Бесплатный фрагмент - ФАСТ: Фокусированная антистрессовая техника

Фокусированная Антистрессовая Техника

От тревоги к удовольствию, без слов

Синопсис

Есть момент, который знаком почти каждому: разум уже всё понял, а легче не становится. Клиентка приходит на десятую сессию с той же тревогой, с которой пришла на первую. Она может объяснить, откуда взялся страх, — но страх от этого не проходит. Потому что тревога, паника, невозможность расслабиться в близости или довериться партнёру живут не в мыслях. Они живут в теле — в зажатых плечах, сбитом дыхании, животе, который сводит при одной мысли о разговоре, который откладывался месяцами.

Эта книга — о методе «Фокусированная Антистрессовая Техника» (ФАСТ): о том, как работать не с историей проблемы, а с её физическим следом, и почему это часто оказывается быстрее и глубже, чем месяцы разговоров. Автор — практикующий психолог — проводит читателя через собственный путь: от разочарования в том, что «понимание» не равно «изменению», к открытию, что тело способно само найти дорогу к безопасности, если ему не мешать словами.

Книга построена как расследование, а не как учебник. Каждая глава — это встреча с наукой и с живой историей из практики — чаще всего женской: про деньги, которые утекают сквозь пальцы, про отношения, в которых не хватает опоры, про тело, разучившееся получать удовольствие после того, как разучилось чувствовать себя в безопасности.

При этом книга не обещает чудес. Отдельная её честность — в том, что она прямо говорит о споре вокруг некоторых из этих теорий, о случаях, когда метод сработал лишь частично, и о границах: когда тревога — это тревога, а когда за ней стоит состояние, с которым нужно идти не к психологу, а к психиатру. Это то, что отличает её от жанра «единственно верного метода» и делает интересной как для читателя без психологического образования, так и для практикующего специалиста — для последнего в каждой главе есть отдельные врезки с более строгим разбором техники и её ограничений.

Главный тезис книги простой и одновременно неожиданный: тело не терпит компромиссов так, как терпит их разум. Оно готово измениться быстрее, чем мы готовы это осознать, — нужно просто научиться его слушать.

Пролог. Прежде чем мы начнём

Я так долго объясняла себе, что со мной всё в порядке, что тело, кажется, перестало меня слушать. Из практики

Разрешите начать с признания, которое не принято делать в предисловиях к профессиональным книгам: несколько лет подряд я был уверен, что просто плохо работаю.

Ко мне приходили умные, наблюдательные, готовые к изменениям люди. Мы разбирали историю их тревоги по косточкам, находили корень в детстве, в отношениях, в паттерне, который повторялся из раза в раз с пугающей точностью. Человек уходил с сессии с полным пониманием того, что с ним происходит и почему. А через неделю возвращался в том же состоянии, из которого начинал, только теперь ещё и с чувством вины за то, что понимание, оказывается, не помогло. Как будто кто-то выдал ему подробную карту города, в котором он всё равно продолжал теряться.

Была одна встреча, после которой я перестал считать это случайностью. Женщина, о которой я до сих пор думаю чаще, чем стоило бы для профессиональной дистанции, рассказывала о недавнем разговоре с матерью. Голос у неё при этом был ровным, почти отстранённым, как у человека, пересказывающего чужой сюжет. «Мне было совсем не обидно, правда, я уже привыкла», — говорила она, и в этот момент я заметил, что её пальцы, до того спокойно лежавшие на подлокотнике, медленно, сами по себе, сжались в кулак. Она этого не заметила. А я, кажется, впервые за годы практики понял, что смотрю не в ту сторону: всё время слушал слова, в то время как ответ, который меня интересовал, всё это время был написан у неё на руках.

С этого момента я начал задавать себе вопрос, который в итоге и стал книгой, которую вы держите в руках. А что, если тело помнит именно то, что разум успешно, добросовестно и совершенно бесполезно для самого человека забыл? Что, если оно не мешает терапии своими симптомами, а всё это время пытается сообщить единственно точную информацию, просто на языке, которому нас никто не учил читать?

Следующие годы я потратил на то, чтобы научиться слышать этот язык профессионально, а не только интуитивно, как в тот случай с кулаком на подлокотнике. Я читал нейрофизиологию так, как другие читают детективы, пробовал десятки техник из смежных телесных подходов, ошибался, возвращался, снова пробовал. Постепенно из этих наблюдений сложился метод, который я в итоге назвал ФАСТ, Фокусированная Антистрессовая Техника, и именно ему посвящена эта книга целиком.

Но прежде чем мы перейдём к науке, к протоколу метода и к историям из практики, которых здесь будет много (среди них, забегая вперёд, окажется и опыт немалого числа женщин, чьи тела годами несли то, что их слова разучились произносить), мне хочется договориться с вами о том, как читать эту книгу дальше. Она не задумана как текст, который можно просто пролистать глазами, кивая в нужных местах. Она устроена так, чтобы вы время от времени останавливались и на несколько секунд возвращались в собственное тело: не потому, что это красивый литературный приём, а потому, что метод, о котором мы будем говорить, невозможно понять только умом. Его можно только почувствовать, желательно на себе, желательно прямо по ходу чтения.

Поэтому у нас с вами будет небольшой договор. Каждая глава этой книги будет содержать момент, который я буду называть «Попробуйте прямо сейчас»: короткое приглашение отвлечься от текста на минуту и заметить что-то в собственном теле. Это не домашнее задание и не проверка. Это просто способ убедиться, что мы говорим об одном и том же явлении, а не о красивой метафоре из книги.

Давайте попробуем прямо здесь, ещё до того, как начнётся первая глава.

Попробуйте прямо сейчас: отложите на минуту (не буквально книгу, достаточно взгляда) и обратите внимание на собственные стопы. Почувствуйте, как они касаются пола или обуви: вес тела, температуру, то, насколько плотно или, наоборот, невесомо стопа соприкасается с поверхностью под ней. Задержитесь на этом ощущении секунд шестьдесят, не больше, просто заметьте его, ничего не меняя специально.

А теперь возвращайтесь к чтению и, дочитав пролог до конца, снова на секунду вспомните о стопах. Не удивляйтесь, если ощущение окажется немного другим: чуть более отчётливым, чуть более вашим. Это не совпадение и не эффект внушения (хотя, признаюсь, было бы забавно, если бы всё оказалось так просто). Это первая, самая маленькая демонстрация того, о чём вся эта книга: внимание, направленное в тело, меняет само тело, причём быстрее, чем мы успеваем это заметить словами.

Собственно, с этого момента мы и начинаем.

Часть I. Почему слов бывает недостаточно

Глава 1. Предел разговора

Я же всё про себя понимаю. Просто понимание почему-то не помогает. Из практики

Где слово упирается в стену

Начну с того, чтобы сразу закрыть один возможный источник недоразумения. Эта книга не собирается доказывать, что разговорная терапия бесполезна, а слова обманывают нас на каждом шагу. Было бы странно писать целую книгу, обильно уснащённую словами, ради тезиса о бесполезности слов; получилась бы довольно неловкая ирония, а иронии в этой книге и так будет достаточно, просто более осмысленной.

Разговорная терапия, в каком бы изводе она ни существовала, от классического психоанализа до когнитивно-поведенческого подхода, делает нечто по-настоящему важное: она даёт опыту форму. Человек приходит с ощущением, которое до этого момента существовало у него внутри как смутный, слипшийся ком без названия, а уходит с историей, в которой есть начало, причина и хотя бы предварительный финал. Это не мелочь. Способность рассказать себе связную историю о собственной жизни один из самых надёжных предикторов психологического благополучия, и я не собираюсь притворяться, будто эта книга открывает что-то, что отменяет данный факт.

Но у слова, при всей его силе, есть один не самый очевидный предел, и именно об него, по моим наблюдениям, разбивается едва ли не половина психотерапевтических случаев, которые принято считать «сложными» или «сопротивляющимися». Предел этот звучит примерно так: понимание причины не является автоматической гарантией изменения следствия. Мы почему-то верим, что если докопаться до истинной причины тревоги, страха или навязчивого паттерна, то дальше проблема должна как-то сама рассосаться, по инерции благодарности за то, что её наконец разгадали. На практике происходит иначе. Причина найдена, названа, произнесена вслух несколько раз подряд, иногда красиво и почти литературно сформулирована самим клиентом, а тело, как выясняется, договор об изменении не подписывало и подписывать не торопится.

Женщина, которая всё поняла

Позвольте рассказать об одной клиентке, хотя, если быть честным, таких историй у меня наберётся на отдельную книгу; эта просто оказалась первой, после которой я перестал списывать подобное на недостаточную квалификацию терапевта, то есть на себя самого.

Она пришла с тревогой, которая усиливалась исключительно в контексте новых отношений: как только рядом появлялся человек, проявляющий к ней настоящий, спокойный интерес, где-то внутри у неё словно срабатывал невидимый рубильник, и спустя пару недель она находила способ отношения разрушить. К третьей нашей встрече она уже настолько точно реконструировала происхождение этого паттерна, что я, признаюсь, слушал её с чисто профессиональным восхищением: отец, покидавший семью и возвращавшийся снова, мать, требовавшая от дочери роли «маленького взрослого», выросший из этого твёрдый вывод, что близость обязательно закончится покиданием, а значит, разумнее уйти первой, пока не ушли от тебя.

«Я же понимаю, откуда это», говорила она мне примерно на каждой второй сессии, и в этой фразе не было притворства, она действительно понимала, ясно, подробно, местами почти цитируя учебник по теории привязанности, который, к слову, честно прочитала сама, из интереса к себе. И каждый раз, произнося это понимание вслух, она тут же добавляла, уже тише: «Но это как будто вообще ничего не меняет».

Вот этот зазор между «я понимаю» и «ничего не меняется» и стал для меня главной загадкой, вокруг которой в итоге выстроился метод ФАСТ. Есть довольно простое бытовое слово для того, что происходило у неё в голове между сессиями: она пережёвывала одно и то же объяснение снова и снова, как усталую жвачку, из которой давно выветрился весь вкус, но выплюнуть которую почему-то не получалось.

Если вам вдруг любопытно, как это явление называется у специалистов: американская исследовательница Сьюзан Нолен-Хоуксема ещё в девяностых годах прошлого века подробно описала подобный стиль реагирования на трудные состояния и назвала его руминацией, то есть постоянным умственным пережёвыванием причин и последствий проблемы вместо действий, которые могли бы её изменить; в её работах руминация оказалась связана не с ускорением выздоровления, как интуитивно можно было бы предположить, а, наоборот, с более продолжительным и тяжёлым течением депрессивных состояний. Понимание, доведённое до состояния руминации, перестаёт быть инструментом и превращается в довольно комфортную (в этом и подвох) камеру, в которой можно бесконечно долго анализировать решётку, ни разу не подёргав её на прочность.

Попробуйте прямо сейчас

Прежде чем двигаться дальше, у меня к вам небольшая просьба, вполне в духе договора, который мы заключили ещё в прологе. Вспомните проблему, которую вы, подобно моей клиентке, «прекрасно понимаете»: вы знаете, откуда она взялась, можете изложить её причины связно и почти без запинки, возможно, даже проговаривали это вслух не один раз, себе или кому-то ещё. А теперь, отложив на секунду объяснение, просто заметьте, что в этот момент происходит в теле. Не в мыслях, а именно в теле: в груди, в животе, в плечах. Есть ли там что-то, что не меняется от того, что причина уже найдена? Если да, поздравляю: вы только что почувствовали ровно тот зазор, из которого выросла вся эта книга.

Тело, которое голосует раньше

Гипотеза, которую я в итоге для себя сформулировал, звучит, если убрать из неё всю научную обёртку, довольно просто: путь к изменению не обязан идти исключительно через смысл. Существует, судя по всему, и другой маршрут, более короткий и менее вежливый по отношению к нашей потребности всё объяснять: маршрут через физиологическое состояние тела, которое во многих случаях меняет своё решение раньше, чем разум успевает подобрать для этого решения подходящие слова.

Звучит как красивое допущение из области мотивационных плакатов, если бы не одно экспериментальное подтверждение, которое я нахожу почти неприлично изящным. В середине девяностых годов невролог Антонио Дамасио и его коллеги (Антуан Бешара, Антонио Дамасио, Ханна Дамасио и Стивен Андерсон, 1994 год) придумали простую на вид игру. Участникам предлагали четыре колоды карт и просили выбирать карту за картой, стараясь заработать как можно больше условных денег. Две колоды, назовём их щедрыми на вид, время от времени приносили крупный выигрыш, но были устроены так, что в долгосрочной перспективе разоряли игрока; две другие приносили скромный доход, зато почти без риска. Правило это участникам, разумеется, никто не сообщал; им предстояло вычислить его самостоятельно, методом проб и, буквально, ошибок.

Самое интересное происходило задолго до того, как участники вообще могли сформулировать словами, какая колода хорошая, а какая плохая. Исследователи параллельно замеряли у них едва уловимую реакцию кожи, ту самую, что меняется от лёгкого волнения ещё до того, как мы сами успеваем это волнение осознать. И вот что обнаружилось: рука испытуемого начинала едва заметно «напрягаться» перед тем, как потянуться к разорительной колоде, за много ходов до того, как человек мог членораздельно объяснить, почему одна колода кажется ему подозрительной. Тело, проще говоря, уже проголосовало против плохого решения, пока разум ещё не был готов дать этому решению название.

Здесь, честности ради, мне хочется сразу добавить оговорку, потому что книга, которая рассказывает о теле как о источнике истины, не имеет права замалчивать моменты, где наука сама себя перепроверяет. Спустя десятилетие после исследования Дамасио двое других учёных, Майя и Макклелланд (в 2004 году, в журнале PNAS), повторили этот же эксперимент, но добавили одну существенную деталь: они гораздо внимательнее расспрашивали участников по ходу игры о том, что те уже успели заметить. И выяснилось, что часть испытуемых на самом деле осознавала закономерность заметно раньше, чем предполагала первоначальная теория; телесная реакция опережала не столько сознание вообще, сколько именно способность облечь это осознание в аккуратную, уверенную формулировку. Иначе говоря, тело действительно говорит первым, но разница между тем, что мы уже смутно «знаем», и тем, что готовы произнести вслух, оказалась не такой пропастью, как хотелось бы самому красивому варианту теории.

Я рассказываю вам об этом споре не для того, чтобы заранее подорвать доверие к собственному методу, а потому что именно так, на мой взгляд, и должна разговаривать с читателем серьезная книга о теле: не пряча узкие места исследований под красивой метафорой, а показывая их прямо, вместе с тем, что от этого остаётся неопровергнутым. А неопровергнутым остаётся главное: тело действительно накапливает и обрабатывает информацию о правильности решения раньше, чем эта информация становится доступной для аккуратного вербального отчёта. Разница лишь в размере этого «раньше», а не в самом факте его существования. Именно этот зазор, между тем, что тело уже знает, и тем, что разум готов признать, и есть та территория, на которой работает метод ФАСТ, и именно ему посвящена вся оставшаяся часть книги.

Глава 2. Тело как источник, а не симптом

Он ничего не мог рассказать мне о том, что произошло. Но его плечи рассказали почти всё за него. Из практики

Память, которая не рассказывает, а держит

Есть один пациент, о котором знает, без преувеличения, каждый студент психологического факультета, хотя сам он при жизни не то что не читал учебников по нейропсихологии, но и не помнил, что читал их накануне. Звали его Генри Молейсон, и настоящее его имя стало известно широкой публике лишь после его смерти в две тысячи восьмом году: десятилетиями в научной литературе он фигурировал просто как пациент с инициалами, чтобы сохранить анонимность. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году нейрохирург Уильям Сковилл, пытаясь избавить молодого Генри от тяжелейшей эпилепсии, удалил ему с обеих сторон медиальные отделы височных долей мозга, включая гиппокамп. Судороги действительно стали реже. Взамен Генри получил один из самых полных и мучительных случаев потери памяти в истории медицины: с этого дня он был не в состоянии удержать ни одно новое событие своей жизни дольше нескольких десятков секунд. Каждый врач, заходивший к нему в палату во второй раз, был вынужден заново представляться, потому что первая встреча для Генри попросту не сохранялась.

Историей Генри на протяжении нескольких десятилетий занималась нейропсихолог Бренда Милнер, и именно она в тысяча девятьсот шестьдесят втором году поставила эксперимент, перевернувший представление о том, что вообще такое память. Она предложила Генри простую на вид задачу: обвести карандашом контур звезды, глядя при этом не на собственную руку, а только на её отражение в зеркале, где, как нетрудно догадаться, все привычные движения руки выглядят вывернутыми наизнанку. Задача трудная даже для человека с абсолютно сохранной памятью; осваивают её обычно не с первой и не со второй попытки. Генри тренировался несколько дней подряд, и с каждым разом его рука уверенно вела линию всё точнее, ошибок становилось меньше, движение делалось более плавным, ровно так, как это происходит у любого человека, осваивающего новый навык. Единственная деталь выбивалась из этой обнадёживающей картины: каждый раз, садясь за стол с зеркалом, Генри искренне утверждал, что видит это упражнение впервые в жизни. Он не помнил ни вчерашней тренировки, ни позавчерашней, ни самой Бренды Милнер, хотя провёл с ней бок о бок не один час. Рука помнила. Человек, которому эта рука принадлежала, нет.

Именно этот эксперимент считается одним из первых убедительных доказательств того, что память вовсе не единая кладовая, куда всё складывается по одному и тому же принципу. Существует по меньшей мере два разных хранилища, устроенных на совершенно разных основаниях. Одно из них психологи называют декларативной, или эксплицитной, памятью: это память в привычном для нас смысле слова, память-рассказ, которую можно облечь в предложение, вспомнить и пересказать, назвать дату и место события. Именно эта память у Генри Молейсона оказалась разрушена почти полностью. Другое хранилище называют процедурной, или имплицитной, памятью: это память тела о том, как что-то делать, память навыка, который закрепляется в движении и в ощущении, минуя необходимость облекать его в слова вообще. Именно эта память у Генри уцелела, несмотря на то что хирургическая операция, казалось бы, должна была затронуть всю систему памяти целиком.

Я так подробно рассказываю именно эту историю, а не какую-нибудь более свежую, потому что она даёт нам самое чистое, лабораторно выверенное доказательство идеи, вокруг которой выстроена вся эта книга. Тело способно учиться, запоминать и меняться совершенно независимо от того, способен ли человек рассказать об этом опыте связную историю. Больше того: оно способно делать это даже тогда, когда история в принципе недоступна, как в случае Генри, у которого способность формировать новые воспоминания-рассказы была разрушена почти полностью, а способность тела учиться нет. Если тело может усваивать новый опыт в полном отсутствии рассказа о нём, было бы странно предполагать, что в обычной жизни, у человека с совершенно сохранной памятью, единственным путём к изменению остаётся именно рассказ. У тела, судя по всему, есть свой собственный канал усвоения опыта, работающий параллельно с тем каналом, которым мы обычно пользуемся в разговоре и в психотерапии.

Клиент без истории

Позвольте рассказать о случае из собственной практики, который в своё время заставил меня отнестись к этому различию не как к красивому нейропсихологическому факту из учебника, а как к рабочему инструменту.

Ко мне обратился мужчина с жалобой, сформулированной предельно скупо: тело реагирует напряжением каждый раз, когда ему нужно о чём-то попросить другого человека, будь то коллега, продавец в магазине или собственная жена. Просьба, даже самая безобидная, вроде «передайте, пожалуйста, соль», вызывала у него ощущение сжатия в горле и заметное учащение дыхания. При этом, что было для меня необычно, у этого напряжения не находилось никакой истории. Он не мог припомнить ни одного случая из детства, когда просьба привела бы к наказанию или унижению; родители, по его собственным словам, были довольно мягкими и отзывчивыми людьми. Разговорная часть работы, к которой мы по инерции обратились в первую очередь, зашла в тупик почти сразу: рассказывать было попросту не о чем, а придумывать историю задним числом, лишь бы она хоть как-то объясняла симптом, мне казалось не просто бесполезным, но и откровенно нечестным по отношению к нему.

Тогда я предложил ему нечто, что на тот момент ещё не оформилось у меня в отдельный метод, а было скорее интуитивным продолжением истории Генри Молейсона, которая, признаюсь, крутилась у меня в голове все предыдущие недели. Я попросил его не рассказывать мне ничего, а просто, сидя в кресле, мысленно, очень медленно, вообразить, как он произносит простую просьбу вслух, и при этом внимательно, шаг за шагом, отследить, что в этот момент происходит в теле: где именно рождается напряжение, куда оно движется, какую форму принимает. Ни слова о причине. Только наблюдение за самим процессом.

То, что произошло дальше, застало врасплох, кажется, нас обоих. Напряжение, которое он раньше описывал одним общим словом «сжимает», при более пристальном наблюдении оказалось не статичным комом, а движением: оно начиналось где-то в верхней части живота, поднималось к грудине и застревало у самого горла, в точности перед тем местом, где, по идее, должны были родиться слова просьбы. Когда я предложил ему просто побыть в этом ощущении подольше, не форсируя и не пытаясь его логически объяснить, дыхание неожиданно для него самого стало глубже, а спустя ещё несколько минут его глаза как бы намокли, притом что, по его собственным словам, он в этот момент совершенно ни о чём конкретном не думал. Объяснение пришло позже, само, через две сессии, когда он вдруг вспомнил случай, о котором прежде ни разу не упоминал: не травматичный, не драматичный, скорее просто забытый эпизод, в котором его детская просьба осталась без всякой реакции взрослых, потонула в общем шуме семейного застолья. Тело, судя по всему, помнило именно это ощущение потонувшей просьбы, задолго до того, как разум вообще смог подобрать для него подходящий рассказ.

Мне важно, чтобы вы правильно поняли смысл этой истории. Я рассказываю её не для того, чтобы уверить вас, будто у каждого симптома непременно спрятана забытая сцена и стоит лишь как следует покопаться в теле, чтобы её раскопать; такое обещание было бы столь же наивным, сколь и красивым. Дело в другом. Изменение в этом случае произошло не оттого, что мы нашли правильную историю, а оттого, что мы позволили телу пройти его собственный процесс прежде, чем история вообще появилась. Рассказ, когда он всё же возник, был скорее приятным бонусом для разума, желающего во что бы то ни стало навести порядок задним числом, чем необходимым условием самого изменения.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните ситуацию, в которой вам почему-то трудно попросить о чём-то другого человека, или отказать ему, или сказать вслух то, что кажется очевидным и безопасным на бумаге. Не пытайтесь сразу вспомнить причину. Просто на несколько секунд мысленно перенеситесь в момент перед этими словами и понаблюдайте, куда в теле в этот момент устремляется внимание: в горло, в живот, в плечи, куда-то ещё. Просто заметьте это место, ничего специально не меняя. Возможно, объяснение придёт позже, само, как это произошло в истории выше. А возможно, и не придёт, и это тоже совершенно нормальный исход.

Что такое ФАСТ

Здесь, пожалуй, самое время сказать в одном плотном абзаце то, что мы будем распаковывать на протяжении всей оставшейся книги. Метод, который я в итоге назвал ФАСТ, фокусированной антистрессовой техникой, представляет собой способ работы с психологическим состоянием человека через прямое, последовательное внимание к телесным сигналам, минуя необходимость сначала выстраивать подробный вербальный рассказ о происхождении проблемы. Это не означает отказ от истории вообще: как вы увидите дальше, у истории по-прежнему есть своё законное место в этом процессе. Это означает лишь то, что телесное внимание в методе ФАСТ выступает не вспомогательным, второстепенным элементом психотерапии, а полноценным, самостоятельным и зачастую более коротким маршрутом к изменению, ровно тем маршрутом, который однажды сама, без всякого рассказа, нашла рука Генри Молейсона, обводящая контур звезды в зеркальном отражении.

Для специалистов.

Ключевая историческая опора раздела: Милнер, тысяча девятьсот шестьдесят второй год, случай пациента Генри Молейсона (я писал о нем выше), задача зеркального рисования как первое убедительное экспериментальное доказательство диссоциации между декларативной и процедурной памятью после двусторонней резекции медиальных отделов височных долей, включая гиппокамп (операция Уильяма Сковилла, 1973). Разграничение впоследствии было теоретически оформлено в работах по системам памяти (в частности, у нейропсихолога Ларри Сквайра) как оппозиция декларативной и недекларативной (процедурной) памяти. Валидность вывода подтверждена десятилетиями последующих наблюдений за тем же пациентом и воспроизведена на других группах с нарушением декларативной памяти, включая пациентов с болезнью Альцгеймера, что снимает вопрос о единичности случая.

Глава 3. от телесного панциря до топографии тела

Он держал плечи так, будто всю жизнь готовился к удару, который так и не случился. Из практики

Панцирь, который носят, не снимая

Идея, вокруг которой выстроена эта глава, а вместе с ней и вся новая часть книги, звучит настолько просто, что кажется почти самоочевидной задним числом, хотя путь к ней занял добрую сотню лет клинических наблюдений. Идея такая: у каждой эмоции есть не только смысл и название, но и вполне конкретный, узнаваемый адрес в теле, и адреса эти повторяются от человека к человеку куда более устойчиво, чем можно было бы ожидать от чего-то настолько субъективного, как чувство.

Первым, кто попытался не просто заметить это клинически, а превратить в систематическое наблюдение, был австрийский психоаналитик Вильгельм Райх, тот самый Райх, чьё имя мы уже вскользь упоминали в восьмой главе этой книги в связи с истоками метода хакоми. Ещё в тысяча девятьсот тридцать третьем году, в книге «Анализ характера», Райх описал явление, которое назвал характерным панцирем: устойчивый, привычный способ человека держать тело, двигаться и, что важнее всего, не двигаться, складывающийся, по его наблюдению, из хронического, годами удерживаемого мышечного напряжения в определённых зонах тела. Панцирь в его описании не метафора для красного словца, а вполне буквальная вещь: мышцы, годами сокращённые чуть сильнее нормы именно там, где когда-то было необходимо сдержать крик, слёзы или порыв ударить в ответ, и с тех пор так и оставшиеся в этом слегка напряжённом состоянии, даже когда сама причина давно забыта.

Райх пошёл в этом наблюдении ещё дальше и предложил разделить тело на семь горизонтальных сегментов, идущих кольцами от глаз до таза, глазной, ротовой, шейный, грудной, диафрагмальный, брюшной и тазовый, предполагая, что панцирь в каждом из этих колец удерживает свой собственный, довольно специфический круг чувств: в глазном сегменте, по его наблюдениям, чаще держится страх, в ротовом, тоска и невыраженная потребность в утешении, в тазовом, что для нас особенно перекликается с четырнадцатой главой книги, удовольствие и гнев одновременно. Здесь мне важно сразу добавить необходимую честную оговорку, потому что дальнейшая научная судьба Райха сложилась не так безоблачно, как его ранние клинические наблюдения. В последние десятилетия жизни Райх увлёкся идеей особой, универсальной жизненной энергии, которую он назвал оргонной, и связанными с ней устройствами для её накопления, и эта часть его наследия сегодня практически единодушно признаётся научным сообществом псевдонаучной, не подтверждённой ни одним воспроизводимым экспериментом. Метод ФАСТ, как и вся эта книга, наследует у Райха именно первую часть его работы, наблюдение о хронической мышечной локализации эмоции, и ни в коей мере не наследует вторую, идею оргонной энергии, и я прошу вас удерживать это разделение так же чётко, как удерживаю его я сам.

От панциря к энергии тела: Лоуэн и биоэнергетика

Ученик Райха, американский психотерапевт Александр Лоуэн, взял именно первую, клинически состоятельную часть наследия своего учителя и, вместе с коллегой Джоном Пьерракосом, развернул её в отдельное направление, получившее название биоэнергетического анализа. Лоуэн сохранил сегментарную модель тела, но добавил к ней то, чего, по существу, недоставало райховскому наблюдению: набор конкретных, физических упражнений, призванных распустить хроническое напряжение в каждом из сегментов, и понятие заземления, ощущения устойчивой, живой связи тела с опорой под ногами, то самое понятие, которое, пусть и в собственной, переработанной форме, мы уже подробно разбирали в тринадцатой главе этой книги применительно к отношениям.

Лоуэн, в отличие от позднего Райха, оставался куда ближе к клинической, наблюдаемой почве: его работа с пациентами строилась вокруг видимых, физических признаков напряжения, зажатой челюсти, поднятых плеч, сведённого таза, и вокруг вполне конкретных, воспроизводимых техник работы с этим напряжением через дыхание и движение. Именно эта клиническая, наблюдательная традиция, а не оргонная физика позднего Райха, и стала одним из тех источников, из которых десятилетия спустя выросло направление соматического переживания Питера Левина, уже подробно разобранное нами в восьмой главе.

тело как история болезни

Третья фигура, необходимая для полноты этой главы, пришла к похожей идее с другой стороны, не из психоанализа тела, а из попытки построить психосоматическую медицину как самостоятельную академическую дисциплину. Венгеро-американский психоаналитик Франц Александер, возглавивший Чикагский институт психоанализа, предложил в тысяча девятьсот пятидесятом году в книге «Психосоматическая медицина: её принципы и применение» идею, которую впоследствии назвали теорией специфичности: определённые, вполне конкретные бессознательные конфликты, по его гипотезе, закономерно приводят к определённым, вполне конкретным телесным заболеваниям, язве желудка, гипертонии, астме, ревматоидному артриту, причём каждому заболеванию соответствует свой, отличный от других тип внутреннего конфликта.

Здесь я вновь обязан добавить честную оговорку, важную не меньше, чем в случае с оргонной энергией Райха, хотя и по другой причине. Теория специфичности Александера не была отвергнута наукой как псевдонаучная, в отличие от поздних построений Райха, она осталась в истории психосоматической медицины как значимая, добросовестная научная гипотеза своего времени, но последующие десятилетия исследований не подтвердили её в том жёстком, однозначном виде, в каком она была первоначально сформулирована: современная психосоматическая медицина в целом отказалась от идеи одного специфического конфликта, вызывающего одну специфическую болезнь, в пользу куда более сложных, многофакторных моделей, где психологическое состояние является одним из многих взаимодействующих влияний на тело, а не единственной, прямой причиной конкретного диагноза. Александеру, тем не менее, принадлежит фундаментальная заслуга: именно он, по существу, узаконил саму идею психосоматической медицины как области, достойной серьёзного академического изучения, а не маргинальной клинической интуиции.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните последний раз, когда вы испытывали раздражение или тревогу, и, не вспоминая содержание самой ситуации, просто просканируйте память тела: где именно, в какой конкретно точке или зоне это ощущалось сильнее всего. У плеч? В животе? В челюсти? Задержитесь на этом воспоминании несколько секунд. Мы ещё вернёмся к этому наблюдению в следующей главе, когда перейдём от клинической интуиции Райха, Лоуэна и Александера к куда более систематическому, воспроизводимому способу задать этот же самый вопрос не одному человеку, а нескольким сотням сразу.

Логический мост: от интуиции к топографии

Мне бы хотелось закончить эту главу честным признанием, которое одновременно и подводит итог, и открывает дверь в следующую. Райх, Лоуэн и Александер, каждый по-своему, дали нам нечто по-настоящему ценное: язык для разговора о теле как о хранилище эмоций, и первую, интуитивную, основанную на клиническом наблюдении карту того, где в теле эти эмоции обычно живут. Но ни один из них не располагал тем, что сегодня кажется почти обязательным условием доверия к подобной карте: большой, систематически собранной выборкой людей, отвечающих на один и тот же, точно сформулированный вопрос о собственном теле, и статистическим подтверждением того, что их ответы действительно складываются в устойчивый, воспроизводимый узор, а не в удобное для теории клиническое впечатление одного наблюдательного терапевта.

Именно этот недостающий шаг, превращение клинической интуиции в количественную, проверяемую топографию, и стал возможен только в начале двадцать первого века, когда исследователи получили в руки не кушетку психоаналитика, а простой цифровой инструмент, позволяющий буквально закрасить на силуэте тела то место, где ощущается эмоция, и собрать подобные ответы не от десяти пациентов одного терапевта, а от нескольких сотен людей сразу. Именно этому исследованию, ставшему для метода ФАСТ куда более надёжной опорой, чем любая отдельно взятая клиническая школа, целиком посвящена следующая глава.

И раз уж мы в предыдущей главе назвали тело источником, а не симптомом, разумно спросить: если у этого источника действительно есть содержание, есть ли у него ещё и своя география, свой узнаваемый рельеф. Ответ на этот вопрос и есть содержание всей новой части книги, которую мы только что начали.

Для специалистов.

Историческая опора раздела: Вильгельм Райх, «Анализ характера», 1933 год, понятие характерного и мышечного панциря, сегментарная модель тела из семи горизонтальных колец. Позднейшая теория оргонной энергии, разработанная Райхом в последние десятилетия жизни, не имеет экспериментального подтверждения и на сегодняшний день практически единодушно признаётся научным сообществом псевдонаучной; метод ФАСТ не опирается на неё ни в каком виде. Александр Лоуэн и Джон Пьерракос, основатели биоэнергетического анализа, развили клинически состоятельную часть наследия Райха, добавив практические техники работы с напряжением и понятие заземления. Франц Александер, «Психосоматическая медицина: её принципы и применение», 1950 год, теория специфичности психосоматических заболеваний, впоследствии не подтверждённая в изначальной, жёсткой формулировке последующими исследованиями, при сохранении исторической значимости как основания академической психосоматической медицины. Практическая рекомендация для специалистов: разграничивать в изложении клиента ценность исторического наблюдения, тело хранит эмоцию в устойчивой, воспроизводимой локализации, и несостоятельность конкретных, узкоспециализированных гипотез этих же авторов о механизме или единственной причине, чтобы не переносить на метод ФАСТ дискредитацию, заслуженную отдельными, устаревшими частями наследия его исторических предшественников.

Глава 4. Исследование: топографические карты эмоций

Мне не нужно было спрашивать, что она чувствует. Достаточно было посмотреть, куда именно она положила руку, рассказывая об этом. Из практики

повторяющиеся телесные паттерны ощущений, связанные с разными эмоциями

В конце предыдущей главы я оставил вас с открытым вопросом: у клинической интуиции Райха, Лоуэна и Александера было всё, кроме одного, большой, систематически собранной выборки людей, отвечающих на один и тот же вопрос о собственном теле. Именно этот недостающий элемент и появился в две тысячи четырнадцатом году, когда финский нейробиолог Лаури Нумменмаа вместе с коллегами Энрико Глереаном, Рииттой Хари и Яри Хиетаненом опубликовал в журнале PNAS исследование, ставшее с тех пор одним из самых цитируемых в науке об эмоциях.

Гипотеза, которую проверяли авторы, была сформулирована предельно ясно: существуют ли устойчивые, повторяющиеся от человека к человеку, а в идеале и от культуры к культуре телесные паттерны ощущений, связанные с разными эмоциями, и можно ли их вообще зафиксировать не клиническим наблюдением одного терапевта за одним пациентом, а количественным, воспроизводимым способом.

Как закрашивали силуэты

Метод исследования при этом устроен обманчиво просто, и именно эта простота, на мой взгляд, и есть его главная сила. Участникам показывали два одинаковых силуэта человеческого тела рядом и просили, думая об определённой эмоции, закрасить на одном силуэте те зоны тела, где ощущение, по их собственному чувству, усиливается, становится более активным, а на втором, те зоны, где ощущение, напротив, ослабевает, будто затихает. Ни точных инструкций о том, что считать «усилением», ни примеров правильного ответа участникам не давали, только сам вопрос и два силуэта. В исследовании приняли участие в общей сложности более семисот человек, набранных отдельными группами в нескольких последовательных экспериментах, где в качестве стимула выступали то простые слова, называющие эмоцию, то короткие эмоционально окрашенные истории и видеоролики, чтобы убедиться, что результат не является случайностью, привязанной к одному конкретному способу вызвать эмоцию.

Что получилось

Результат превзошёл, по-моему, даже ожидания самих авторов по степени внутренней согласованности. Гнев и страх, несмотря на то что это совершенно разные по переживанию состояния, оказались похожи по общей телесной карте: оба явно активировали верхнюю часть туловища, руки и голову, будто тело готовится либо к удару, либо к бегству, используя для этого одну и ту же физиологическую подготовку. Грусть, напротив, оказалась связана не с усилением, а с явным снижением ощущений в конечностях, руки и ноги как будто становятся тяжелее и глуше, теряя часть своей обычной живости. Отвращение с почти пугающей стабильностью локализовалось в области живота и горла, что интуитивно перекликается с самим физическим актом тошноты, вызываемой чем-то отвратительным в буквальном, а не только переносном смысле. Что особенно важно, эти паттерны воспроизвелись и на западноевропейской, и на восточноазиатской выборках участников, а значит, речь идёт, судя по всему, не о культурной условности вроде жеста или идиомы, а о чём-то значительно более универсальном для устройства человеческого тела.

Честная граница метода

Здесь, по уже сложившейся в этой книге традиции, я обязан остановиться и назвать прямо то, чем это исследование не является, а не только то, чем оно является. Карты Нумменмаа и коллег построены на самоотчёте: человек сам, изнутри, оценивает и закрашивает то, что ему кажется усилившимся или ослабевшим ощущением. Это не прямое физиологическое измерение, полученное, скажем, тепловизионной камерой, фиксирующей реальное изменение температуры кожи, и не данные функциональной магнитно-резонансной томографии, показывающей активность определённых зон мозга. Сами авторы прямо называют сопоставление этих карт с данными объективной физиологической визуализации открытым вопросом для будущих исследований, а не уже решённой задачей. Разница между «человек ощущает, что здесь стало теплее» и «здесь действительно измеримо потеплело» кажется тонкой, но именно она отделяет надёжное научное наблюдение от красивого, но недоказанного допущения, и я не готов эту разницу стирать даже ради более эффектной главы.

При этом было бы неверно сказать, что у самоотчётной карты вовсе нет независимого физиологического подтверждения, просто оно приходит из совсем другой, куда более старой линии исследований. Ещё в тысяча девятьсот девяностом году психологи Роберт Левенсон, Пол Экман и Уоллес Фризен опубликовали в журнале «Психофизиология» исследование, в котором участников просили, мышца за мышцей, по инструкции, складывать лицо в конфигурацию, соответствующую гневу, страху, отвращению, счастью, грусти или удивлению, одновременно измеряя у них частоту сердечных сокращений, кожно-гальваническую реакцию и, что здесь особенно важно, температуру кончиков пальцев. Оказалось, что гнев и страх, при всей похожести на уровне общей телесной карты из работы Нумменмаа, всё же различаются на уровне куда более частного, локального физиологического показателя: температура пальцев вела себя при гневе иначе, чем при страхе, несмотря на то что оба состояния одинаково учащали пульс. Это не то же самое исследование и не тот же самый метод, самоотчётная топография и измеренная температура кожи остаются двумя разными, самостоятельными источниками данных, но они, по крайней мере частично, сходятся друг с другом, а не противоречат друг другу, и именно это частичное, честное схождение, а не полное совпадение, я и предлагаю вам держать в голове.

Добавлю сюда и ещё одну необходимую осторожность. В последние годы в науке об эмоциях идёт оживлённая дискуссия, отчасти связанная с работами психолога Лизы Фельдман Барретт и её коллег, о том, насколько вообще правомерно говорить о жёстких, дискретных, универсальных для каждой базовой эмоции телесных или лицевых паттернах, в противовес идее, что эмоция каждый раз конструируется заново из более общих, не специфичных для конкретного названия компонентов. Я рассказываю вам об этом не для того, чтобы обесценить карту Нумменмаа, воспроизводимость результата на разных выборках остаётся реальным и внушительным фактом, а для того, чтобы вы, в духе всей этой книги, восприняли саму идею жёсткого, неизменного адреса каждой эмоции в теле как надёжную, полезную, но не окончательно закрытую научную картину.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните ситуацию за последнюю неделю, в которой вы испытывали отчётливое раздражение, и мысленно закрасьте на собственном теле, без всякой подготовки, ту зону, где это раздражение ощущалось сильнее всего. Затем сделайте то же самое для грусти или усталости. Заметьте, оказались ли эти две зоны разными, и если да, было ли это различие для вас неожиданным или, наоборот, узнаваемым с первой секунды.

Применение к считыванию клиента

Здесь мы подходим к тому, ради чего вся эта глава и была написана применительно к методу ФАСТ, а не только к общей эрудиции. Карта Нумменмаа даёт нам не жёсткое правило, а статистически ожидаемый фон: если человек говорит о гневе, разумно ожидать, что его собственное, спонтанное телесное указание при работе с точкой А из десятой главы этой книги придётся куда-то в верхнюю часть туловища, плечи, руки, грудь. Но именно поэтому расхождение с этим ожиданием и становится информативным. Если клиент называет словами гнев, а его рука, отвечая на вопрос о точке А, сама собой ложится не на грудь или плечи, а на живот, зону, статистически куда более ожидаемую для отвращения или тревоги, это не статистическая погрешность, которую нужно отбросить как шум, а самостоятельный, достойный отдельного внимания сигнал несостыковки, ровно того рода, вокруг которого выстроена вся эта книга начиная со второй главы. Возможно, за словом «гнев» в этом случае прячется не до конца названное отвращение к ситуации или к себе самому. Именно с этого расхождения, а не с самого слова «гнев», и стоит в подобном случае начинать дальнейшую работу.

Для специалистов. Основное исследование: Нумменмаа, Глереан, Хари и Хиетанен, 2014 год, журнал PNAS, топографический самоотчётный инструмент, свыше семисот участников в нескольких последовательных экспериментах, воспроизводимые для разных культурных выборок паттерны для базовых и части небазовых эмоций; авторы прямо указывают на сопоставление с данными нейровизуализации как на нерешённую задачу для будущих исследований. Конвергентная, но методологически самостоятельная опора: Левенсон, Экман и Фризен, 1990 год, журнал «Психофизиология», директивная методика лицевых конфигураций, различия в температуре кончиков пальцев между гневом и страхом при сходной динамике частоты сердечных сокращений. Актуальная научная дискуссия: конструктивистский подход к эмоциям, связанный, в частности, с работами Лизы Фельдман Барретт, ставит под вопрос жёсткость и универсальность дискретных телесных и лицевых паттернов для каждой отдельной базовой эмоции, что не отменяет воспроизводимость данных Нумменмаа на уровне статистики группы, но требует осторожности при применении карты к прогнозу состояния конкретного отдельного человека. Практическая рекомендация для специалистов: карта используется как ориентир для формирования гипотезы, а не как инструмент диагностики, и расхождение между заявленной эмоцией и фактической зоной телесного указания клиента представляет для протокола соматического контракта самостоятельную диагностическую ценность, отдельную от самой по себе точности карты.

Глава 5. Карта: где живёт каждая эмоция

Она сказала «мне всё равно» и одновременно потёрла грудь ладонью, будто там что-то давило. Карта, о которой пойдёт речь в этой главе, объясняет, почему это движение руки было честнее её слов. Из практики

Пять семей ощущений, а не тринадцать разрозненных карт

Прежде чем перейти к самим зонам, мне хочется показать вам одну деталь исследования Нумменмаа и коллег, которая делает всю дальнейшую карту не просто перечнем, а по-настоящему осмысленной системой. Авторы не просто нарисовали тринадцать отдельных силуэтов и разошлись, они статистически сравнили эти силуэты между собой и обнаружили, что эмоции естественным образом группируются в несколько семей по сходству телесной топографии, причём эти семьи довольно точно соответствуют тому, что психологи называют валентностью и готовностью к действию, а не просто словарному сходству названий. Гнев и страх оказались одной семьёй. Тревога и стыд, как ни удивительно на первый взгляд, тоже. Грусть и депрессия. Отвращение, презрение и зависть. И, наконец, счастье, любовь и гордость. Удивление осталось немного особняком, статистически ближе всего к последней из перечисленных негативных семей, хотя по смыслу не является ни явно позитивным, ни явно негативным состоянием. Я построю всю дальнейшую карту именно вокруг этих пяти семей, а не в произвольном порядке, потому что так закономерность видна яснее, а не теряется за одним частным случаем.

Гнев и страх: тело, готовое ударить или убежать

Обе эти эмоции, при всей разнице в переживании, активируют у человека почти одну и ту же телесную зону: верхнюю часть туловища, грудь, плечи, руки и голову. Тело в обоих случаях как будто готовится к немедленному, физическому действию, сжимая кулаки и напрягая плечи, вне зависимости от того, собирается оно в итоге ударить или бежать. Тонкое различие между ними, о котором мы говорили в предыдущей главе, обнаруживается не на уровне общей карты, а на уровне куда более частного показателя, температуры кончиков пальцев, где данные Левенсона, Экмана и Фризена показывают устойчивое расхождение между гневом и страхом при сходной динамике пульса. Практически для метода ФАСТ: если клиент сообщает о гневе или страхе, а собственное телесное указание при работе с точкой А приходится на живот или на снижение, а не на усиление ощущений в груди и руках, это расхождение стоит отметить особо, вероятно, речь идёт не совсем о том чувстве, которое было названо словом.

Тревога и стыд: грудь и лицо

Вторая, куда менее очевидная на первый взгляд пара. Тревога у большинства участников исследования концентрируется в области груди, нередко описываемой почти как физическая боль или тяжесть, без выраженного вовлечения конечностей, в отличие от родственного ей по смыслу страха. Стыд, при всей смысловой разнице с тревогой, статистически лёг в ту же самую семью, и его собственная, узнаваемая зона, это лицо и щёки, то самое горящее, будто налившееся жаром ощущение, которое стоит за расхожим выражением «покраснеть от стыда», и оно оказалось не просто метафорой, а устойчивым, воспроизводимым паттерном самоотчёта. Практически: клиент, описывающий смутную тревогу без ясной причины, чьё телесное внимание естественно тянется к лицу, а не к груди, возможно, на самом деле говорит не о тревоге, а о стыде, спрятанном за более социально приемлемым словом.

Грусть и депрессия: тело, теряющее конечности

Третья семья устроена не через усиление, а через противоположный процесс, через явное снижение, почти угасание ощущений в руках и ногах. Тело будто становится тяжелее и глуше на периферии, теряя часть своей обычной живости именно в конечностях, тогда как область груди и головы страдает от этого в существенно меньшей степени. Депрессия в исследовании легла в ту же семью, что и грусть, с ещё более широким и более выраженным угасанием ощущений практически по всему телу, а не только в руках и ногах. Практически: жалоба на «тяжёлые ноги» или «руки, будто чужие» без явной физической причины вполне может быть телесным словарём именно этой семьи чувств, даже если клиент ни разу не произнёс вслух слова «грусть» или «подавленность».

Отвращение, презрение и зависть: живот и горло

Четвёртая семья, пожалуй, наиболее физиологически интуитивная. Отвращение с высокой устойчивостью локализуется в области живота и горла, что напрямую перекликается с самим физическим актом тошноты, телесной реакцией на что-то буквально несъедобное или отравляющее. Презрение и зависть, при всей смысловой разнице с отвращением, статистически оказались в той же семье, что заставляет предположить общий физиологический механизм неприятия, направленного либо на внешний объект, либо, в случае зависти, на сравнение себя с этим объектом. Практически: клиентка, описывающая зависть или презрение к чужому успеху и одновременно указывающая на дискомфорт в области живота, скорее всего, описывает не метафору, а вполне точный телесный адрес этого переживания.

Счастье, любовь и гордость: тело, включённое целиком

Последняя, позитивная семья устроена принципиально иначе всех предыдущих. Счастье в исследовании оказалось единственной эмоцией, вызывающей по-настоящему повсеместное, распределённое по всему телу усиление ощущений, включая руки и ноги, в отличие от куда более локализованных негативных состояний. Любовь, особенно в романтическом её понимании, показала похожую, широкую по всему телу картину тёплого, приятного ощущения, что хорошо согласуется с материалом четырнадцатой главы этой книги о теле и удовольствии. Гордость, statistически попавшая в ту же позитивную семью, тем не менее по своей конкретной телесной топографии, по наблюдению исследователей, ближе к гневу, чем к счастью или любви, то же расправление груди и подъём головы, только пережитое с positive, а не с негативным знаком. Практически: широкое, недифференцированное ощущение тепла по всему телу, без конкретной локализации, довольно надёжный признак того, что речь идёт именно об этой, позитивной семье переживаний, а не о более локализованной негативной эмоции.

Удивление: особый случай

Удивление в исследовании не попало прямо ни в одну из названных выше групп, оставшись статистически ближе всего к семье отвращения, презрения и зависти, при том что по смыслу оно не является ни явно позитивным, ни явно негативным состоянием. Практический вывод здесь скромнее, чем для остальных двенадцати эмоций: удивление стоит рассматривать как переходное, кратковременное состояние, чья телесная карта в меньшей степени специфична и в большей степени зависит от того, какая эмоция последует за ним сразу же после первого мгновения неожиданности.

Как читать эту карту в работе

Мне важно закончить эту главу тем же напоминанием, с которого начиналась предыдущая. Эта карта построена на самоотчёте нескольких сотен людей и описывает статистически ожидаемый, а не гарантированный для каждого конкретного человека паттерн. Она не заменяет вопрос, обращённый к самому клиенту, а лишь подсказывает оператору, куда стоит быть внимательнее в первую очередь, и, что ещё важнее, помогает заметить, когда собственное телесное указание клиента расходится с этим статистическим ожиданием, потому что именно в этом расхождении, а не в совпадении с картой, чаще всего и обнаруживается самое интересное.

Для специалистов.

Кластерная структура карт: позитивные эмоции, счастье, любовь и гордость, образуют один кластер по сходству телесной топографии; негативные эмоции расходятся на четыре отдельных кластера, гнев и страх; тревога и стыд; грусть и депрессия; отвращение, презрение и зависть; удивление статистически ближе всего к последнему из перечисленных кластеров, оставаясь при этом валентно нейтральным. Данные по каждой эмоции: Нумменмаа, Глереан, Хари и Хиетанен, 2014 год, журнал PNAS, результаты воспроизведены на финско-, шведско- и тайваньско-говорящих выборках с контролем на фигуральные языковые обороты о теле через отдельный эксперимент со шведским языком. Дополнительная линия данных о конкретно температуре кончиков пальцев при гневе и страхе: Левенсон, Экман и Фризен, 1990 год, подробно в четвёртой главе этой книги. Практическая рекомендация для специалистов: использовать пять семей, а не тринадцать изолированных категорий, как рабочую эвристику при формировании гипотезы о точке А, и явно фиксировать в работе с клиентом случаи, где его собственное телесное указание расходится с ожидаемой по карте семьёй чувств, поскольку такое расхождение статистически значимо чаще указывает на скрытую, ещё не названную словами эмоцию, чем на случайную погрешность.

Часть II. Наука, на которой держится тело

Глава 6. Иерархия нервной системы

Я не решил бояться. Тело решило за меня, ещё до того, как я успел испугаться. Из практики

Три состояния нервной системы

Мне бы хотелось, чтобы вы на минуту вспомнили какой-нибудь совершенно обычный вечер: скажем, вы сидите на кухне с близким человеком, обсуждаете планы на выходные, чувствуете себя расслабленно, голос звучит свободно, а тело как будто вообще не даёт о себе знать, работает где-то на фоне, никак не мешая разговору. А теперь вспомните другой момент: резкий звук за спиной, внезапный скрип половицы там, где никого не должно быть, короткий гудок машины совсем рядом с тротуаром. Тело в эту секунду не спрашивает разрешения. Плечи вздёргиваются, дыхание замирает, сердце делает один увесистый удар раньше, чем вы вообще успеваете понять, что произошло. И, наконец, вспомните третье состояние, куда менее приятное для описания, но знакомое, пожалуй, каждому: тяжёлая апатия после многодневного стресса, когда даже простое действие вроде звонка другу кажется физически неподъёмным, голос садится, тело словно наливается свинцом, а желание что-либо чувствовать вообще куда-то пропадает.

Три этих состояния не случайны и не хаотичны, хотя субъективно может казаться именно так. У них есть внутренняя логика, и один из самых влиятельных способов её описать предложил в 1990-х годах американский нейрофизиолог Стивен Порджес, назвав получившуюся модель поливагальной теорией. Название происходит от блуждающего нерва, по-латыни называемого вагусом, главного проводника парасимпатической нервной системы, и приставки «поли», указывающей на то, что этот нерв, вопреки прежним представлениям, устроен вовсе не однородно. Порджес предположил и впоследствии подробно обосновал, что у человека, как и у других млекопитающих, вегетативная нервная система работает не по старой упрощённой схеме «тормоз или газ», а как иерархия из трёх различных стратегий выживания, каждая из которых включается своей отдельной веткой этой системы.

Самая эволюционно новая, по мысли Порджеса, стратегия отвечает за состояние того самого спокойного кухонного вечера: она называется вентральным вагальным состоянием и связана с системой социальной вовлечённости, той самой, что позволяет нам расслаблять лицевые мышцы, модулировать голос тёплыми интонациями, спокойно смотреть в глаза собеседнику. Это состояние, если упрощать почти до предела, можно назвать физиологической подписью безопасности. Следующая по эволюционной древности стратегия связана с симпатической нервной системой и включается тогда, когда безопасность внезапно оказывается под вопросом: это состояние мобилизации, знакомое каждому по резкому звуку за спиной, состояние, заточенное под бегство или борьбу, с учащённым пульсом, поверхностным дыханием и обострённым вниманием. И, наконец, самая древняя, унаследованная от куда более простых организмов стратегия связана с другой, дорсальной веткой того же блуждающего нерва и включается тогда, когда мобилизация оказывается бесполезной, когда бежать некуда и бороться не с чем: это состояние замирания, оцепенения, той самой тяжёлой апатии, о которой я упоминал выше, и в самых крайних формах оно может доходить до диссоциативного отключения от происходящего.

Мне кажется важным сразу подчеркнуть одну вещь, которая, на мой взгляд, часто теряется в популярных пересказах этой теории. Ни одно из трёх состояний не является само по себе плохим или неисправным. Замирание однажды спасло жизнь бесчисленному количеству живых существ, притворившихся мёртвыми перед хищником, который потерял к неподвижной добыче интерес. Мобилизация помогает нам вовремя отдёрнуть руку от горячей плиты. Проблема начинается не тогда, когда одно из этих состояний включается, а тогда, когда оно застревает, продолжая работать уже после того, как реальная угроза давно миновала: когда мобилизация не сменяется обратно на спокойствие спустя разумное время, а держится неделями в виде тревоги, или когда замирание не отпускает человека даже в обстоятельствах, где, казалось бы, ничего опасного больше не происходит.

Нейроцепция: страж, который работает без выходных

Здесь возникает вопрос, который рано или поздно задаёт себе почти каждый мой клиент: а кто, собственно, решает, какое из трёх состояний включить прямо сейчас, и, самое обидное, почему это решение принимается настолько быстро, что разум чаще всего узнаёт о нём постфактум, как о уже свершившемся факте?

Для этого процесса Порджес предложил отдельный термин, нейроцепция, сознательно образовав его по аналогии со словом «восприятие», но с важной поправкой: в отличие от обычного восприятия, нейроцепция происходит целиком вне сознания, без всякого участия разума, гораздо ближе по механике к рефлексу, чем к суждению. Нервная система, образно говоря, круглосуточно сканирует происходящее вокруг и внутри тела на предмет одного-единственного вопроса: безопасно здесь или нет, и если нет, то какая из трёх стратегий подойдёт лучше. Она делает это, опираясь на сотни едва уловимых сигналов сразу: тон голоса собеседника, скорость его движений, освещённость помещения, даже собственный сердечный ритм, и выносит вердикт задолго до того, как разум успевает сформулировать хоть одну связную мысль по поводу происходящего.

Именно поэтому человек, переживший в прошлом длительный опыт небезопасности, скажем, в отношениях с непредсказуемым партнёром или в семье с постоянным напряжением, может годы спустя, в объективно безопасной обстановке, вдруг почувствовать необъяснимую тревогу рядом с человеком, чей голос по тембру или темпу отдалённо напоминает голос из прошлого. Разум в этот момент, как правило, недоумевает и честно не находит никакой рациональной причины для тревоги. Причина в такие моменты действительно не находится в области рационального: нейроцепция уже вынесла свой вердикт, опираясь не на факты сегодняшнего дня, а на статистику всей прошлой жизни, и сделала это настолько быстро, что разуму, по сути, осталось лишь придумывать задним числом более или менее правдоподобное объяснение уже готовому телесному ответу.

Попробуйте прямо сейчас

Отложите на минуту чтение и просто просканируйте собственное тело, не оценивая и не пытаясь ничего изменить. Дыхание сейчас скорее свободное или скорее сдавленное? Челюсть расслаблена или слегка сжата? Хочется ли вам сейчас сидеть неподвижно, двигаться, или, напротив, куда-то осесть и никуда не спешить? Не нужно ставить себе диагноз или искать здесь глубокий смысл. Достаточно просто заметить, в каком из трёх описанных выше состояний, судя по этим сигналам, ваша нервная система находится прямо сейчас, в эту самую секунду чтения.

Для специалистов и любопытных читателей: научный спор вокруг поливагальной теории

Здесь я обязан честно предупредить вас о том, что поливагальная теория, при всей своей влиятельности в клинической практике, не является общепринятой аксиомой физиологии, и было бы нечестно с моей стороны представить её вам как нечто окончательно доказанное и не подлежащее сомнению.

В 2023 году в журнале «Биологическая психология» вышла обстоятельная статья физиолога Пола Гроссмана, поставившая под сомнение сразу несколько базовых постулатов теории: в частности, точность дыхательной синусовой аритмии как показателя именно вентрального вагального тонуса, а не более общего дыхательного эффекта, и чёткость самого разделения дорсальной и вентральной ветвей блуждающего нерва по функциям, которую Порджес считает центральной для всей модели. Порджес ответил на эту критику развёрнуто, в том числе в статьях 2025 и 2026 годов, назвав часть аргументов Гроссмана искажением теории, а не её опровержением, и указав на десятки предсказаний модели, которые, по его словам, были экспериментально подтверждены, включая более ранние работы о связи сердечного ритма плода с последующим неврологическим развитием (Рид, Оэл, Дэвид и Порджес, 1999 год).

Я рассказываю вам об этом споре не для того, чтобы посеять сомнение в самом существовании трёх описанных выше состояний нервной системы: сами по себе состояния мобилизации, спокойствия и оцепенения наблюдаются и измеряются достаточно надёжно, независимо от того, чья интерпретация окажется в итоге более точной. Спор идёт скорее о более тонких деталях механизма, о том, насколько точно определённый физиологический показатель отражает работу именно той ветви нервной системы, которой его приписывает теория. Мне важно, чтобы вы восприняли поливагальную теорию именно так, как её, судя по всему, воспринимает и сам Порджес: не как завершённую и неприкосновенную догму, а как работающую, живую и всё ещё уточняющуюся модель, которая тем не менее остаётся на сегодняшний день одним из самых полезных языков описания того, что происходит с телом человека в минуту опасности и в минуту покоя, и именно этим языком мы будем пользоваться на протяжении всей оставшейся книги.

Глава 7. Шестое чувство: что тело знает о себе

Врач спросил, чувствую ли я тревогу. Я честно ответил, что не чувствую вообще ничего. Именно это и оказалось тревогой. Из практики

Чувство, о котором нас не предупредили в школе

Когда речь заходит о человеческих чувствах, мы обычно вспоминаем ровно пять из них: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Этому нас учат в начальной школе, и с тех пор список кажется исчерпывающим, почти священным по своей завершённости. Между тем существует ещё одно чувство, куда менее эффектное на вид, но, пожалуй, наиболее тесно связанное с тем, что мы вообще называем собственным «я»: способность ощущать состояние собственного тела изнутри, минуя органы чувств, обращённые вовне. Учёные называют эту способность интероцепцией, и именно ей посвящена вся эта глава.

Интероцепция это, если сформулировать максимально просто, ответ на вопрос: как вы сейчас, изнутри, не глядя в зеркало и ни у кого не спрашивая, знаете, что ваше сердце бьётся, желудок сжат, а дыхание поверхностное? Кажется, будто это совсем не требует отдельного разговора, ведь тело просто есть, и мы просто его чувствуем. На практике эта способность оказывается устроена куда сложнее и, что для нас особенно важно, куда более неравномерно распределена между разными людьми, чем принято думать.

Ключевую роль в этом процессе играет небольшой участок коры головного мозга, спрятанный глубоко в боковой борозде, между височной и лобной долями: островковая доля, или инсула. Именно сюда, как показали десятилетия исследований, стекаются сигналы от внутренних органов, от сердца, лёгких, кишечника, и именно здесь эти разрозненные физиологические данные постепенно превращаются в нечто, что мы способны субъективно почувствовать как единое, цельное состояние: тревогу, спокойствие, тошноту, возбуждение. Нейроанатом Бад Крейг, посвятивший изучению инсулы значительную часть научной карьеры, предложил в своих работах красивый образ: задняя часть инсулы получает сырые, необработанные телесные сигналы, а по мере продвижения к передней части мозга эти сигналы шаг за шагом превращаются во всё более осмысленное, всё более субъективное переживание. Иными словами, между «сердце участилось» и «я боюсь» лежит целый путь внутри мозга, и этот путь у разных людей проходится с очень разной скоростью и с очень разной чёткостью.

Эксперимент с чужим сердцебиением

В 2004 году британский нейробиолог Хьюго Кричли вместе с коллегами провёл эксперимент, который дал этому расплывчатому понятию точную экспериментальную опору. Участников просили выполнить, казалось бы, до смешного простое задание: сидеть неподвижно, не трогая пульс на запястье или шее, и просто считать про себя удары собственного сердца за определённый промежуток времени, а затем назвать полученное число. После этого настоящий сердечный ритм сверялся с показаниями участника, и разница между ними становилась показателем того, что исследователи назвали интероцептивной точностью.

Результаты оказались неожиданно красноречивыми. Люди, чей подсчёт оказывался наиболее близким к реальному сердцебиению, показывали не только более острые субъективные эмоциональные реакции в других тестах, но и заметно более выраженную активность в передней части правой инсулы во время этого же задания, если наблюдать за мозгом через функциональную магнитно-резонансную томографию. Иначе говоря, чем точнее человек умел «слышать» собственное сердце, тем сильнее и определённее оказывались его эмоции в целом, и тем активнее работал именно тот участок мозга, который, если верить модели Крейга, отвечает за превращение телесного сигнала в осознанное переживание.

Здесь мне, по уже сложившейся в этой книге традиции, хочется сразу добавить необходимую оговорку, а не спрятать её в примечания для узкого круга специалистов. Сам метод подсчёта сердцебиений, при всей своей элегантной простоте, спустя годы подвергся серьёзной методологической критике. В 2018 году группа исследователей под руководством Лоры Замариолы показала, что результат такого подсчёта заметно зависит от посторонних факторов, напрямую с истинной телесной чувствительностью не связанных: например, от того, насколько человек в принципе осведомлён о своём среднем пульсе, или от его общей склонности давать заниженные либо завышенные числовые оценки в любых задачах на угадывание количества. Это не отменяет самого феномена интероцепции и его связи с эмоциональной жизнью человека, десятки других исследований, использующих иные способы измерения, подтверждают эту связь достаточно надёжно, но заставляет с определённой осторожностью относиться к конкретным цифрам точности, полученным именно методом подсчёта сердцебиений, и помнить, что за красивым числовым показателем не всегда стоит ровно то, что мы хотим в нём увидеть.

Попробуйте прямо сейчас

Не трогая запястье и не измеряя пульс никаким иным способом, просто посидите несколько секунд неподвижно и попробуйте почувствовать собственное сердцебиение изнутри, там, где оно, собственно, и происходит: в груди, а не в голове. У кого-то это получится ясно и почти сразу. У кого-то не получится вовсе, и собственное сердце покажется таким же недоступным для восприятия, как сердцебиение соседа за стеной. Оба варианта совершенно нормальны, и оба, как вы увидите чуть дальше, кое-что говорят о вашем привычном способе обращаться с собственным телом.

Слишком много чувствовать или слишком мало

У людей, страдающих от тревожных состояний, эта способность к самонаблюдению может проявляться двумя, казалось бы, противоположными способами, и я хочу подробно остановиться на обоих, потому что путаница между ними встречается в популярной литературе о теле постоянно.

Первый вариант, пожалуй, более интуитивно понятный: избыточная, обострённая чувствительность к телесным сигналам. Ещё в тысяча девятьсот девяносто втором году психологи Анке Элерс и Пауль Бройер провели исследование, ставшее с тех пор одним из наиболее часто цитируемых в этой области: они сравнили точность подсчёта собственных сердцебиений у людей с паническим расстройством и у людей без него, и обнаружили, что первая группа справлялась с задачей заметно точнее второй. Их интерпретация была по-своему логичной: человек, однажды пережив паническую атаку, начинает пристальнее, тревожнее вслушиваться в любые сигналы собственного сердца, опасаясь пропустить начало нового приступа, и эта многолетняя тренировка внимания незаметно превращает его в куда более чуткого, хотя и куда более измученного этой чуткостью, наблюдателя за собственным телом. Стоит сказать, что более поздние попытки повторить этот результат оказались не столь однозначными: часть исследований подтвердила повышенную точность у людей с паническим расстройством, часть не обнаружила разницы вовсе, а отдельные работы даже показали обратную картину. Похоже, что связь здесь реальна, но не такая простая и линейная, как это выглядело в самом первом исследовании.

Второй вариант выглядит почти противоположным образом, хотя, как ни странно, может корениться в очень похожей истории. Речь о состоянии, которое переживают люди с выраженной деперсонализацией, ощущением отстранённости от собственного тела и собственных эмоций, будто наблюдаешь за своей жизнью через мутное стекло. Здесь особенно интересным оказывается исследование Маттиаса Михаля и его коллег, опубликованное в 2014 году: авторы ожидали обнаружить у таких людей сниженную точность в том же самом задании на подсчёт сердцебиений, ведь субъективно они описывают собственное тело как нечто далёкое и почти чужое. Однако результат оказался куда более тонким и интересным, чем простое подтверждение ожидаемого: объективная точность восприятия сердцебиения у людей с деперсонализацией практически не отличалась от контрольной группы. Проблема, судя по всему, заключается не в том, что телесный сигнал перестаёт поступать или искажается на входе, а в том, что мозг перестаёт как следует интегрировать этот исправно поступающий сигнал в целостное, живое чувство собственного присутствия в теле, чему, по данным нейровизуализации, соответствует сниженная активность в той же передней инсуле и в соседней с ней поясной коре.

Мне важно, чтобы из сопоставления этих двух исследований вы вынесли не путаницу, а один довольно обнадёживающий вывод. И избыточная тревожная бдительность, и отстранённая нечувствительность к телу не обязательно означают, что с самим датчиком, то есть с телом, что-то фундаментально сломано. Куда чаще проблема лежит в том, как именно внимание обходится с уже поступающим сигналом: цепляется ли оно за него слишком судорожно, раздувая любое мельчайшее ощущение до размеров катастрофы, или, напротив, слишком давно перестало этот сигнал замечать, оставив его идти фоном, будто радио в соседней комнате. И то и другое, что особенно важно для всей этой книги, поддаётся тренировке, потому что дело здесь не в неисправном органе, а в привычке внимания, а привычки внимания, в отличие от анатомии, вполне реально поменять.

История клиентки, которая училась заново себя слышать

Ко мне обратилась женщина с жалобой, которая на первый взгляд звучала почти безобидно: она постоянно узнавала о собственном истощении слишком поздно, уже в тот момент, когда силы были на исходе полностью, а не тогда, когда усталость только начинала копиться и с ней ещё можно было что-то сделать. Она была из тех людей, кого принято называть надёжными: всегда доводила дела до конца, редко жаловалась, замечала чужую усталость гораздо раньше собственной. «Я как будто узнаю о том, что вымоталась, последней во всей комнате», сказала она мне на первой встрече, и в этой фразе, как мне тогда показалось, была точная, почти клиническая формулировка того самого разрыва между исправно поступающим телесным сигналом и его несвоевременным осознанием.

Работа с ней в рамках метода ФАСТ началась не с попытки разобраться, откуда взялась эта привычка (хотя объяснение, разумеется, впоследствии нашлось само, в её случае оно было связано с давней ролью в семье, где чужая усталость всегда была важнее собственной), а с куда более скромной, почти лабораторной задачи: несколько раз в день, безо всякого повода, просто останавливаться и спрашивать у себя одно-единственное, предельно конкретное: что сейчас с дыханием, что сейчас с плечами, что сейчас с глазами, есть ли в них ощущение сухости или тяжести. Не оценивать, не делать выводов, просто фиксировать, как будто заполняя очень скучную анкету.

Первые недели она честно докладывала мне, что чувствует внутри почти полную пустоту, где-то там, куда она пыталась заглянуть, попросту ничего не находилось. Но примерно на третьей неделе, во время одной из таких проверок посреди обычного рабочего дня, она вдруг заметила, что плечи у неё подняты почти до ушей уже, судя по всему, не первый час, а дыхание едва задевает верхнюю часть груди, не доходя до живота. Ничего драматического в этом наблюдении не было, и именно поэтому, как мне кажется, оно и оказалось таким важным: сигнал, оказывается, всё это время исправно поступал, просто внимание давно перестало его подбирать, примерно так же, как это происходило у участников исследования о деперсонализации, о котором я рассказывал чуть выше, хотя её случай, разумеется, был значительно мягче и куда более обратимым. Спустя ещё несколько недель регулярной практики она начала замечать первые признаки усталости не в момент полного изнеможения, а на несколько часов раньше, что дало ей, пожалуй впервые за долгие годы, реальную возможность что-то с этой усталостью сделать, пока она ещё не успела превратиться в полное истощение.

Для специалистов

Ключевые опоры раздела: Кричли и коллеги, 2004 год, задание на подсчёт сердцебиений в сочетании с функциональной магнитно-резонансной томографией, связь интероцептивной точности с активностью правой передней инсулы и с выраженностью субъективных эмоциональных реакций. Методологическая оговорка: Замариола и коллеги, 2018 год, показали зависимость результатов классической задачи подсчёта сердцебиений от посторонних факторов, включая априорное знание собственного среднего пульса, что требует осторожности при интерпретации абсолютных числовых показателей точности. Элерс и Бройер, 1992 год, журнал «Аномальная психология»: повышенная точность восприятия сердцебиения у пациентов с паническим расстройством по сравнению с контрольной группой, результат частично, но не полностью воспроизведённый в последующих исследованиях. Михаль и коллеги, 2014 год: у пациентов с деперсонализационно-дереализационным расстройством объективная интероцептивная точность в задаче подсчёта сердцебиений не отличалась от здоровых испытуемых, несмотря на выраженное субъективное ощущение оторванности от тела, что указывает на нарушение именно интеграции сигнала, а не его первичного восприятия, и хорошо согласуется с данными о сниженной активности передней инсулы и поясной коры у этой группы пациентов.

Глава 8. Память, которая живёт в мышцах

Я давно простил отца на словах. Но плечи до сих пор поднимаются, стоит мне услышать этот тон голоса. Из практики

Память, которая не архив, а черновик

Долгое время, и в обыденном языке, и в самой психологии, память принято было представлять как своего рода библиотеку: где-то в голове хранится полка с записями о прошлом, и всё, что нам остаётся, это время от времени снимать с неё нужный том, читать и ставить обратно, в целости и сохранности, до следующего раза. Образ уютный, интуитивно понятный, и, как выяснилось в последние десятилетия, почти полностью неверный.

В 2000 году канадский нейробиолог Карим Надер вместе с коллегами Гленном Шейфом и Джозефом Леду поставил эксперимент, который эту библиотечную метафору памяти разрушил почти буквально. Они работали с крысами, у которых заранее выработали простой условный страх: определённый звук предшествовал лёгкому, но неприятному удару током, и довольно быстро один этот звук, уже безо всякого удара, начинал вызывать у животного реакцию замирания, безошибочный признак страха. Дальше начиналось самое интересное. Исследователи напоминали крысе о старом страхе, просто воспроизводя тот же звук ещё раз, а сразу после этого вводили животному вещество, блокирующее синтез белка в нейронах миндалевидного тела, того самого участка мозга, где хранятся подобные эмоциональные ассоциации. Если бы память действительно работала как библиотека, эта инъекция никак не должна была повлиять на уже давно записанный, устоявшийся страх. На деле произошло ровно обратное: после блокировки синтеза белка крыса переставала бояться знакомого звука почти полностью, как будто напоминание о старом страхе на время открыло его заново, сделало снова уязвимым для изменения, и именно в этот короткий период уязвимости вмешательство смогло стереть то, что казалось давно и прочно записанным.

Это явление получило название реконсолидации, и суть его, если убрать сложную терминологию, можно сформулировать так: каждый раз, когда мы вспоминаем нечто эмоционально значимое, память на короткое время перестаёт быть архивной записью и снова становится черновиком, доступным для правки. Затем, если ничего не помешало этому процессу, черновик заново, слово в слово, переписывается набело, в прежнем виде. Но в те минуты, пока он остаётся черновиком, у него, по всей видимости, есть шанс быть переписанным немного иначе, чем в прошлый раз.

Между лабораторией и жизнью

Мне бы очень хотелось на этом месте с чистой совестью заявить, что раз крысиный страх удалось стереть уколом в лаборатории, то и человеческую тревогу можно с той же лёгкостью переписать одним удачным сеансом. Было бы это правдой, эта книга была бы значительно короче. Правда несколько сложнее и, на мой взгляд, значительно честнее.

Перенос этого открытия на людей начался почти сразу и шёл, что называется, по вполне понятному пути: раз дело в белке, синтез которого нарушается определёнными веществами, можно попробовать вещество, уже разрешённое для использования у людей и способное влиять на тот же механизм. Таким веществом стал пропранолол, обычный препарат от повышенного давления, который, как оказалось, попутно мешает укреплению эмоциональной, тревожной окраски памяти. Психолог Мерел Кинд с коллегами в 2009 году показала, что если дать человеку пропранолол сразу после напоминания о заранее выработанном лабораторном страхе, страх действительно ослабевает и не возвращается даже спустя время. Ален Брюне и его коллеги годом раньше получили обнадёживающие результаты уже с настоящими пациентами, пережившими травматичные события, а не с искусственно созданным в лаборатории страхом.

Дальше, однако, начинается та часть истории, о которой я обязан рассказать вам столь же подробно, как и об успехах, потому что именно в этой части и проверяется, можно ли доверять книге, которая говорит вам о теле как об источнике правды. Последующие, более масштабные и более строго организованные попытки повторить эти обнадёживающие результаты дали куда более пёструю картину. Целый ряд исследований не обнаружил ожидаемого эффекта пропранолола вовсе, а систематический обзор данных по применению этого препарата у людей с посттравматическим стрессовым расстройством показал результаты столь неоднородные, что делать из них уверенный практический вывод преждевременно. Похоже, что реконсолидация у человека, в отличие от лабораторной крысы, требует куда более точного соблюдения целого ряда условий: и того, насколько неожиданным окажется момент напоминания о травме, и того, насколько давней и прочно устоявшейся успела стать сама память, и множества других переменных, которые в грызуне значительно проще контролировать, чем в живом, сложном, непредсказуемом человеке.

Я рассказываю вам об этом не для того, чтобы отговорить вас доверять идее реконсолидации, а для того, чтобы вы правильно понимали её статус в этой книге. Мы будем использовать реконсолидацию не как доказанный, гарантированный механизм, включающийся по кнопке на каждой сессии метода ФАСТ, а как рабочую, экспериментально подтверждённую у животных и частично, с существенными оговорками, подтверждённую у людей метафору того, каким образом внимание, направленное на телесный отклик прямо в момент его активации, вообще способно что-то в этом отклике изменить.

Попробуйте прямо сейчас

Вспомните какую-нибудь давнюю, не самую тяжёлую, но по-прежнему чуть болезненную ситуацию, например, случай, когда вас незаслуженно раскритиковали при посторонних. Позвольте этому воспоминанию на несколько секунд ожить в теле, не пересказывая его подробно, просто наблюдая, что происходит с дыханием и с плечами. Заметьте: в этот самый момент воспоминание, возможно, уже не лежит спокойно на полке, а на несколько секунд снова стало черновиком. Что вы сейчас, пока оно ещё открыто, могли бы добавить к нему нового, не отрицая того, что произошло на самом деле?

Страх, который не помнит собственного рассказа

Здесь важно вернуться к различию, о котором подробно шла речь в предыдущей главе, только теперь взглянуть на него под немного другим углом. Джозеф Леду, тот самый исследователь, что стоял у истоков открытия реконсолидации, много лет посвятил ещё одному важному разграничению: между тем, что он называл памятью о том, что я боялся, и тем, что можно назвать самим состоянием страха, воспроизводящимся в теле здесь и сейчас. Первое, память-рассказ о пережитом испуге, опирается на гиппокамп и требует сознательного участия, это ровно тот тип памяти, который был разрушен у Генри Молейсона из истории, рассказанной в предыдущей главе. Второе, само телесное состояние страха, замирание, учащённое сердцебиение, напряжение в теле, опирается прежде всего на миндалевидное тело и способно включаться совершенно независимо от того, работает ли параллельно с ним память-рассказ.

Именно поэтому человек вполне может, подобно моей клиентке из эпиграфа к этой главе, искренне и на уровне разума полностью простить, отпустить, разложить по полочкам застарелую обиду на родителя, и при этом продолжать вздрагивать всем телом от определённого тона голоса, доносящегося порой даже от совершенно постороннего человека. Разум в этом случае не лжёт и не притворяется, его память-рассказ действительно завершена и обработана. Но тело хранит свою собственную, независимую версию памяти, ту самую имплицитную запись, которая формируется и переписывается по своим правилам, часто вовсе без участия слов, и именно с этой версией памяти, следующей своей отдельной логикой реконсолидации, работает метод ФАСТ в первую очередь.

История: голос, который до сих пор поднимает плечи

Позвольте рассказать о клиентке, чья история и стала для меня однажды поводом задуматься о разнице между двумя видами памяти именно в этом, телесном, а не абстрактно-теоретическом ключе.

Она была абсолютно убеждена, что вопрос с отцом давно закрыт: они разговаривали об этом на терапии несколько лет назад, у другого специалиста, пришли к взаимному пониманию, простили друг друга, и с тех пор она рассказывала эту историю ровным, почти отработанным голосом человека, для которого прошлое действительно стало прошлым. Пришла она с другим запросом, никак, по её мнению, не связанным с отцом: необъяснимое напряжение в разговорах с собственным начальником, особенно в моменты, когда тот, отчитывая её за какую-нибудь мелкую оплошность, начинал говорить чуть тише обычного, почти вкрадчиво.