Бесплатный фрагмент - Клара просыпается

1

Клара просыпается

Клара просыпается с первыми рыбками.

Рыбки у неё правильные: всегда знают, что им нужно, никуда не торопятся и обходятся без воды.

Утром Клара ставит им мисочку с едой в угол, и рыбки добираются туда к вечеру. Кушают и сразу ложатся спать. А на следующий день Клара ставит мисочку в другой угол комнаты.

Рыбки начинают движение, когда им включают свет. Так же поступает и Клара.

Включать свет — обязанность бога. Вон он, на стене. Красивый. На другой стене папа, тоже покойник хоть куда. Если не знать, кто из них кто, запросто можно перепутать.

— Доброе утро, бог. Доброе утро, папа, — говорит Клара. — Надеюсь, у вас там всё хорошо.

завтракает

На кухне Клару дожидается только завтрак. Мама уже ушла: явится на работу пораньше, чтобы не сталкиваться с остальными. Она и на этаже одна: иначе никто не работает, а только смотрит. Клара этого не понимает. Чего смотреть? Мамино лицо врезается в память с первого взгляда и остаётся там навсегда.

Вот и сейчас на кухне только Клара, завтрак и мамино лицо. Наблюдает. Не всегда, конечно, приятно, но Клара привыкла. Папа, как попал на стену, тоже ведь ни разу не отвернулся. Да и бог, говорят, не сводит с неё взгляда.

Все смотрят и все ждут: когда же, наконец, распустится этот цветочек? А Кларе уже за тридцать, и всё никак: левый глаз косит, зубы кривые, а в ушах рыжие волосы. Ну да хер с ним. Есть ещё время.

собирается на работу

Клара подходит к зеркалу и привычно удивляется:

— Ой, дура!

Закрывает глаза, выравнивает дыхание и распускает лицо. Медленно, по мускулу, собирает его правильно, и только тогда открывает глаза снова.

Теперь лучше. Теперь они с зеркалом могут смотреть друг на друга не морщась. Со своей стены за процессом внимательно наблюдает папа.

— Что? — не выдерживает Клара.

Синтетический галстук уже плавится от жара, но папа молчит, улыбается и всё тянет в окошко (слишком маленькое, чтобы спастись самому) драгоценный маленький свёрток, перетянутый дурацкой розовой ленточкой.

— Молчишь, — кивает Клара. — Понимаю. Я бы на твоём месте тоже не отсвечивала. Спаситель хренов.

и выходит из дома

На улице темно, сухо и пыльно. В небе, наверное, догорают звёзды, но расщелина между домов слишком узкая, так что, если какая и упадёт, всё равно застрянет в свисающих из окон продуктовых сетях.

— Что вы такое? — в ужасе спросит звезда.

— Я лук репчатый, — будет ответ. — Я картошечка. Мы яйца. Он кефир. А вот ты что за говно?

Клара морщится, внутренне собирается и начинает движение. Она как раз пробирается мимо стиральной машины, когда та, вздрогнув, начинает жать. Клара в испуге отскакивает и больно ушибает обо что-то лодыжку.

— Вот блядь! — говорит Клара, потирая ногу, и расстраивается ещё сильнее, потому что блядь — плохое слово и, вообще, грех номер семнадцать. Сквернословие.

— Стыдно, девушка. Не успела проснуться, а уже блядь. Хотя…

Слова звучат гулко и громко, точно в пустом зале: акустика меж домов хоть куда.

Клара звучно вздыхает и пробирается дальше. Темно так, что ничего не видно, правда, ничего нового здесь и нет. Всё те же ряды холодильников, стиральных машин, шкафов, шкафчиков и комодов. Здесь нужно пригнуться, чтобы не влипнуть в сохнущее на верёвке белье. Здесь повернуться боком, встать на цыпочки и прижаться спиной к стене, потому что рояль. Спасибо, хоть поставили боком. На кирпичи. По два с каждой стороны. Рыжие, замшелые и трухлявые. По субботам владелец рояля Петров учит здесь сына музыке. Ложатся рядышком на землю лицом вверх, заползают под клавиши и играют в четыре руки. Красиво. Выползают рыжие и счастливые.

Клара идёт дальше. Здесь штабель старых гнилых досок. Из крайней торчит ржавый гвоздь. Ну, это все знают.

Сервант, сундук, холодильник, раскладушка, снова холодильник, стиральная машина… И что-то живое. А, нет, это из Ивановых. Слишком много детей, чтобы держать унитаз в квартире.

— Доброе утро, — здоровается Клара. — Не помешаю?

— Да проходи уже, — сдавленно отвечают из темноты.

Клара кивает: какать на людях тяжело.

Где-то здесь, шаг сделать, хранятся и вещи Клариной семьи. Двухместная походная палатка, внутри детская кровать, в неё аккуратно сложены подписанные коробки. Детские вещи, детские книги, детские фотографии.

Клара столько раз просила родителей забрать домой ну хотя бы их! Ведь каждый знает, что ночами здесь столуется особая разновидность оборотней: люди-чихуахуа. У них огромные слезящиеся глаза, щуплое тряское тельце и душераздирающие книги про их детские травмы. Озираясь и трясясь в непреходящем ознобе, они роются в альбомах и высасывают из фотографий чужого детства цвет и подробности… Им нужно мясо, им нужен материал.

Родители отмахивались: нельзя лишать божьих тварей пропитания. Так всё и пожрали. Ну и на здоровье, приятно подавиться. Клара и так всё помнит.

Вот мама, в аккуратно застёгнутой серой кофте, держит в левой руке правую ладошку Клары.

Вот папа в строгом чёрном костюме — когда его принесли из магазина, они с мамой весь вечер пришивали к нему дополнительные пуговицы — держит левую ладошку Клары в своей правой.

А вот между ними болтается и сама Клара. В любимой розовой кофточке, застёгнутой на все пуговки.

Так и кажется, что где-то за кадром притаилась жестянка из-под кофе, набитая запасными пуговицами.

— Пуговицы! Пуговицы! — радостно шепчут люди-чихуахуа и что-то записывают.

Хорошие снимки. На маму ещё можно смотреть и не слепнуть, папу ещё можно трогать и не измазаться копотью, а Клара выглядит не страшнее других детей. Ну, да всё это в прошлом и давно украдено.

Клара протискивается мимо рулонов ткани и старого картонного замка. Пахнет принцессами и драконами. Плохо пахнет: время никого не щадит. Клара зябко поводит плечами и идёт себе дальше — мимо хвороста из лыж и их палок, мимо гнилых санок и горки ржавых коньков. Зимний край. Здесь даже чуточку холоднее. И, раз зима, бесконечные ряды стеклянных банок с тем, что удалось умертвить летом. Которым? Никто не помнит. Часть солений явно пережила владельцев.

Там, за пыльными стёклами, в мутном рассоле, живут рыжики, помидоры и огурцы. Наверное, они. Точно не разглядеть.

— Слушай, ну он опять мне подмигивает! Вон тот, на третьей полке.

Клара не смотрит и старается поскорее пройти мимо.

— Всякий раз, как мы тут идём, я чувствую себя голой! Нет, ну ты только глянь.

Клара нехотя бросает взгляд на третью полку. Вторая банка справа трясётся мелкой дрожью. Содержимое пенится, бурлит и — да, подмигивает.

— Не обращаем внимания, — бодро говорит Клара, ускоряя шаг.

— Ему бы самочку…

Клара невольно задумывается, где бы найти самочку рыжика, и больно ударяется виском о висящий на стене огнетушитель.

Блядь сегодня уже было…

— Сука! — говорит поэтому Клара и трёт висок.

К огнетушителю прилагается запах перегара. Пахнет не из окон, не от земли и точно не от огнетушителя. Пахнет само пространство, словно кто-то прошёл здесь секундой раньше. Каждый день проходит, неизменно опережая Клару на секунду. Кто-то невидимый, как…

— Ангел-хранитель, кто ж ещё? Кривой бабе — косой ангел.

Клара фыркает. Логично. Всю ночь её ангел бухает с дружками. Жалуется на тяжёлую работу и мерзких людишек. Утром, икая и пошатываясь, выдвигается разгребать перед Кларой неприятности. Отводить порчу, тупить острые гвозди и всё такое. При виде огнетушителя вздрагивает и громко пукает от испуга. Этот раструб… Что-то он ангелу напоминает. Что-то древнее, смутное и нехорошее.

Клара пожимает плечами — какой бред! — и пробирается дальше. Мимо увечных стульев, мотков проволоки и прислонившихся к стене старых рыжих матрасов. Поворачивает за угол и видит Солнце. Нарисованный на стене оранжевый языкастый круг, может, и не греет, но с ним точно теплее. В неярком круге света греется штабель гнилых досок, ржавая арматура и окаменевшая куча песка. Чуть в стороне тьма не спеша дожёвывает старые велосипеды, самокаты и приставленный к стене гроб.

Ещё поворот, и дом заканчивается. Через полчаса начнётся страна. Дойти до метро, проехать несколько остановок, и — страна.

Дорога петляет меж гнутых подъёмных кранов, ржавых комбайнов, околевших автобусов и заброшенных строек. Всё густо засеяно конфетами, мандаринами, сигаретами, выпивкой, ласковыми кошками, мохнатыми пёсиками и беззаботными разноцветными попугайчиками. Всё это давно съедено, скурено, выпито и издохло, но когда-то…

— Красота! — напоминает себе Клара.

По дороге

Она занимает полосу до тридцати и, только обнаружив перед глазами прыгающие кочки чужих затылков, спохватывается и, покраснев, переходит правее.

— Дура! — злится она. — Тридцать! Тридцать! Уже неделя как тридцать.

С соседних полос осуждающе смотрят лица: уж они-то не ошибаются, не.

Сверху падает снег, превращаясь под ногами в грязную тёмную воду. Клара поскальзывается на притаившейся под водой дряни и плашмя падает на дорогу, обдавая прохожих брызгами. Затравленно озирается и ползёт дальше, сжимая коченеющими пальцами автомат. Следом, как забытая тряпичная кукла, волочится перебитая нога.

Клара встаёт и, отряхиваясь, укоризненно качает головой.

— Ну какого…? Я же не боюсь! И ведь ещё больше месяца…

А смерть и боль Клару совсем не пугают. Папина школа. Когда огонь лизал его промежность, папа выглядел так, будто читает утреннюю газету.

Клара упрямо вскидывает подбородок, но вдруг замечает, что вот она ползёт, а ботинок давно застрял, и сухожилие, на котором сохнут обрывки кожи и мяса, растянулось уже так, что вот-вот лопнет. Но обрывается не оно. Обрывается что-то внутри. Что-то, у чего нет названия и что отвечает за цвет. Всё становится серым, и в этой тоске кто-то уверенно и спокойно отбирает у Клары автомат.

— Вот дерьмо!

Клара поднимет глаза и оценивает преградившие ей путь сапоги. Вражьи. Такие не спутать. Их делают из кожи убитых младенцев. Сразу видно, какие мягкие. Нога смещается, и сапог оказывается у Клары во рту. Удивительно: можно сколько угодно чистить зубы, но, крошась, они всё равно воняют.

У сапога странный вкус. Впрочем, младенцы все странные.

Ну, ничего, сейчас эта нелюдь заплатит за всё сполна. Клара тянет руку за пояс и выдёргивает колечко. Бздых! Бздыщ! Всплеск огня, крови и костей. Это всё, что осталось от Клары, но врагу тоже не поздоровилось: он весь в каких-то бледно-розовых ошмётках и рыжеватом дерьме. В волосах запутались осколки Клариных зубов, и хрен он их теперь оттуда так просто вычешет.

В общем, неплохой результат.

— Съел, сволочь?

— А дальше?

Дальше, очевидно, похороны. Мама, наверное, не придёт, иначе на гроб никто и не глянет. Подруг у Клары нет. Тогда кто это? Вот эта унылая группа с венком. Дайте-ка взглянуть поближе. Ну, конечно: ученики. Похоже, пригнали всю школу.

Клара вглядывается. Да, они. Мелкие тошнотворные ублюдки. И, конечно, без неё никому и в голову не пришло вытереть им сопли и слюни. Закапали весь гроб, суки!

Лицо Клары каменеет от ненависти, а это грех номер тридцать три. Самый маленький, самый последний, но всё же…

Клара расцепляет зубы и, запрокинув голову, подставляет лицо снежинкам.

Смешно. Эти тысячи бодрых висельников в накрахмаленных маскхалатах… Проделывают такой путь, чтобы разбиться о её лицо, растаять о её лицо, расплакаться о её лицо… Клара хихикает и, спохватившись, до боли прикусывает пальцы.

Косит левым глазом. Никто не видел?

Выдыхает и тщательно расслабляет мышцы лица. Спокойнее, ещё спокойнее.

Представляет умывающуюся кошечку. Мягкие лапки бережно смывают лишнее. Розовый язычок слизывает страх, смех и боль.

Клара терпеливо ждёт, пока кошечка закончит, потом, перехватив за хвост, раскручивает посильнее и запускает в поле. Нет кошечки — нет проблем.

Это ей коуч посоветовал. Очень помогает.

подбирает бездомного мальчика

Дорога к метро выложена жёлтым кирпичом. Кто-то старался, чтобы Кларе было удобно и радостно идти на работу. Так мило. Теперь ей удобно, только вот не совсем радостно, но уж в этом, ясно, вина только Клары, которая идёт вся такая сытая одетая обутая по удобной дороге из жёлтого кирпича, идёт на свою любимую работу, работаньку, работушку, где её ждёт…

— Шашлык!

— Что?

Клара замедляет шаг, и ей тут же наступают на пятки.

— Какой шашлык?

Но этот запах, его не спутаешь, и Клара нехотя поворачивает голову.

Конечно: дети. Как всегда дети. Будто ничего другого в мире и не придумали. Родился сам — помоги другому. А она, Клара, ещё и воспитывает чужих. Для неё дети вообще самый толстый кусок этого мира. Они всюду. Вот и теперь: три мальчика (по размеру похоже на выпускной класс) подожгли четвёртого. И сумели же. Не очень хорошо, конечно, огня совсем мало, в основном копоть, но ведь справились! И вот он там вдали теперь визжит, дымит, коптит, воняет шашлыком и старается пробиться к луже. Как будто кто-то собирается его туда пускать. А куда ему против троих?

Одним словом, дурацкие мальчиковые игры, от которых Клару уже тошнит и, если бы не запах, от которого её мутит ещё сильнее… Нанюхалась в тот день, хватит…

Клара проталкивается по дороге вправо, понимающе кивая возмущённым лицам.

— Абсолютно! Сама в шоке, — и не верит своим ступням, даже когда они погружаются в чёрную липкую грязь обочины.

Рука на ходу подхватывает с земли какую-то железку: лучше всего дети понимают силу.

Череп старшего раскалывается надвое с первого удара, и Клара кивает: всегда подозревала, что это говно держится на соплях.

У второго плотная курточка, и проткнуть её тупой железкой не получается. Но Клара роняет его на землю и, навалившись всем телом, кое-как справляется. Третий успевает сбежать. Наверняка теперь нажалуется, и у Клары вычтут что-нибудь из зарплаты. Она оглядывается в поисках вонючки.

Тот успел добраться до ближайшей лужи и теперь блаженно плещется там на спине, немного ещё дымясь и болтая в воде ногами.

Клара ковыляет к луже и, с трудом балансируя на скользком склоне, тычет в него железкой. Бесполезно. Говнюк только уходит под воду и сразу всплывает. Кажется, он думает, с ним играют. Удачный денёк, думает он. Прямо игровой. Он вне себя от восторга. Во всяком случае, лицо у него… Лицо у него… Клару начинает мутить и она, выронив железку, возвращается на дорогу.

На дороге хорошо. Там все точно знают, куда им нужно и никогда не торопятся. Никто не пахнет горелым мясом. Все пахнут бодростью, снегом и рвотой. Вот и товарищ, только что размеренно шагавший справа, зажимает рукой рот и, расталкивая соседей, бросается на обочину. А за ним и товарищ слева. И другие товарищи. Когда Клара остаётся на дороге одна, она догадывается обернуться. Да, он идёт за ней, маленький великий уродец. Клара бросает на него один только взгляд и чувствует, как в глазах темнеет.

Она отворачивается и, порывшись в сумочке, находит нужную таблетку. Через несколько секунд становится легче, и Клара может осмотреть ребёнка внимательней.

Да, тут природа отдохнула на славу. Давненько Клара не видела настолько страшных детей. Уж на что она к ним привычна.

Клара морщится и пытается отогнать наваждение.

— Кыш! Прочь! Уходи обратно.

Она машет на него руками, но это не работает. Чудовище стоит, сверлит Клару своими жуткими гляделками, пускает слюни и улыбается.

И Клара сдаётся. Клара пожимает плечами. В конце концов, одним больше, одним меньше. Почему бы и не дать маленькой гадине шанс. Учитель она или нет.

Она достаёт из сумочки бумажный пакет и, надорвав в нем дырки для глаз, нахлобучивает мальчику на голову. Морщится и, сняв пакет, делает контрольный взгляд. Да, мальчику. Почти наверняка. Делает приглашающий жест и, более не оглядываясь, идёт к метро.

и забирает его с собой

Стоит дверям вагона закрыться, начинает вонять косметикой.

Такое чувство, косметику тайком используют все, Ну, вообще все, кроме Клары.

Ладно. Их проблемы. Клара выше этого.

— Пятнадцать.

— Что?

— Гордыня, говорю. Грех номер пятнадцать.

— На хер иди?

— И семнадцать. Кто-то сегодня в ударе!

Клара вздыхает. Есть люди, с которыми спорить себе дороже.

Она втягивает воздух. Пот, пыль, кал и… косметика. Обычные пассажиры. Только вот как же им всем не стыдно? Она ведь весь вагон знает по именам, потому что семь десять, и что здесь делать чужому?

Хотя, вот, делает. Стоит себе у окна и, подцепив у основания, небрежно, точно ключи, вертит на пальце изрядный — сантиметров семьдесят — член. Член ухожен, умаслен и мускулист. Прищурившись, Клара видит, что он ещё и расписан мелкими голубыми цветочками.

— Незабудки. Господи, да что он о себе думает?

Что-то совсем по-мышиному шуршит у Клары под боком и она, вздрогнув, поворачивается.

Ну, конечно. Пакет. Не может сидеть спокойно. Из-под нижнего края, точно маятник, раскачивается нитка слюны. Грязные кроссовки не достают до пола. Сантиметров так пять ещё надо. Брюки на коленях порваны, в прорехах виднеется засохшие кровь и, вероятно, говно. Ручки тонкие, пальцы грязные. Под ногтями, можно не сомневаться, тоже говно. Суставы без засечек, что в плюс, шея длинная и тонкая, а значит, удобнее не душить, а ломать. Хороший мальчик, — кивает Клара и достаёт из сумочки книгу.

В метро читает книгу