электронная
Бесплатно
16+
Квакеры в России

Бесплатный фрагмент - Квакеры в России

Объем:
396 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-6252-1
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Richenda C. Scott

Quakers in Russia

1964

Глава 1

Квакерская предыстория. Российская предыстория

Квакерская предыстория

Общество Друзей было создано сыном ткача Джорджем Фоксом в середине XVII века. Возникло оно как движение, спонтанно пришедшее под влиянием проповедей Фокса, а также тех людей, которые не находили духовного и интеллектуального удовлетворения в лоне существующих церквей — Англиканской или иных. Много групп людей, в особенности на севере Англии, покинули свои церкви, собирались в молчании и молитве в ожидании живого контакта со Святым Духом. Первыми последователями Джорджа Фокса стали именно эти первые ищущие, соединенные в сообщество общим опытом, осознанием того, что Дух Святой существует в их сердцах, в их жизни. Они пришли к пониманию того, что непосредственное открытие Бога своим чадам, Его действенное, живое присутствие — это не только история, втиснутая в страницы пророческих книг и Евангелий, но и факт настоящего времени. В каждом человеке, независимо от расы, национальности, вероисповедания, сокрыт свет, жизненное зерно, способность ответить на Божественное прикосновение, способность единения с Ним непосредственно, без медитации священника, обрядов, Святого Писания. Турок, еврей, даже язычник, никогда доселе не слыхавшие о христианстве, но стремящиеся к лучшему, «любящие следовать правде», все они «посредством тайных прикосновений Святого Духа к душам их, были воодушевлены, а потому тайно объединены с Богом».

Друзья, таким образом, дали новый оттенок, новое определение слову, вере, установили совершенно другую основу авторитетного мнения. Для них вера становилась не просто принятием вероучения интеллектом, признанием основополагающих заявлений церкви, священников или Святого Писания. Нет, это было нечто большее, «экспериментальное» понятие, втягивающее личность полностью, требующее прыжка в воду, который только и сможет научить человека тому, что же вынесет его на поверхность, что же спасет его. Высшим авторитетом становилось не слово Святого Писания, но дух, вдохновлявший тех, кто писал эту книгу. Только свет, личностное осознание духа может способствовать чтению Библии с истинным пониманием, и правда вечная, заключенная в этой книге, оживает перед каждым при ее чтении.

Конечно, нетрудно свести квакерский подход единственно лишь к некоему смутному, самонаправленному освещению, идущему от бледного, бестелесного «внутреннего света», к тому, что протестантский упор на частное суждение выявляется в их экстравагантных заключениях. Для многих современников Фокса, как, впрочем, и для более поздних поколений, квакерская интерпретация веры возникла для того, чтобы доказать всяческие опасности и слабости субъективизма и духовной анархии. Эти опасности присутствуют и в современных описаниях Общества Друзей, данных некоторыми из квакеров. Но доказать исторически это обвинение трудно. Джордж Фокс и его друзья определенно проникли в глубь мистического опыта, «…увидели в нем нечто бесконечное, что не может быть закончено, увидели величие и бесконечность любви Бога, что не может быть объяснена словами». Такой подход к жизни и ее трудностям был скорее интуитивным и прямым, нежели традиционным или причинным. Но их доктрина Внутреннего Света с самого начала глубоко коренилась в историческом Воплощении, приходе Бога к человеку в лице и теле Иисуса из Назарета. Эта новая жизнь, в которой человек был рожден, как он встретил, как ответил на божественную встречу, все это было жизнью воскресшего и вечного Христа, созидательное Слово Евангелия от Иоанна, что «стало плотию и обитало с нами». «Есть один лишь Иисус Христос, кто может понять тебя», — таков ответ был дан Джорджу Фоксу на исходе его беспокойных лет, проведенных в поиске. «Христос сам пришел с тем, чтоб учить людей», — такова была основная мысль первого квакерского послания. Вновь и вновь повторял Фокс, что если люди будут следовать Свету, дару, что был пожалован всем в той или иной мере, они «обратятся к Иисусу Христу, откуда и Он пришел», и так люди придут к познанию Бога, а равно и к более глубокому пониманию природы человека.

Таким образом, квакерская вера с самого начала не являлась ни неясной, смутной озаренностью, ни пантеизмом, ни полетом в царство чистого созерцания и экстаза, удаленного от насущных требований человеческого существования. Могут приходить и приходили моменты безрассудного видения, высвобождения человека из пределов его бренной жизни в глубины личностного единения. Но всегда есть место здоровой приземленности, которая перемежается, а то и приходит на смену таким случаям экзальтации. Ибо не только видение может быть переведено в действо, более того, в суровых реалиях каждодневной жизни может случаться такое единение. Это может произойти, когда человек объезжает свои поля, находится в конторе или печет хлеб на кухне среди разгоряченных и раздраженных служанок или торгуется на шумном рынке. Ранние квакеры еще не видели отчетливо все области применения своего опыта, но они шаг за шагом чувствовали свой собственный путь к другим, более справедливым взаимоотношениям со своими компаньонами, и во всех своих делах и сделках, общественных и экономических, учились видеть каждого человека в Божественном Свете и раскрывать этот свет в людях. Квакерство подчас приводится как высший исторический пример практического мистицизма. Да, порой квакеры более известны своим трудом, часто в непопулярных сферах, нежели своей верой, которая продолжает оставаться для многих чем-то вроде тайны или чем-то сомнительным.

Это движение, если оно хочет выжить и развиваться, должно найти некую подходящую форму, способствующую сохранению в нем порядка. Для многих Друзей рост этого порядка, способ его выражения, все это по-прежнему рассматривается как печальная необходимость, неизбежное ограничение радостной жизненности и универсализма тех ранних дней свободы. С этой точки зрения организация Общества не была основной частью выражения первоначального опыта, но, скорее, успокоением жизненного потока, кристаллизацией духовной сути, стремлением привнести нежелательные строгости; замена традиций знанием победили.

Таковой была канва событий; о ней недавно заговорили вновь. Друзья начинают понимать, что опыт, и порядок, и дисциплина, росшие в Обществе, никак не могут быть рассмотрены по раздельности. Основой такого порядка является молитвенное собрание, проходящее в тишине, в ожидании божественного прикосновения, какое может побудить того или иного к устному служению или молитве, или может привести всех к глубинам безмолвного единения с Ним, друг с другом, в Нем. Если слова пришли, они не могут быть просто высказыванием случайных мыслей или размышлением человека в его тщеславии и слабости. Это — выражение истин и озарений, дарованных ему в его продолжительном поиске Бога. Такое собрание требовало от молящихся высшей степени искренности, признания греха и слабости даже у лучших мужчин и женщин. Но в то же время было и ожидание того, что живое присутствие Христа будет распознано ими, живое и реальное, как в основах мессы или евхаристии.

«Властитель Земной и Небесный, которого мы нашли, чтобы пребывать рядом с Ним, и ожидали Его мы в целомудренном молчании, в рассудке, свободном от всего суетного, и Его божественное присутствие было в наших собраниях, там, где не было никакого языка, речей ничьих. Царствие Небесное, оно собрало нас, оно застигло нас, … и Господь каждодневно являлся нам, к нашему изумлению, удивлению и великому восхищению, до такой степени, что мы часто говорили друг другу, с радостью сердечной: „Ужель Царствие Божие снизошло, чтобы пребыть с человеком?“» Это было и есть высшая точка квакерского молитвенного собрания.

В свете подобных собраний не может быть точного разделения между духовным и материальным. Поэтому, когда Друзья собираются для обсуждения практических вопросов на деловых собраниях, или собраниях по «церковным делам», они приходят туда с тем же ожиданием водительства, с тем же желанием быть открытым Ему, с той же готовностью ждать, пока пути еще неисповедимы. Они чувствуют уверенность, что в любой ситуации верный путь может быть найден в полном соответствии с божественной волей и целями, что нужно лишь терпение и искренность сердца в поисках такого пути, надо отринуть лишь свои собственные желания и искушения. Такой метод, такой порядок, такие формы не были навязаны чем-то помимо собраний Друзей, они не были попыткой скопировать первоначальную церковь и ее уставы, нет, — то были попытки выразить такую божественную власть, такую божественную волю, какие им открылись. Таково было обоснование этой Церкви, как это виделось Друзьям, фундамент для ее существования. Это не было рукотворной организацией, то было сообщество людей, «собранное из мирской суеты Божьим Духом с тем, чтобы шествовали они в жизни Его и в свете Его». Джордж Фокс так сказал одному англиканскому священнику, дискутируя с ним на эту тему: «Говорил я ему, что сия Церковь есть столп и основание Правды, сотворенная из живых камней, живых членов, духовная семья, где Христос есть глава ее».

Такая церковь в глазах Друзей имела две стороны, два вида. Существовало гигантское, невидимое, кафолическое сообщество, охватывающее христиан, язычников, неверующих, короче говоря, всех, кто честен сердцем и тверд характером, кто живет согласно внутренним побуждениям, ведомый духом, следует правде, виденной ими. И вместе с тем, имела место видимая церковь в более узком смысле слова, созданная из тех, кто собрался молиться Богу в присутствии воскресшего, живого Христа, «свидетельствовать за правду, против ошибок, страдать за то и становиться через то братство единой семьей»…, чьи члены заботятся, приходят на помощь и поддерживают друг друга, «согласно их критериям и познаниям».

Для Друзей соответствующая форма такой церкви исходила из опыта ожидания Бога, ожидания Его откровения, в послушании Его советам, ограничениям, велениям Его духа. Поэтому квакеры разработали особый порядок церковного правления, который существует и поныне. Правление основывается на местных центрах, названных собраниями: местное, месячное, квартальное. Они рассеянны по всей стране, их представители собираются на годовое собрание, которое может выражать волю всех Друзей. Но собственно такая организация является лишь средством, которым Святой Дух может быть выражен в миру; поклонение самому механизму отсутствует, как ни была бы дорога традиция, сформировавшаяся веками.

Первые Друзья не были сильно озабочены ростом своего братства как отдельной протестантской секты, но с ростом этой оживотворенной пророческой церкви, чьими предвестниками они оказались, они были избраны призывать в ее лоно своих соотечественников, всех христиан повсюду. Для Римско-католической и Англиканской церквей первоначальный их опыт был спрямлен в ограничения догм. Там имела место власть иерархии священников. Новая же протестантская церковь искала лидерства человека на смену получавшему плату проповеднику Слов Правды. Даже приверженность букве Писания, как последней инстанции в вопросах веры, — все это ранним Друзьям представлялось скорее барьером на пути к божественному прорыву, к водительству Святого Духа, а не руслом потока милосердия.

Однако к концу XVII века Друзьям стало ясно, что нация не отвечает на этот призыв. Более того, Друзья осознавали, что даже в обозримом будущем многочисленный отклик маловероятен. Поэтому концепция их задачи изменялась. Им оставалось играть роль преданных остающихся, тех, кто сохранит правду и будет следовать правде, которой они были удостоены. Первые лидеры Общества Друзей уже были в возрасте или умерли; трудные годы преследований в эпоху короля Карла II вероятно истощили силы — и духовные, и физические, и умственные. Определенно, бессилие оказалось своего рода тормозом для свободного квакерского движения, задержало распространение их послания, фактически заставило их сконцентрироваться на самих себе. Друзья преимущественно хлопотали о поддержании уже имеющихся собраний, препятствовали их разгону королевской ратью. С принятием Декларации о привилегиях в 1687 и 1688 годах и Акта о веротерпимости в 1689 году бремя ослабло и дух мысли внутри Общества Друзей претерпел изменения. Зарождающаяся черта квиетизма, душевного спокойствия, видимая даже в лучшие дни его появления, становилась довлеющей по мере роста рационализма той эпохи. В квакерской мысли историческое содержание христианской веры было ослаблено. Многие Друзья почти незаметно скатились к деизму. Исчезало личностное чувство отцовства Бога, оно замещалось неким более абстрактным понятием «Божественного Творца нашего существования». Как реакция на то, на рубеже XVIII и XIX веков Общество Друзей было поражено евангелистским возрождением и в течение последующих восьмидесяти лет продвигалось другим курсом. Евангелисты восстановили исторические реалии и понятия христианства в сознании Друзей, но все это было в рамках жестких доктринальных установок, что было чуждым для ранних квакеров.

В течение этого века квиетизма, когда все внимание скорее обращалось на примитивный формализм — во что одеваться, как говорить, как себя вести — созидательная активность Друзей существенно уменьшилась. Вместе с тем появилось значительное количество людей, без какой-либо запланированной преднамеренности, которых можно назвать продолжателями дел первых квакеров. То были люди с особым даром, способные выразить божественное послание, и на кого, чувствовалось, была возложена ответственность поддерживать и поощрять устное служение во время молитвенных собраний. Этот дар был признан другими Друзьями. Но, в данном случае как-то выделенные, они не были профессиональными проповедниками, не получали никакой оплаты. Часто кто-нибудь из них чувствовал призвание путешествовать, навещать собрания в Британии и Америке, укрепляя и формируя квакерскую веру и мысль, проясняя и придавая силу своим посланиям. Мы увидим многих представителей этой группы Друзей на бескрайних просторах Российской империи, поскольку квакерское служение подчас чувствовало необходимость выйти за рамки своего сообщества с тем, чтобы богатства квакерской духовной жизни стали доступны разным народам. Друзья хотели помочь людям найти тот постоянно пребывающий Свет Христов, что поможет вести на борьбу со злом в этом мире. Там, где ощущался особый мрак, страдания, нужда, там часто оказывался квакер, порой еще не вполне осознавая, что он должен сказать или сделать, но уверенный, что, следуя своему внутреннему водительству, он найдет практические действия, что к нему придут слова исцеления, столь нужные страждущим.

Квакерская концепция служения довольно сложна для разъяснения, поскольку Друзья сами неоднозначны в объяснении ее — как в своей среде, так и в толковании этого понятия другим. В любой области человеческой деятельности вдохновение есть вещь загадочная, неподвластная чисто рационалистическому определению. Кто может сказать, что именно воспламеняет искру в голове поэта, художника, музыканта, которые могут перенести человека в запредельные дали, проникать в самую суть человеческой трагедии или комедии, вызывать страстный отклик, точно формулируя те полунамеки, призраки желаний, которые мы смутно ощущали? Все это является частью нашего человеческого опыта; мы знаем, что такое бывает. К подобным мистериям относится и Слово, сказанное великим проповедником или оратором. Несомненно, в высказываниях путешествовавших 100—200 лет назад Друзей было много мертвого, вторичного, скучного и надоедливого. Но случались времена, когда огонь горел в их словах, выплескивался на слушателей, зажигал ответное пламя, пожиравшее тот шлак и мертвое дерево, что препятствовали новому росту. Смелость, правоверность, достижения тех квакерских предтеч остаются историческим фактом, который необходимо признать их скептически настроенным потомкам, хотя бы и с нелегким чувством, что это невозможно объяснить, но от этого нельзя и отмахнуться. Они также осознают, что всякое служение без воодушевляющего импульса от силы внеземной есть вещь пустая и никчемная.

Этот дар и позыв для ранних поколений Друзей был страшной ответственностью. Принятию на себя такой ноши, такого решения, несомненно, предшествовала внутренняя борьба и смятение. Приняв решение, они были готовы провести месяцы, порой годы вдали от дома, семьи. Готовы были столкнуться с трудностями и опасностями, сопряженными с плаванием, переездами, с одиночеством далеких мест, с враждебностью людей.

Неотрывно от этой службы находится и понятие квакерской заботы, участия, интереса (concern). Это слово особой важности из квакерского словаря, хотя и затертое частым и бездумным использованием, по-прежнему хранит свою силу и злободневность. По сути своей, квакерская забота есть убежденность, охватывающая Друга, что некое дело, возложенное именно на него — как он верит — есть призвание Бога. Это такое требование, что приходит неосознанно, вне желаний, настойчивое, идущее наперекор устоявшейся рутине жизни. В жизни Общества Друзей довольно быстро стало случаться так, что Друг представляет свою заботу на рассмотрение месячного или квартального собрания с тем, чтобы его участники смогли взвесить ее в свете своего опыта, и, возможно, разделить часть ответственности. Если собрание уверено, что эта забота «в Жизни» или «правильная», то оно высказывает свое полное одобрение и записывает этот факт в протоколе, который Друг может брать с собой, куда бы он ни направлялся. Если же задача представляется не вполне важной или сопряжена с путешествием за границу в служении, вопрос передается на рассмотрение и подтверждение годовому собранию, и тогда Друг освобождается для служения. В былые дни те собрания, где рассматривались подобные вопросы, выделяли Другу спутника для выполнения его призыва, чтобы он был ему верной поддержкой и опорой. В нашем дальнейшем повествовании мы не раз упомянем подобную практику, эти непреодолимые побуждения, которые нельзя отрицать.

Необходимо также помнить, что между XVII и XIX веками уклад Общества Друзей изменился радикально. Первые Друзья были преимущественно сельскими жителями — йоменами, земледельцами, ремесленниками, прислугой — людьми маленькими. Отказ платить церковную десятину в поддержку священника, чья служба и учение в понимании Друзей вводили в заблуждение, вел к суровым мерам: опись и арест имущества, телесные наказания, тюрьма. Чаще случались мелкие неприятности, такие, как периодическое вмешательство со стороны местных властей. Все это подталкивало их к переезду в города, что и происходило к концу XVIII века. К этому времени Друзья в основном были уже городскими жителями, занятыми в торговле, промышленности, банковском деле. Их честность в бизнесе была одной из причин притока клиентов. Не допущенные в университеты, молодые Друзья находили применение своим активным умам в деле экспериментирования с новыми процессами, в улучшении промышленных технологий, торговых методов, что весьма часто делало их пионерами в этих областях. В сочетании с перечисленными факторами пуританская бережливость открывала дорогу к обогащению. А это, в свою очередь, рождало новые проблемы и искушения, о которых Общество знало не понаслышке. Скрупулезная честность во всех сделках, трезвая респектабельность, глубоко укоренившаяся осторожность, большое сальдо банковского счета — вот те черты, что характеризовали квакера в XIX веке. Но это еще не все. По причине своей проницательности и практических способностей квакеры были по-прежнему чувствительны ко всем духовным волнениям и побуждениям, вновь и вновь призывали к свидетельству о вещах невидимых, но дававших миру, который они знали, смысл и ценность.

Российская предыстория

Земля Российская, покрытая лесами и болотами, была совершенно неведома англичанину начала XIX века, трудна для воображения по причине своей обширности. И по сей день, когда полет от Лондона до Москвы занимает четыре часа, все равно что-то еще остается от этого чувства. Историки по-прежнему обсуждают, каково же место России в европейской истории, можно ли ее рассматривать частью европейского сообщества? Так ли уж сильно различие в ее развитии от того, что происходило в западных странах, даже от того, что происходило в странах православного христианства юго-восточной Европы? Следует ли ее помещать, согласно мнению профессора Тойнби, в особую категорию? Или же есть все-таки некая основная общность, идущая от общего наследства греко-римской культуры и христианской веры, о чем говорит профессор Джефри Барраклоу? А может, как предлагает профессор Галецки, надо считать, что лишь только часть России, хотя порой и вся империя вступала в русло европейской истории, оставаясь в остальное время евразийской державой, оседлавшей два континента, не принадлежащая ни одному из них? Подобные вопросы нельзя назвать чисто академическими, хотя бы уже потому, что сами понятия Восток и Запад несут в себе большой эмоциональный заряд; понятия эти имеют политические предубеждения, политическую окраску. Эти слова сами по себе создают железный занавес, еще более непробиваемый и ужасный, чем его политический аналог.

Русские историки и философы, за важным исключением славянофилов, всегда смотрели на Запад, искали там вдохновения и числили себя европейцами. С момента постепенного продвижения от долин Днепра и Дона славяне постоянно и отчаянно защищались от кочевых племен, рвавшихся к власти на русских равнинах с незапамятных времен. Сопротивление Орде, побоища, постоянно меняющаяся граница, — все это было мощным фактором в объединении рассеянных славянских семейств и кланов в народ, сплоченный общими интересами и целями. Крестьянские ратники Киевской Руси в XI и XII веках, суровые казацкие «демократии» XV и XVI веков сдерживали полчища азиатских кочевников, рвущихся в Европу, выступали против них, медленно отодвигая их обратно. Когда Русь была покорена в последний раз Золотой Ордой в 1234—1235 годах и оставалась под игом более 200 лет, русские люди по-прежнему осознавали и отделяли себя от татаро-монгольских поработителей. Смешения кровей практически не было, что противоречит распространенному на Западе заблуждению. Длительное порабощение не сильно отразилось на местных обычаях и устоях. Основной эффект татаро-монгольского вторжения выразился в обособлении России от Запада на более чем два века и ослаблении духовной связи с Византией.

Россияне были предоставлены сами себе, что отразилось в ослаблении интеллектуального и технического развития. Ренессанс не затронул их, Реформация затронула Россию через Польшу, торговля и промышленность были в застое. Следствием того являлось отсутствие динамичного и энергичного среднего класса, который менял социальную структуру в конце средних веков в Британии, Нидерландах, Рейнских землях. В таких условиях врожденный крестьянский консерватизм только усиливался. Великий же князь Московский, собиравший рать для последнего боя с татарами, тем временем использовал возможность стать их главным сборщиком податей, получив, таким образом, контроль над всеми князьями и магнатами и ослабил власть ига. Под татарским правлением они собирали удельные земли и создавали базис для автократического царства без внешнего контроля.

После того как к концу XV века взаимоотношения с Европой восстановились, правители Московии в основном интересовались техническими возможностями и военным искусством Запада. Это было необходимо для борьбы с Польшей, чтобы отобрать у нее западные земли. Царь Петр Великий под давлением военных потребностей дал решительные очертания этим нуждам и направлениям, придал им долгосрочный характер, чего не делал никто из его предшественников. Будучи еще молодым человеком, он осознал, что для того, чтобы страна была на равных в современном мире, необходимы научные знания и техника Запада. Чтобы реализовать свои идеи в условиях военной необходимости, он должен был разорвать порочный круг привычек, стряхнуть груз консервативных предрассудков и переоборудовать, перестроить свое государство, начиная с самых основ. Он сам отправился на верфи Амстердама и Лондона, послал молодых аристократов повсюду учиться тому, чему Запад мог научить их в промышленности и горнорудном деле, равно как финансовом и военном. Он пригласил в Россию иностранных промышленников, дипломатов и администраторов, способных помочь ему обновить экономические и государственные институты. Он нанимал архитекторов и ремесленников строить и благоустраивать свою новую столицу в устье Невы. Никаких табу не существовало; институт патриарха упразднялся, управление церковью передавалось в руки Святейшего синода с обер-прокурором во главе для того, чтобы следить, что ничего не делается вразрез с интересами и против воли царя. Церковь стала государственным департаментом и в течение XIX века ассоциировалась с силами реакции, с автократией и национализмом. Царь призвал молодых аристократов, представителей высших классов на государственную службу, послал их в академии, основанные им же для получения знаний, особенно математики и прочих наук. Армия, флот, гражданская администрация были перестроены и обновлены с учетом его военных целей. Короче говоря, он взял свой народ за уши, подтащил к «окну в Европу» и заставил его вздохнуть полной грудью свежего бодрящего воздуха. Он опустил царство на землю, на улицы, освободил его от восточной отчужденности. Своей жестокой безжалостностью, быстрыми импровизациями, своей демонической волей и энергией он взорвал жизнь в своей стране, перевернул все сверху донизу и оставил после себя Россию неузнаваемую.

Тем не менее, несмотря на всю свою кипучую энергию, Петр требовал заимствования с Запада технических знаний, но не философии. То было оставлено для его наследницы, Екатерины II (1762—1796). Ей предстояло войти в апартаменты западной философской мысли, собрать все наиболее богатое и ценное, хранящееся там, и навязать это богатство дворцовым кругам и высшему свету российского общества. Она состояла в переписке с Вольтером и французскими энциклопедистами, сделала модной французскую литературу и французские вкусы в столице. Она использовала Двор в качестве средства дальнейшей вестернизации страны. Екатерина Великая и ее внук Александр I, получивший корону в 1801 году, пребывали в атмосфере наиболее выдающегося либерального мышления, не имеющего ничего общего с условиями жизни своей страны. Они время от времени возвращались из мира идей в реальность, делали неумелые попытки реализовать их, теряли всякое терпение, столкнувшись с неудачами, и скатывались к жесткой автократии, так и оставив идеи витать в вакууме. Екатерина в своем стремлении восстановить старые западные границы России вступила в союз с Пруссией и Австрией, результатом чего стало циничное и бездушное разделение Польши, что в конечном итоге привело к полному исчезновению этого государства с карты мира. Своими щедрыми подарками фаворитам она около миллиона людей сделала крепостными. При этом не уставала утверждать, что свобода есть душа всего, без свободы все мертво. В своем странном разделении своей души, тем не менее, она искренне верила в это и так считала на самом деле. Ибо общество в Санкт-Петербурге во времена ее царствования было буквально пронизано безграничным либерализмом, который останавливался на границе мысли и никогда не пересекал ее, никогда не переходил в действие.

Александр, взлелеянный в среде этих иллюзорных чувств, взращенный на Демосфене, Платоне и Плутархе, английских и французских историках и философах, рационалистах и романтиках, впитавший в себя самые радикальные понятия, оставлял это все в голове, отгородив от всяческих попыток понять и конструктивно бороться с жестокими и трудными реалиями общественного, политического и экономического положения в своей стране. Молодые офицеры, сопровождавшие его от Немана до Парижа в 1813 году, были, очевидно, поражены смелейшими размышлениями Запада, поражены тем, что они увидали там. Они вернулись в смятенном духе, от которого и пришла первая революционная попытка установления более либерального, конституционного порядка в России и трагедия декабристов.

На годы правления консерватора Николая I (1824—1855) пришелся расцвет поэтической деятельности Пушкина, воплотившего в себе весь образ русского литературного гения, охватывающего во всей широте его видения культурное наследство как Запада, так и Востока, и объединяющего их в новой гармонии. Во времена этого же режима возник необычный русский феномен, которому трудно найти аналог на Западе, — группа общественных и политических идеалистов, именуемых интеллигенцией, просуществовавшая до революции 1917 года. Они не являлись общественным классом в марксистском понимании, но пришли изо всех слоев общества, люди, ведомые идеями, за которые они были готовы отправиться в ссылку, в тюрьму, на эшафот. В полицейском государстве, России XIX и начала XX веков, не было выхода их идеям в реалии, а потому они обращали свой взор преимущественно к прошлому или будущему, делая публичные заявления о несправедливости в общественной жизни империи, подвергая риску свои жизни, невзирая на жестокую и деспотичную власть. Немецкий романтизм, убеждения Сен-Симона, Фурье, Фейербаха и Маркса оставили следы в их умах, были впитаны и перенесены на благодатную почву русской философской мысли.

Интеллигенция делилась на две основных категории: западники и славянофилы. В глазах первых Россия была важным членом европейской семьи, и лишь исторические обстоятельства привели к тому, что она была там на правах младшего. Для достижения полного совершеннолетия, по их мнению, необходимо было как можно скорее повторить путь западных народов, заполнить пробелы в своем развитии, суммировать и адаптировать идеи и практику Запада. Западники были преимущественно рационалистами, подчеркивающими необходимость чрезмерной дисциплины в мышлении и учении. Они весьма уважительно относились к научным знаниям, каковые, по их мнению, являлись ключами к будущему.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: