «Все женщины теперь для меня не больше, чем… Они просто неполноценные люди». Хорошо, что друзья сами были уже в подпитии и просто не разобрали, что и к чему он ляпнул. Решили, что спьяну и не стоит обращать на это внимания. А он понял, что надо скорее отсюда уезжать, что давно пора домой, к своему одиночеству.

Наверное, на него самого произнесённые вслух слова подействовали больше, чем на ребят. Они не то что отрезвили его, но для него было почти шоком, что он сказал то, чего говорить не следует, нельзя. Угольным уколом промелькнуло в сознании, что женщины не люди, не боги, не добровольные служанки, а всё это вместе взятое, триединое и неразделимое, и именно потому непостижимое. Но это было для него слишком сложно, чтобы принять или хотя бы ещё немного подумать об этом.

И всё же несколько раз за эту встречу на его лице всё-таки появлялась самодовольная ухмылка (улыбкой её назвать было бы сложно). Иной раз он испытывал удовольствие и даже гордился собой. Нет, не сделанное им «открытие» по поводу женщин и не сам факт, что именно он сделал это «открытие», приносили ему чувство удовлетворения и даже некоторого превосходства. Ему казалось, что он смог оказаться выше всех здесь присутствующих, смог победить свою собственную слабость, свои личные желания ради чужого блага и счастья. Улучив момент, когда на него никто не обращал внимания, он тихо, по-английски, уехал.

Вернувшись домой, убрав за кошкой и покормив её, он, опустошённый, сел на диван. Кошка не обиделась за долгое отсутствие, а соскучилась и пришла к нему. Он любил кошек и с детства легко находил с ними общий язык. И первая-то кошка появилась у них в доме из-за него. Он пожалел кошку в подъезде и пустил в квартиру, а когда убегал из дома, не смог её найти. Её нашли родители, когда пришли с работы. Оказалось, что она залезла в шкаф и там окотилась. Котят, когда они чуть окрепли, раздали по знакомым, а кошка так и осталась жить у них. Кошки нравились Сергею тем, что не терпели никакого насилия, приходили только тогда, когда сами этого хотели, «гуляли сами по себе». Ему нравилось делать им приятное и в ответ слышать, как они благодарно мурлычут.

Сергей мог бы поклясться, что кошки умеют разговаривать, только без слов. Он общался с ними взглядами, жестами. Иногда ему казалось, что даже слов никаких произносить и не надо, не нужна ни интонация, ни вообще звучание голоса. Каким-то образом они просто понимали друг друга. Он прекрасно видел, когда Муська хочет поиграть, а когда просит ласки, когда просто голодна, а когда ей хочется чего-то вкусненького. Когда и в каком бы состоянии он ни вернулся домой, она всегда встречала его у двери и сразу же понимала, стоит ли мурлыкнуть и потереться о ноги или лучше на время уйти с глаз долой, как, например, вчера…

Он расчесал длинную пушистую шёрстку, почесал за ушком и у шейки. Кошка благодарно заурчала в ответ. Серёжка продолжал её нежно поглаживать. Злость и досада куда-то улетучились. Она-то чем была перед ним виновата? Он даже начал извиняться перед ней за долгое отсутствие, за недостаточное внимание, благодарил за теплоту и ответную нежность.

Неожиданно он подумал, что она тоже «женщина» и даже в ещё большей степени «не человек». В голове стали возникать какие-то неосознанные ассоциации с его собственным «открытием», с результатами наблюдений за институтскими девчатами на вечеринке. Почему-то вдруг вспомнилось о недавней переписке и неоконченном споре с ними.

Когда он обмолвился другу, что переписывается по почте с девчатами, то тот долго не мог понять, зачем это, когда можно просто встретиться и поговорить, можно позвонить по телефону. А он переписывался. Он писал и посылал по почте письма, обращаясь в них даже не к не одной, а сразу трём девчатам-подружкам.

Ему нравилось писать. Ему нравилось выражать свои мысли на бумаге, приводя тем самым их в порядок и переосмысливая всё заново. Ему нравилось писать, потому что при этом его никто не перебивал, и он мог выразить до конца свои, как правило, достаточно длинные и путаные размышления. Да и написать можно было о том, о чём не всегда скажешь в лицо.