18+
Новая эра

Новая эра

Часть первая


5
Объем:
656 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-1400-5

О книге

Наум Вайман, известный писатель, поэт, журналист, переводчик и исследователь творчества Мандельштама, автор нашумевших книг «Ханаанские хроники» (ИНАПРЕСС, 2000), «Ямка, полная птичьих перьев» (НЛО, 2008), «Черное солнце Мандельштама» (Аграф, 2013), представляет третий том эпопеи «Ханаанские хроники» (второй том — «Щель обетованья» — был издан НЛО в 2013 году), интимный и интеллектуальный дневник за 2000—2001 год.

Отзывы

Наум Вайман

Дорогой Наум, читаю твою книгу и по ходу текста записываю впечатления. Это не разбор и не рецензия, просто замечания по поводу. Читать интересно, даже очень интересно. Затягивает. Мне нравится сюжетная как бы расслабленность, как бы случайность появления той или другой частности, мысли, цитаты, некоторая монотонность повествования -- она не обещает никаких сюжетных заморочек и поэтому позволяет сосредоточиться на самом токе жизни и мысли. Хорош стиль взаимоотношений повествователя с самим собой -- сдержанный, без соплей, чуть отстраненный. Повествователь возникает в нескольких ипостасях: -- в отношениях со страной -- израильская армия, школа, пейзажи, отели, родственники, поездки, встречи, вообще -- быт; -- со своими литературными друзьями, тусовками; -- с женщинами (хорошо особенно к концу. В начале есть налет мужского самоутверждения -- некоторая как бы избыточная лихость в реалистичности и жесткости описаний, как будто -- это уже поверх текста возникает -- повествователь таким образом самоутверждается. Даже возникают ненужные ассоциации с Климонтовичем. Но мужские комплексы вещь естественная -- у кого их нет. Неожиданно хороша линия с женой -- кратко, внятно, сильно, трогательно без сантиментов. Ненужной кажется обмолвка про то, что, кажется, единственная, кого люблю, -- жена. Это оставь читателю, а в тексте звучит чуть мелодраматически, уплощает. И я бы, например, убрал про полотенце между ног с засохшей спермой. Это уж, прости, точно Климонтович -- Женя Козловский -- Юрьенен -- Дидуров и проч. Про засохшую и незасохшую сперму за последние десять лет у нас написали столько, что за ней уже намертво закрепился знак подростковой брутальности); -- в отношениях с литературой и философией. Вот это следовало бы поставить на первое место в моем рейтинге, но здесь -- поскольку они, философия и литература, несут в тексте предельную нагрузку, виднее всего твои проколы. Как мне кажется. И сквозь эти ипостаси просвечивает -- ипостась гражданина Израиля в специфическом варианте русского в Израиле, еврея в России, упэртый сионизм которого по характеру чувствования абсолютно русский (это без пафоса -- просто, констатация). Далее -- русского еврея, уехавшего в Израиль. Далее -- просто еврея. Здесь очень интересна и пронзительна, и точна тема притяжения к России -- отталкивания от России. Она разработана в той же тональности, что и взаимоотношения героя с женщинами. И, наконец, сердцевинная тема или мотив -- притяжение к Израилю -- отталкивание от него. Неутолимая тоска по Израилю, -- собственно, из нее, наверно, и состоит Израиль повествователя. Но все вышеперечисленное -- материал, а не содержание. Содержание шире темы еврейства, темы Израиля и России, я бы ее сформулировал как ситуацию человека, выясняющего, есть он или нет. Понимаю, что формулировка размашистая и под нее можно подверстать половину литературы. Примерно такой же работой занимался и Галковский, только его самоидентификация шла немного в другом пространстве, более литературном, по немного другим правилам, но по сути -- та же. Если сравнивать тебя с Гандлевским, то сравнение, разумеется, будет в твою пользу. То, пространство, в которое помещает и рассматривает себя Гандлевский, скучно и тесно. Да и того он как художник и человек до конца не выдерживает (я писал об этом в «Новом мире», и Гандлевский -- я с ним потом говорил однажды об этом -- вообще не понял, о чем речь). Теперь относительно философии в твоем тексте. Твое философствование и хорошо, и точно, и убедительно, только когда оно естественно вырастает из изображаемого тобой мира и героя в нем; когда оно дается в чувственном состоянии вот этого конкретного человека, с конкретной судьбой, друзьями, образом жизни и т.д. Тебе, как сказано в тексте, философией лучше заниматься, пиша романы. А когда ты переходишь к собственно теории -- я не скажу, становится скучно, но тянет пропустить эти места. Я не философ. Я читатель художественного произведения. И потому философские максимы, даже явно сомнительные для меня, прочитываю с полным доверием. Даже при всей моей далекости, скажем, от мышления такими категориями, как национальные (я действительно -- возможно, это моя ограниченность -- не чувствую необходимости, говоря о жизни и о человеке, обращаться к вопросам национальных менталитетов. И в твоем тексте мне это интересно только как материал, но не содержание мысли). Мне например, очень интересно было самоощущение и философия сиониста -- убежденного, последовательного, романтичного и т.д. И до какого-то места я читал с полным доверием и доверенностью автору, почувствовав себя сионистом и непроизвольно примеряя на себе все это -- про героизм, про отношение к войне и смерти, про необходимую плату за национальное государство, про ветеранов израильских: и даже как бы испытывая стыд за явную недостаточность в себе мужского. Это было совершенно непосредственное, с благодарностью автору чтение. Потом чего-то во мне начало упираться. От некоторых размышлений пахнуло Лимоновым. И не тем, по своему трогательным, вызывающим сочувствие, слезливым, с распахнутой ширинкой и съежившимся убогоньким члеником, размазывающим сопли по роже от недостатка славы и проч. А Лимоновым уже упэртым в своей романтической левизне, настаивающим на своей инфантильности, как силе и достоинстве. Лимоновым не жалующимся, а смакующим свою человеческую несостоятельность, свою подростковую вздрюченность -- это если попадались тебе «изящно» написанные миниатюры про мечтания быть комиссаром-чекистом, стоять в кожанке, на одесском балконе и вдыхать весенний воздух, пока в его кабинет вводят молоденькую аристократку из арестованных, и проч. и проч. Тот же, в сущности, сморщенный и закапанный слезами членик, но уж очень как-то гордо и импозантно уложенный. Повествователь у тебя чуть ли не завидует смелости Лимонова, приехавшего на родину делать чего-то. Да видел я, чего он делает. На тусовках букеровских видел, в сопровождении румяных двадцатилетних -- кровь с молоком -- интимно-партийных бойфрендов; чокающимся с истеблишментным восковым Вознесенским; видел в компании соратников по борьбе на Манежной площади во время митинга, в трогательном единении с умственно косноязычными анпиловыми, тулеевыми и сажиумалатывами на трибуне. Честное слово -- ничего там геройского или романтического. Обычные трибунные герои для старушек и обиженной несправедливой дележкой пирога мелкой парт-сов- и прочей номенклатуры, в тех еще -- из райкомовского распределителя -- дубленочках, образца 70-х годов. О притягательности для твоего повествователя терроризма как способа ощутить тайную власть и силу -- об этом много размышляется. Я так думаю, -- есть у меня некоторые наблюдения -- что масса стукачей в 70-х годах становились таковыми не потому, что не выдерживали давления гэбэ, угроз, шантажа и проч., а просто хотелось ощутить тайную власть, тайную значительность над окружающими. Этакие сверхчеловеки, матахари и проч. Мое представление о силе и достоинстве никак не ложатся в этот расклад. Хотя по-человечески, наверно, понятно. Только, бога ради, не отнеси сказанное о Лимонове на свой счет. Речь о другом. Об оформлении принципиально разных вещей -- одежды Лимонова никак не подходят к строю мысли и чувствования твоего повествователя. То, что вкладывает в свой жест Лимонов и что мог бы вложить в подобный жест твой повествователь, имеют принципиальную разницу. И потом -- я здесь с тобой не спорю. Спорил бы я, если бы ты написал установочную статью, но ты написал художественный текст с повествователем, так думающим о терроре. И я тут поднимаю руки. Он в своем праве. О литературе и литературных тусовках. Здесь немного утомляет некоторая брюзгливая ироничность повествователя, когда он разбирает литературные произведения и литературное поведение людей своего окружения -- наш «уездный бомонд». Он уездным может быть везде, хоть в Москве, хоть в Питере, хоть в Тель-Авиве. Это как смотреть. Твой повествователь изначально настроен на иронию и отторжение. Тоже -- симптом ревнивого отношения к коллегам. Всегда ведь можно сказать «зал наполовину пуст» и «зал наполовину полон». Говоря об израильских литераторах, твой повествователь чаще выбирает первое. Но ведь он же исправно ходит на эти тусовки, и не просто для того, чтобы выпить и бабу склеить. Это у него и без тусовок получается. Зачем-то они ему нужны. Я, например, вспоминаю самые убогие, какие знал, литературные компании, скажем, у Симона Берштейна. Вот уж казалось бы сборище сдвинутых графоманов и пижонов. По большей части -- абсолютные бездари, лишенные даже элементарной грамотности и образования -- я помню, как мне яростно доказывалось, что для творческого человека много читать, особенно философов, -- смерть. Почти никто строчки не напечатал, и гордился этим. Но при этом помню, как Климонтович хвастался коротеньким очерком, напечатанным в какой-то заводской многотиражке, по протекции устроившегося туда Иодковского. А поди ж ты, как истово соблюдали эти сборища. Собирались, грелись друг от друга. И кстати, там я познакомился с Мишей Файнерманом, писавшим абсурдистские рассказики. Было там несколько светлых пятен. И этого было не так уж мало для жизни. До сих пор вспоминаю с нежностью и благодарностью. Ваших тусовок я себе вообще не представляю, но думаю, что одного Гольдштейна вполне достаточно, чтобы сказать «зал наполовину полон». А то получается иногда у повествователя конфузная для него оппозиция: я с Розановым и все остальные. Это при том, что ощущается некая завороженность, некая зависимость от московского, скажем, литературного истеблишмента. «Уездными» эти бомонды делает вот этот ревнивый напряг, а не география. Самоутверждение, наличие комплексов неполноценности в тексте вещь хорошая, когда отрефлектирована. А здесь иногда чувствуешь досаду на то, что умный человек, одаренный, обладающий силой, вполне достаточной для спокойного, сосредоточенного смотрения вокруг и размышлений, постоянно оглядывается на самого себя: как я смотрюсь на этом литературном фоне. Почти как у Гандлевского. Книга, повторяю, получилась значительной. Для меня она ко всему прочему еще и развернула, насытила некоторые образы твоих стихов, скажем про жизнь, которая только разбег перед взлетом. А с Гольдштейном получилось забавно. Я увидел в лавке книгу с ничего мне не говорящим именем и названием, полистал, пробежал пару абзацев, посмотрел оглавление -- книга показалась интересной настолько, что пришлось купить. Через пару дней поехал в Малоярославец к родителям и взял с собой в электричку. Замечательное чтение. Точно взята проблематика (точно -- в смысле то, о чем сейчас лучше всего и нужней всего думается), точно ставятся вопросы, у автора для этого есть необходимая культура, эрудиция, умственная мускулатура, опыт жизни, перо -- не такое уж частое по нашей жизни чтение. Я просмотрел выходные данные и аннотацию, чтобы узнать, кто такой. Единственное вспомнил, что с каким-то Гольдштейном полемизировал у нас в журнале Василевский. Спрашивал у друзей, никто не знает, только Женя Шкловский смог назвать год рождения, Баку, Таллин, Тель-Авив и все. Остальное я вычитывал из книги. Читал параллельно с твоей книгой и, когда наткнулся на упоминание о Гольдштейне, даже и не удивился, -- просто не сообразил в первый момент, которую книгу читаю, что-то в голове сдвинулось, а потом охнул: как сошлось! Читается медленно, все время тянет остановиться, подумать, так просто ее не заглотишь. Первое эссе про империи и культуру читал два часа, все время останавливался, чтобы перекурить в тамбуре и поспорить с автором. Его концепция тоталитарной имперской культуры мне, например, чужда. Но это, разумеется, мои проблемы, а не автора. Он свою работу сделал блестяще. И в принципе, наверно, я как читатель, должен был бы довериться во многом автору, коль взялся за меня, невежу и лентяя, прочитать столько книг, продумать, выстроить и уже готовое мне предложить. Но вот с безоглядным доверием читать не могу. Настораживают некоторые особенности его прозы. Что-то странное в ней есть. То ли кокетство литературное -- эрудицией, стилем. То ли, наоборот, странная напряженность, как бы неуверенность в себе, когда человек поневоле становится витиеватым, словечка в простоте не скажет. Да и ряд чисто литературный, который он выстраивает, как-то уж очень эталонно престижен. От витиеватости и стилистических красот иногда становится просто не по себе. Есть что-то как бы изначально сопревшее в этой стилистической и культурологической изощренности. Немного настораживает и некоторая излишняя адресность книги. Легко вычислить, кто может восхититься ею безоглядно, для кого это книга вообще может стать культовой -- Курицын, будь он помоложе, и вообще, ребята из литературных молодежных «постмодернистских» субкультур. Но -- не вопреки сказанному о книге, а вместе со сказанным -- хочу сказать, что книга замечательная. Хотя бы потому, что провоцирующая. Абсолютно живая. Передай Гольдштейну искреннюю благодарность одного из -- теперь уже, видимо, постоянных -- его читателей.

3 августа 2017 г., в 9:55
Наум Вайман

Анна Квиринг Книга Наума Ваймана - "Новая эра" https://snob.ru/profile/29172/blog/125636 В книге необычно всё, начиная с жанра. Больше всего это похоже на "дневниковую прозу". Казалось бы, в публикации дневника нет ничего особенного: многие писали дневники, впоследствии опубликованные. Но обычно дневники печатаются тогда, когда описанное в них стало далекой историей, и многие "фигуранты" уже не смогут этого прочитать, а прочитавшие не смогут "достать" автора чисто по техническим причинам. А здесь - автор, к счастью, жив, и живы большинство его героев, дай Б-г им всем здоровья. У них есть редкая возможность посмотреть на себя со стороны, глазами автора, - и совсем не факт, что увиденное всех обрадует. Но, конечно, нужно учитывать, что перед нами скорее портрет, чем фотография: в портрете есть не только "модель", но и художник, его взгляд. И этот портрет совсем не обязан обладать "портретным сходством" с оригиналом. Конечно, "фотография" была бы точнее, но у "картины" есть свои преимущества. Это большой вопрос, освещение которого мне не потянуть; я думаю, многие читатели понимают в этом больше, чем я. Просто пример: кто бы вспомнил госпожу Лизу дель Джокондо, если бы не был создан её портрет? И так ли важно теперь, как именно её звали, была ли она умна или глупа, счастлива или несчастна, кого любила и почему улыбается? Художник - автор "Ханаанских хроник" не прячется "за кадром". Он находится в кадре почти всегда: книга в первую очередь автопортрет. Уровень откровенности, искренности, даже исповедальности тоже не вполне типичен для художественного текста. И себя автор не пытается приукрасить, скорее он беспощаден к себе - к своему "лирическому герою" - так же, как к остальным героям. Дневник-хроника отражает не только события - от сугубо частных до мирового уровня, но и насыщенную интеллектуальную жизнь автора и его окружения, его собеседников, в том числе по переписке. Отчасти это "роман в письмах", с размышлениями на многие актуальные темы. Уровень переписки весьма впечатляет, особенно в наш твиттерный век... не припомните, вот лично вы когда в последний раз написали письмо длиннее чем на страницу? Но не размышлением единым жив наш герой. Причудливо сплетаются сюжетные линии: высокоинтеллектуальные обсуждения, встречи с друзьями, "этнографические" зарисовки, "заедающий" быт, и... эротические сцены. Вот с этого места поподробнее... :) Это третий том книги; первые два тома вышли давно, и уже успели получить отзывы. Надо сказать, что почти все рецензенты уделяли особенное внимание наличию эротической составляющей. Порой со сладострастием цитируя избранные места и тут же критикуя то ли форму, то ли содержание... Видимо, в глубине души каждый предполагает себя экспертом если не в самом процессе, то в его описании. А я, пожалуй, не буду уподобляться таким рецензентам. Скажу только, что на мой взгляд эротическая составляющая вполне органична в этой книге. И при всём моём пуританстве её реализация меня не смущает - ни по форме, ни по содержанию :). Ещё одна особенность книги в том, что мы здесь видим жизнь другой страны, не слишком знакомой большинству русскоязычных читателей. Действие происходит в Израиле: эта страна показана глазами репатрианта. Он приехал давно, обжился, "вписался" в новый мир, но сохранил свой острый взгляд. Может быть, кто-то будет читать, как в "Войне и мире": только "мир" или только "войну" - и, думаю, каждый найдет себе "линию" по вкусу. А нам остается удивляться: сколько миров, сколько вселенных помещается в одном человеке, нашем с вами современнике. Книга в двух частях (толстая :) ) Часть 1: https://ridero.ru/books/novaya_era/ Часть 2: https://ridero.ru/books/novaya_era_1/ Можно щелкнуть на книжку, и она откроется. Там довольно большие ознакомительные фрагменты. (Осторожно, затягивает! :) )

16 июня 2017 г., в 15:56

Автор

Над книгой работали:
Михаил Гробман
Иллюстратор