Бесплатный фрагмент - Граница прошла по дворам

Елена Булгакова

ГРАНИЦА ПРОШЛА ПО ДВОРАМ

Российско-казахстанское приграничье, 2009–2010

документальная повесть

Предисловие автора

В октябре две тысячи девятого года я отправилась в необычную командировку. Звонок из погрануправления застал меня врасплох. Но я не могла отказаться от полёта над границей, да ещё и на вертолёте, — это было то, о чём я мечтала.

Разведполёт с посадками длился около пяти часов; за это время мы пролетели свыше семисот километров. Из иллюминатора было видно то, чего не видно с дороги. Граница шла по выгонам, по излучинам, по чьим-то огородам и между дворами.

Материал готовился в сжатые сроки и стал темой номера под рубрикой «Эксперимент недели».

Потом я ещё много общалась с пограничниками и с людьми, которые жили в приграничной зоне.

Эта книга — не репортаж. Она описывает один год — с октября две тысячи девятого по осень две тысячи десятого.

Фактура в ней подлинная: расстояния, география Оренбургской области, порядок пропускного режима, законы, приказы и сроки (из открытых источников). Я проверяла их по документам, и там, где проверить не удалось, цифр в тексте нет вовсе.

Герои и сюжеты вымышлены. Судьба Веры Снигирёвой местами автобиографична. Но не было ни схода из-за выгона, ни двадцати трёх ходатайств, ни коридора, в котором дочь стоит с паспортом матери. Вернее, всё это было — но не с этими людьми, не в этих словах и не в один год; здесь оно собрано из многих поездок и рассказов в одну повесть. Об этом надо сказать прямо, чтобы никто не искал в книге своего села и своей фамилии.

Там, где в книге появляются люди, занимавшие реальные должности, названы только должности.

Два имени оставлены настоящими. Артём, сын героини, — это мой сын, так я решила. Последняя глава «У костра» посвящена памяти моего коллеги, журналиста Станислава Колесникова, ведущего телеканала «Планета», который в своё время подготовил немало репортажей о пограничной службе.

Граница, о которой идёт речь, прошла в девяносто первом году. Девятнадцать лет её не было видно на местности, но все девятнадцать лет она работала.

В июне две тысячи десятого у Алимбета под Орском торжественно установили пограничные знаки.

Книга о том, что было между этими двумя датами, и о людях, по чьим судьбам она прошла.

Часть первая

Пять часов над границей

Глава 1. Сто метров над землёй

Пропуск Снигирёвой выписали в половине девятого.

Женщина в окошке переписывала данные из паспорта в журнал не торопясь и вслух, как переписывают в поликлинике: фамилия, имя, отчество, год рождения, улица, дом, квартира. Вера стояла и слушала собственный адрес, произнесённый посторонним голосом, и думала, что в таком изложении он звучит как показания.

— Снигирёва, — не заглядывая в журнал, повторил подполковник погрануправления Олег Нестеренко, руководитель пресс-службы ведомства по региону.

Он стоял рядом и ничего особенного не делал: ждал, пока оформят. Но адрес он тоже слышал, и адрес у него где-то отложился — так откладывается у человека, который по должности обязан знать, кого и куда он везёт.

Вере было тридцать, и она летела на вертолёте впервые в жизни. Хотела давно — с той планёрки, где кто-то сказал, что пограничники иногда берут журналистов на облёт, и все засмеялись, а Вера записала в блокнот. Записанное пролежало полтора года. Потом позвонили.

Звонок застал её на сессии.

Аудитория, третий ряд, конспект, в котором она не понимала уже половины. Телефон завибрировал на коленях.

— Завтра разведполёт вдоль границы, — сказал Нестеренко. — Полетишь с нами?

Он говорил ей «ты» просто и давно, как говорят человеку, которого знают по работе не первый год. Вера ответила «полечу» раньше, чем успела подумать, где возьмёт на это день.

День нашёлся сам. В редакции сказали: езжай, снимай, материал в номер. В институте отпустили сразу, даже не дослушав. Оказалось, что против слов «полёт с пограничниками» никто не умеет возражать.

Вечером она собрала сумку — блокнот, фотоаппарат, запасную карту памяти — и легла рано. Уснуть не получилось.

До десяти оставался час.

Ми-8Т стоял на бетонке и вблизи оказался больше, чем она думала. Зелёный, тупоносый, с длинными провисшими лопастями — они чуть ходили от ветра и выглядели так, будто их забыли подтянуть. Возле машины никто не суетился. Двое в комбинезонах пили чай из термоса стоя и говорили о чём-то своём, и по лицам нельзя было понять, что через час им вылетать.

Утро было тёплое — только ветер. И ни куртка, ни шапка не понадобились. Ветер шёл низом, гнал через поле сухую траву и лез в рукава. Вера собрала волосы, через минуту ветер распустил их снова, и она решила, что воевать с ними не будет.

В салон поднимались, пригибаясь.

Внутри пахло керосином и тёплым металлом. Тесно было не как в автобусе, а как в кладовке: вдоль обоих бортов стояли большие жёлтые баки, притянутые к ложементам стальными лентами, и проход между ними оставался такой, что двое не разошлись бы. Дополнительные, по девятьсот пятнадцать литров каждый, — это Вера узнала потом. А тогда поняла главное: баки шли ровно под иллюминаторами, и, чтобы посмотреть вниз, надо было на них облокотиться.

Вера села сбоку, слева от входа, на откидное сиденье. За её спиной был тот самый бак, а иллюминатор оказался рядом: сиди и смотри.

Напротив, за небольшим столиком, сидел подполковник Нестеренко. На столике лежала карта Оренбургской области. Граница на ней была проведена красным — жирная линия в палец толщиной, видная с другого конца салона.

Слева от Веры сел бортмеханик и первым делом посмотрел в своё окно, хотя смотреть было пока не на что: вертолёт стоял недвижимым.

— Пристегнуться? — спросила она, оглядывая откидное сиденье.

— Если найдёте чем, — сказал бортмеханик и надел наушники.

Ремня не было. Была холодная скоба у стенки, за неё Вера и взялась. Не от страха. Держаться просто было приятно.

* * *

Мотор взревел ровно в десять.

Лопасти, до того ходившие по кругу тяжело и вразвалку, пошли быстрее, потом ещё быстрее, и в какой-то момент перестали быть лопастями: над головой стоял один мутный круг и гудел так, что гул входил в грудь и там оставался. Внизу пыль встала кольцом, трава у края площадки легла и больше не поднималась.

Через две минуты земля ушла вниз.

Машина качнулась, выровнялась, качнулась опять — и пошла вверх враскачку, не торопясь, как огромная бочка, которую медленно поднимают над степью. У Веры захватило дух — и не отпустило. На аттракционе это длится секунду: внутри обрывается и тут же встаёт на место. Здесь обрывалось и всё не кончалось, потому что бочка поднималась и поднималась, пол подрагивал под ногами, уши заложило, и где-то под рёбрами держался холодок, который она не стала прогонять.

* * *

Первые полчаса она не отрывалась от иллюминатора.

Окошко было круглое и небольшое, с царапинами по краю, но видно через него было всё. Внизу уплывал аэродром. Самолёты на полосе стали вдруг игрушечными — не маленькими, а именно игрушечными, из тех, что ставят на полку. Потом пошли дачи, и у каждой была крыша своего цвета: зелёная, синяя, бурая, опять зелёная. Потом реки — голубые ленты, брошенные в траву. Потом поля.

Поля были жёлтые и зелёные одновременно, в полосах, и с высоты превратились в ковры. Шемахинские, подумала Вера: та же полоса к полосе, тот же выцветший на солнце узор.

Она снимала всё подряд: мостики, речки, колки, стада, Нестеренко над картой. Пять часов, сказали ей перед вылетом. Больше семисот километров. Четыре района.

От окна она оторвалась один раз — убрать волосы, лезшие в глаза. Потом внизу показались крыши, и машина начала снижаться.

* * *

Первая посадка — у заставы в Изобильном, в Соль-Илецком районе.

Эта посадка оказалась самой долгой за день — больше часа.

Назад к машине Вера шла вместе с разведывательно-поисковой группой: трое, бушлаты, бинокли на груди. Они влезли в салон быстро и молча, и машина пошла вверх.

Группа встала к иллюминаторам и привалилась к бакам: высотой те оказались ровно под локоть. Так они и простояли весь остаток полёта, опираясь на тот самый керосин, который понесёт машину домой.

Поднялись сразу. Теперь шли низко.

Старший наряда надел гарнитуру и с минуту слушал, глядя в пол. Потом обернулся к своим и коротко показал рукой: влево, вперёд, кому-то — вправо. Все кивнули и разошлись по иллюминаторам. У двоих на груди висели бинокли, у старшего в руке — рация.

Устроено было так: штурман давал ориентиры, старший наряда распределял секторы наблюдения и докладывал командиру о том, что замечала группа. Бортмеханик докладывал командиру напрямую: он входил в экипаж. Экипаж отвечал за машину, группа — за то, что внизу. По гарнитуре старший говорил с кабиной, по рации — с землёй. Вера поняла это не сразу, а когда поняла, удивилась, до чего мало при всём этом говорят.

Вера обернулась и посмотрела на пограничников по-настоящему. Они стояли, как встали при погрузке, и смотрели в обе стороны сразу, выискивая нарушителей. В те же самые иллюминаторы, что и она. Но смотрели не так.

У них были напряжённые лица. Не злые, не суровые — напряжённые, как у человека, который ищет в толпе своего ребёнка. Один подался вперёд и задержался на чём-то внизу, и Вера невольно проследила за его взглядом.

Внизу по грунтовке шла машина. Просто машина, серая, не разберёшь какая.

Пограничник смотрел на машину, пока она не ушла из окна.

На том баке, у которого стоял старший, была развёрнута карта. Не та, что лежала на столике у Нестеренко, — другая, исчерченная от руки. Старший придерживал её локтём, чтобы не сворачивалась, и дописывал что-то карандашом, короткими движениями, стоя.

Вера посмотрела секунды две и отвела глаза.

Никто ей ничего не сказал. В аккредитации было перечислено, на что она имеет право: быть на борту, вести запись, фотографировать с разрешения старшего. Про карту там не было ничего.

Вера повернулась к своему иллюминатору. Она впервые подумала, что они с этими троими летят в разных вертолётах.

И ещё одно она заметила в ту же минуту, и это было неприятно. Сидели в салоне трое — бортмеханик, Нестеренко и она. У каждого была своя работа, и только её работа начиналась не здесь, а на земле — вечером, в сжатые сроки, когда номер уже ждёт. А пока она занимала откидное сиденье, которое по-хорошему принадлежало кому-то из тех, кто стоял.

— Садитесь, — сказала она тому, кто стоял ближе, и приподнялась.

Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему зонт.

— Сидите, — сказал он и сразу отвернулся к окну.

— Им так удобнее, — сказал Нестеренко, не отрываясь от карты.

Больше она не предлагала.

— Сто метров, — сказал Нестеренко, наклонившись к ней. — Рабочая высота. Выше не видно деталей, ниже не видно общего.

Олегу Нестеренко было около сорока, и отвечал он так, будто всю жизнь готовился именно к этому вопросу. Вера его ещё не задала.

— А что вы высматриваете?

— Нарушения режима. Переправы, дороги, людей, которых не должно быть.

— И часто находите?

— Находим. Подобные разведполёты вдоль границы мы совершаем довольно регулярно.

Вера записала фразу дословно. Хорошая была фраза, казённая, круглая, из тех, что сами просятся в абзац. Потом она будет к ней возвращаться.

— Тысяча восемьсот семьдесят шесть километров, — сказал Нестеренко, наклонившись ближе. — Столько границы с Казахстаном приходится на одну нашу область, самый протяжённый участок.

Цифры у него выходили ровные, заученные — как у человека, которому их приходится называть часто.

— И транзит через нас идёт, — добавил он. — Грузы, пассажиры. Россия — Средняя Азия. Всё здесь.

Вера прикинула. Те семьсот километров, что они пройдут сегодня, — чуть больше трети всего приграничного участка региона.

— А где-то граница идёт по воде, — добавил Нестеренко. — По Уралу. Линия — строго посередине водотока.

— Посередине реки?

— Посередине. Берег наш, берег их.

Про рыбаков Вера тогда не подумала.

Сто метров — это близко. Всё внизу стало настоящего размера: сараи, колодезные журавли, собака во дворе, тропинка от крыльца к забору — натоптанная так, что видно было, как часто по ней ходят.

И ещё на такой высоте у машины появилась тень.

Она бежала слева и чуть впереди — по жнивью, по дороге, по чьей-то крыше — и была похожа на огромного майского жука: тяжёлое тело, короткие лапы шасси и размазанный круг над ними вместо крыльев. Жук «перелезал» через плетни, не замечая их, переламывался на овражках и снова вытягивался во всю длину.

Вера сняла его с третьей попытки — целиком, от шасси до винта.

Потом стала искать границу глазами. Она не очень понимала, что именно должна увидеть. Забор — вряд ли. Но что-то же должно быть: вспаханная полоса, канава, столбы в ряд. Что-то, что говорит: отсюда дальше нельзя.

Внизу была степь. Справа степь, слева степь, впереди степь.

— А где она? — спросила Вера.

— Что?

— Граница.

Нестеренко посмотрел в иллюминатор, подумал секунду и показал рукой вперёд и чуть вправо.

— Вон там.

Вера посмотрела. Там была полынь, за полынью белёсое пятно солончака, а дальше опять полынь.

На карте граница была.

— Там ничего нет. Её не видно. Ни знаков, ни полосы, ни проволоки.

— Там граница, — сказал Нестеренко.

— А как же люди понимают?

— Местные понимают, — сказал Нестеренко. — Они тут выросли.

Он сказал это спокойно, как говорят очевидное. Вера записала и это тоже, а вечером, расшифровывая записи в блокноте и на диктофоне, споткнулась об эту фразу.

— Весной начали ставить столбы, — добавил он через минуту. — Где-то под Астраханью. До нас дойдёт не скоро. А пока как есть.

Внизу прошло стадо. Коровы услышали вертолёт раньше, чем Вера их заметила, и брызнули в стороны — все разом, беспорядочно, как мухи со стола, если по нему хлопнуть ладонью.

Вера засмеялась вслух. В шуме всё равно никто не услышал.

Потом один из пограничников поднял бинокль, подержал его у глаз несколько секунд и, не отрываясь от иллюминатора, поднял руку: два пальца вниз и вправо.

Старший наряда шагнул к нему, посмотрел в тот же иллюминатор — секунды три, не больше, — и сказал что-то в гарнитуру. Вера не услышала ни слова: в салоне стоял грохот, а слова ушли в провод.

Машина легла на крыло, и степь встала боком. Вот тут Вера схватилась за скобу по-настоящему.

Внизу стоял трактор. Возле трактора стоял человек и смотрел вверх, приложив ко лбу ладонь.

Старший сказал в гарнитуру ещё два слова. Пограничник опустил руку и вернулся к своему сектору.

Машина выровнялась и пошла дальше.

— Что это было? — спросила Вера.

— Трактор, — сказал Нестеренко.

Вся история заняла меньше минуты, и за эту минуту никто не повысил голоса и никто не сказал лишнего слова.

— А если бы не трактор? — спросила Вера.

— Тогда старший доложил бы командиру, и дальше была бы работа, — сказал Нестеренко.

Вера записала и это.

* * *

Домой сели в начале четвёртого.

Пять часов полёта. Четыре района — Оренбургский, Соль-Илецкий, Илекский, Акбулакский. Вера спускалась по трапу с чувством, будто прошла их пешком.

Для неё это был день, который она будет пересказывать годами. Для них — обычный облёт, каких в месяц у пограничников бывает несколько.

В сумке лежал блокнот с исписанными страницами и карта памяти, на которой было больше двух сотен кадров.

Из кабины вышел командир, снял шлемофон и пригладил волосы.

— Ну как?

— Красиво, — сказала Вера.

— Это осень, — сказал он. — Летом там горит.

Материал нужно было сдать в номер, и сдать сразу. Вера посмотрела на часы и подумала, что этот день она будет вспоминать годами, а написать о нём должна за ночь.

Снимок, который потом попадёт на обложку свежего номера, был сделан на одной из посадок. Вера стоит на выжженной степной траве, за спиной у неё машина защитного зелёного цвета с провисшими лопастями, и ветер тянет ей волосы в одну сторону.

* * *

Артём ждал в коридоре.

Ему было пять, и он стоял в одном носке, второй держал в руке.

— Ты летала?

— Летала. На вертолёте.

— На военном?

— На военном.

— С пулемётом?

— Без, — сказала Вера. — Зато такой большой, что внутри можно стоять.

Вера рассказывала долго: про бочку, про игрушечные самолёты, про ковры, про то, что у каждого дома своя крыша и сверху это видно. Артём слушал вполуха, возил по полу машинку и в какой-то момент перебил:

— Мам.

— Что?

— А коровы правда как мухи?

Вера остановилась.

— Правда, — сказала она. — Совсем маленькие. И разлетаются в стороны, когда шумно.

Артём расхохотался.

— Коровы — мухи! — повторил он. — Коровы — мухи!

Глава 2. Экипаж

Женщин на борту не было, кроме неё.

Вера заметила это не сразу, а когда уже сидела и машина набирала высоту. И неудобства в этом не оказалось никакого. Скорее наоборот: её как будто взяли под присмотр — не сговариваясь и не объявляя об этом.

У трапа кто-то подал ей руку, хотя она не просила. В проходе между баками, где двоим не разойтись, посторонились и ждали, пока она пройдёт, а не протиснулись сами. И ругаться при ней никто не ругался — а в машине, где всё время чего-то не слышно и приходится говорить громко, это тоже вежливость.

За неё отвечал Нестеренко. Это было установлено ещё на земле, и повторять не требовалось: журналистка его, вопросы к нему, случись что — спросят с него. Вера это поняла и приняла.

Доброжелательность была, но не та, которая мешает. Её не развлекали, не показывали ничего специально и не спрашивали, не страшно ли.

* * *

Блокнот Веры был открыт на второй странице. На первой стояли цифры, названные ей перед вылетом, на второй — две фразы Нестеренко и слово «солончак», которое она записала, чтобы не забыть, как называется белёсое пятно в степи.

Кабина пилотов была в пяти шагах, за дверью. Можно было встать, постучать и спросить. Наверное, ответили бы.

Вера не пошла.

Соображение было простое, и она держалась его весь день. У этих людей работа, на которой нужно сосредоточиться. Внизу семьсот километров, по которым смотреть им, а не ей. Если она сейчас встанет и начнёт расспрашивать, кто-то отведёт от окна глаза — и это будет её вина.

Её работа была — расспросить и написать правильно: изложить факты, не переврав ни одного слова, и добраться до того, что её по-настоящему занимало: до нюансов и до человеческих судеб. Судьбы были внизу, в сёлах, которые они проходили за минуту. Экипаж вёз её к ним.

Поэтому она сидела и не мешала.

Один раз она всё-таки спросила — не у кабины, а через столик.

— А маршрут вам заранее дают?

— По заданию, — сказал Нестеренко.

Ответ был полный. В нём не было ни грубости, ни уклончивости, и возразить на него было нечего. Вера записала и это.

Слева от неё весь полёт сидел бортмеханик. После шутки про ремень он не сказал больше ни слова — не от невежливости, а потому, что смотрел в окно, и это было его дело. Вера сняла его в профиль, не спрашивая разрешения, и потом долго думала, имела ли право.

* * *

Остальные посадки были короткие.

Машина садилась, винты ещё не вставали, и группа уходила быстро — туда, где у границы стояла чужая машина или виднелся человек. Вера шла следом, рядом Нестеренко. Вот здесь и начиналась часть её работы: наконец появлялись люди, с которыми можно было говорить.

Разговор всякий раз выходил длиннее проверки. Документы смотрели быстро. А потом объясняли: здесь действует пограничный режим, об этом надо помнить, и что бывает, если забыть. Говорили не строго — говорили понятно, как говорят с людьми, которых придётся встретить ещё не раз.

А пилоты в это время ходили возле машины.

Просто ходили взад и вперёд, разминали ноги, крутили руками, стояли и смотрели в степь. Это было единственное за весь день, что Вера увидела из их жизни: люди разминаются у вертолёта, потому что впереди ещё несколько часов полёта.

На земле она была журналистом. В воздухе — пассажиром, которого везут. Переход из одного состояния в другое занимал ровно столько, сколько винты набирали обороты.

Стояли недолго. Всё по делу. Группа возвращалась, пилоты уходили в кабину, и машина снова шла вверх.

* * *

На одной из посадок ей разрешили заглянуть в кабину.

Разрешил Нестеренко — сам, без просьбы. Винты ещё не встали, и он кивнул ей на дверь кабины. «Минуту», — сказал он.

В кабине оказалось светлее, чем в салоне. Всё переднее стекло было занято степью. Приборов было много, и они шли рядами: круглые, со стрелками, с цифрами, которых Вера не понимала и не стала делать вид, что понимает.

А перед приборами сидели две спины.

Они не обернулись. Один что-то отмечал, второй держал руку на чём-то, что Вере было не видно, и оба были заняты так, что её присутствие просто не входило в список того, на что сейчас надо реагировать.

И тут она поняла совершенно ясно: второго раза не будет. Минута кончится, дверь закроется, и сюда её больше не позовут — ни сегодня, ни, скорее всего, никогда.

Вера подняла фотоаппарат и сняла несколько кадров подряд — не потому, что их нужно было несколько, а потому, что знала по опыту: один-два всегда выходят мутными. А права на брак у неё не было.

* * *

Больше за весь день об этом никто не вспомнил. Её не спросили, что она там увидела.

Вера думала об этом уже дома, и вышло не то, чего она ждала. Разрешил ей не экипаж. Разрешил человек, который за неё отвечал.

Две спины так и не обернулись.

Кадр получился нормальный. Только панель приборов вышла немного тёмной, и ничего на ней нельзя было разобрать — Вера в них и не разбиралась.

В номер его не взяли. В репортаж пошло другое: Нестеренко над картой, машина в профиль, люди у борта. А кабина осталась в архиве — единственная минута того дня, которую Вера видела своими глазами и не смогла показать никому.

Глава 3. Застава в Изобильном

Через тридцать пять минут после взлёта машина пошла вниз.

Вера ждала границу. Внизу было село, а на краю села — двор: длинное одноэтажное здание, сарай, мачта с антенной, флаг на флагштоке.

Винты встали, и сразу стало слышно всё остальное: за забором работал трактор, в селе лаяли собаки.

Пахло соляркой и хлебом.

Вера огляделась и не сразу поняла, где кончается застава и начинается Изобильное. Забор был, но за забором сразу шли огороды.

* * *

Их встретил начальник заставы — старший лейтенант, молодой настолько, что Вера сначала приняла его за дежурного.

— Прошин, — сказал он. — Антон Сергеевич.

Отчество он прибавил чуть поспешно, и от этого стало ясно, что прибавлять его он начал недавно.

Потом он попросил у Веры документы.

— Она с нами, — сказал Нестеренко.

— Я посмотрю, — сказал Прошин.

Он смотрел паспорт и редакционное удостоверение дольше, чем нужно, чтобы их прочитать. Вера стояла и думала, что после аэродрома это первый человек, попросивший у неё документы.

— Всё в порядке, — сказал Прошин, возвращая. — Извините.

— Он всегда извиняется, — сказали сзади. — После.

Человеку было лет пятьдесят, и представился он прапорщиком Лукьяненко.

Лукьяненко был в бушлате без ремня и держал в руке кружку.

У входа висел застеклённый стенд: приказы, расписание, фотографии. На фотографиях были люди в бушлатах и степь. Вера пригляделась и увидела, что степь на всех снимках одна и та же.

* * *

Прошин повёл гостью во двор. Показывал он добросовестно и по порядку: вот казарма, вот столовая, вот комната для хранения оружия, вот дежурный, вот связь. Выходило так, будто он сдаёт зачёт.

В дежурке сидел человек и не встал.

— Дежурный, — сказал Прошин. — Заступает на сутки.

Это значило сутки: телефон, связь, журнал, доклады. Он не уходит.

Дальше была комната для хранения оружия: железная дверь, окошко, за окошком ещё одна железная дверь.

— Выдаём под подпись, — сказал Прошин. — Принимаем под подпись.

На стене висела доска, расчерченная от руки: направления, время, фамилии. Вера посмотрела и не поняла ничего, кроме того, что расписано всё и на всех.

В казарме было темно. Окна завешены одеялами, и Вера остановилась в дверях.

— Спят, — сказал Прошин вполголоса. — Ночная смена.

Был одиннадцатый час утра.

В столовой на длинном столе стояли три прибора — не рядом, а в разных местах.

Вера спросила, сколько километров границы приходится на заставу.

Прошин назвал число и тут же уточнил, что наряды выходят на разные направления и что за сутки их бывает несколько.

— А наряд — это сколько людей?

— Трое, — сказал Прошин. — Старший наряда и два пограничника. Оружие, бинокли, рация.

— А участок большой?

— Большой, — согласился Лукьяненко.

Больше он ничего не добавил, и это оказалось понятнее всего, что объяснял Прошин.

— А что они там делают? — спросила Вера. — Всю смену?

— Смотрят, — сказал Лукьяненко.

— И всё?

— И всё. Смотреть — это работа. Устаёшь сильнее, чем ходишь.

Он подумал и добавил:

— Главное — не смотреть на одно место. Глаз привыкает и перестаёт видеть.

Вера записала это дословно.

Потом она спросила, что бывает, когда человека задерживают.

— По-разному, — сказал Прошин. — Если человек местный и просто забыл документы, то…

— Порядок действий наряда определён, — сказал Нестеренко.

Сказал он это не громко и не резко, но Прошин замолчал на середине слова.

— Задержание производится в установленном порядке, — продолжил Нестеренко. — Применение специальных средств регламентировано.

Вера записала и это — именно так, как было сказано.

Она посмотрела на Прошина. Прошин смотрел в пол.

— Вы спрашивайте, — сказал Нестеренко уже мягче. — Что можно — расскажем.

Лукьяненко в это время мыл кружку.

Прошин командовал заставой первый год, и узнала она это не от него.

— Он у нас с весны, — сказал Лукьяненко, когда начальник отошёл к дежурному. — Старается.

Сказано было без насмешки. Так говорят о человеке, за которого немного отвечают.

Вера спросила, откуда приезжают солдаты.

— Отовсюду, — сказал вернувшийся Прошин. — С области много.

— Из таких же сёл, — сказал Лукьяненко.

Он допил из кружки и поставил её на подоконник.

Вера спросила, давно ли он тут служит.

— Я тут с восемьдесят четвёртого, — сказал Лукьяненко.

— А тогда здесь что было?

— Тогда здесь ничего не было. С той стороны была Казахская ССР. Ездили и туда, и сюда.

— А застава?

— А застава потом.

Хлеб на заставу возили из Изобильного. Молоко брали там же. Вера записала и это, хотя пока не знала, зачем.

При ней на заставу позвонили из села. Дежурный выслушал, сказал «понял» и записал одну строчку.

— Что там? — спросил Прошин.

— Корова у Петровых не пришла.

— Своя?

— Своя. К вечеру вернётся.

Прошин кивнул. Никто не удивился.

* * *

В дежурке на столе лежала толстая книга в коленкоровом переплёте, истёртая по углам.

Вера спросила, что это.

— Журнал, — сказал Прошин и посмотрел на Нестеренко.

Нестеренко кивнул.

Лукьяненко подвинул книгу к себе и открыл наугад.

— «Двенадцатого. Гражданин такой-то, село такое-то, в пограничной зоне без документов. Составлен протокол». Это каждую неделю.

Он провёл пальцем ниже.

— «Восьмого. Гражданка такая-то, село такое-то, в пограничной зоне без документов. Собирала облепиху». Протокол не составляли.

— А почему? — спросила Вера.

— Потому что восемьдесят два года, еле видит, — сказал Лукьяненко.

Прошин посмотрел в окно.

Он перевернул несколько страниц и остановился на той, где запись была сделана другой рукой.

— А это не наше. Это из сводки переписано, для памяти. «Четвёртого. Стадо крупного рогатого скота, шестьдесят голов, самовольный переход». Акбулакский район. Вот такое пореже.

Вера записала: шестьдесят голов, Акбулакский район.

— И что с ними стало?

Лукьяненко закрыл журнал.

— Вернули, — сказал он.

В дверях сказали, что группа готова.

Вера посторонилась. Потом посторонилась ещё раз, потому что встала там, где ходят.

В калитку вошли трое других.

Эти возвращались. Сапоги у них были в грязи до колена, лица обветренные до красноты, и шли они медленнее тех, кто собирался.

Старший расписался у дежурного. Потом сдали оружие — под подпись.

Один из них на ходу снял шапку и провёл рукой по голове. Вера подумала, что он сейчас что-нибудь скажет — про смену, про степь или про то, что ночи уже холодные.

Он ничего не сказал и пошёл спать.

* * *

Вера пошла следом за Нестеренко. Прошин остался у крыльца.

— Вы бы написали, что у нас тут порядок, — сказал он.

Сказал почти застенчиво и тут же, кажется, пожалел.

— Напишу, что видела, — ответила Вера.

— Вот и хорошо, — сказал Лукьяненко.

Глава 4. Первое нарушение

Один из пограничников снова поднял руку. Старший наряда подошёл, глянул в тот же иллюминатор, сказал два слова в гарнитуру, и машина легла на крыло. Но на этот раз крен не кончился выравниванием. Степь поехала вверх, трава под иллюминатором стала различимой по стеблям, и вертолёт сел.

— Крутые Горки, — сказал Нестеренко.

Недалеко от границы стояла серебристая «Лада-Приора». Больше вокруг не было ничего: степь, грунтовка, машина и человек возле неё, который не стал уходить.

С воздуха это было серебристое пятно у дороги. Из иллюминатора видно именно столько: что у границы стоит машина, которой здесь может и не быть.

* * *

Группа пошла к машине, не дожидаясь, пока встанут винты. Нестеренко и Вера пошли следом.

Винты ещё шли. Пыль поднималась слоями и ложилась на серебристую краску; говорить приходилось громко, почти криком, и от этого обычный вопрос про документы прозвучал резче, чем был задан.

Человек у «Приоры» достал паспорт раньше, чем его попросили.