Бесплатный фрагмент - Эуштинская осень

Наталья Тюнина

Эуштинская осень

Оглавление

Пролог

Часть 1. Эуштинская осень

Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского

Глава 2. Тучи сгущаются

Глава 3. Перемена мест и судьбы

Глава 4. Наведение мостов

Глава 5. Знакомство с городом

Глава 6. Свет и морок

Глава 7. Стихи, карты и деньги

Глава 8. Праздники и будни

Глава 9. Золотое дно

Глава 10. Туда и обратно

Глава 11. Опасная работа

Глава 12. Охотники за удачей

Глава 13. Эуштинская осень

Часть 2. Крыжовенное варенье

Глава 1. Натали и Митуш

Глава 2. Неисповедимые пути

Глава 3. В омуте

Глава 4. Высочайшее внимание

Глава 5. Ступени к Солнцу

Глава 6. Новый мир

Глава 7. Чёрная речка

Глава 8. Торжество жизни

Глава 9. Шаг за шагом

Глава 10. Вкус счастья

Эпилог

СИНОПСИС

Роман «Эуштинская осень», 20 а.л., альтернативная история. Книга о том, как могла бы сложиться судьба Александра Сергеевича Пушкина, если бы он попал на Сенатскую площадь 14.12.1825 и был сослан в Сибирь.

Первая половина XIX века, реализм. Главные герои: Александр Пушкин, Дмитрий Гончаров, Наталья Гончарова. Все персонажи исторические, факты биографии сохранены до 1825 года.

Часть первая. В Михайловское, где находится в ссылке Пушкин, приезжает Пущин и обещает оповестить, когда начнётся восстание. После письма в начале декабря 1825 года Пушкин едет в Петербург, но, не доехав до Сената, пугается стрельбы и поворачивает назад. Летом 1826 года за Пушкиным приезжает фельдъегерь с ордером на арест и отвозит к царю. В пути Александр читает газету с новостями о суде и казни над декабристами. Он хамит Николаю I и оказывается сослан в Сибирь на поселение. По дороге Пушкин знакомится с другим ссыльным, Митей Гончаровым.

В Томске их размещают в татарской деревне — Эуштинских Юртах. Ссыльных привечает председатель губернского правления Соколовский, знакомит с семейством. У Соколовских герои знакомятся с Иваном Асташевым. Завязываются романтические отношения с дочерьми Соколовского. В Юртах у Пушкина развивается второй роман — с татаркой Танзилёй. Ильнури Сулейманов, брат Танзили, предлагает ссыльным работу на пастбище, а с наступлением холодов — извозчиками в городе. Асташев рассказывает про своего приятеля Федота Попова и его дядю, которые нашли золото в тайге, и зовёт друзей к Поповым ямщиками. Федот тепло принимает новых работников, постепенно доверяет всё более ответственную работу. В пути на месторождение и обратно с золотом друзья подвергаются нападению волков, а затем и разбойников. Поповы регистрируют Первую золотопромышленную компанию и берут Пушкина и Гончарова пайщиками. В Томской губернии меняется губернатор и, обнаружив коммерческую деятельность ссыльных, запрещает им выезжать из города, но разрешает покупку дома в Томске, чтобы вести дела компании. Гончаров покупает дом, делает предложение Лизе Соколовской. Пушкин выкупает дом в Юртах и уезжает туда на осень в творческий отпуск.

Вторая часть возвращает читателя в 1818 год, описывая детство Гончаровых.

В декабре 1825 года приятель Дмитрия Одоевский просит отвезти в Петербург письмо кузену. Гончаров, оказавшись в столице утром 14 декабря, идёт за толпой на Сенатскую площадь, где становится свидетелем восстания. Когда начинают стрелять, Дмитрий убегает и уезжает домой. Там его арестовывают и отправляют в Сибирь.

Наталья знакомится с императором на балу. Николай I решает сделать Натали своей фавориткой. При очередной встрече Натали сообщает императору, что «лучше в Сибирь». В конце лета 1830 года Наташа уезжает в Сибирь к брату.

Пушкин знакомится с Натали на губернаторском балу в Томске и влюбляется с первого взгляда. Асташев тоже ухаживает за Натали. Александр решается просить её руки, но его опережает Асташев. Натали пугается настойчивости предложения, а Гончаров вызывает Асташева на дуэль. Пушкин решает стреляться вместо друга. Асташев легко ранен в предплечье, Пушкин цел, дуэль удалось сохранить в тайне. Дмитрий женится на Соколовской. Она тайно сообщает Пушкину, что Натали в него влюблена. Пушкин ухаживает за Натали и снова просит её руки у Дмитрия. Но Дмитрий вызывает Пушкина на дуэль. Федот Попов пытается обоих отговорить, но безуспешно, поэтому как секундант заряжает пистолеты вхолостую. Дмитрий стреляет в Пушкина, Пушкин стреляет в воздух. Друзья мирятся.

Пушкин делает Натали предложение, и она соглашается. После венчания соседи Сулеймановы устраивают молодым свадьбу по татарским обычаям.

Эпилог. В 1846 году Гончарову приходит разрешение вернуться в Россию. Он уезжает, оставив Пушкину и его семье большой дом в городе и пай в компании. Когда в 1849 году к Пушкину приезжает Пущин, Пушкин говорит ему, что счастлив и в Сибири.

ПРОЛОГ

Историческая справка:

14 декабря 1825 года группа образованных и смелых дворян собралась на Сенатской площади с целью не допустить присяги Сената новому императору, Николаю I. Эти ещё молодые люди, многие из которых прошли через войну с Наполеоном, были шокированы средневековым застоем крепостничества в России, особенно по сравнению с уже цивилизованной Европой. Для кого-то ключевым стал контраст с маршевыми переходами по Германии и Франции, кому-то было достаточно классического философского образования в московских и петербургских лицеях и университетах, чтобы увидеть тот вред, что наносит России самодержавие. Смена правящего режима планировалась после съезда 1826 года. Если бы не смерть императора Александра I, восстание состоялось бы позже, и всё могло бы сложиться иначе… Несмотря на поддержку армии, следствием недостаточной подготовки и несогласованности в основных идеях стал полный провал мероприятия.

Восстание декабристов, как назвали их позже, было жестоко подавлено артиллерией, пострадало более тысячи человек, большей частью — обычных людей, просто из любопытства пришедших на площадь. Арестованных участников сослали — кого в Сибирь, а кого на Кавказ, пятерых казнили.

Почти во всех делах декабристов фигурировали стихи уже тогда известного поэта Александра Сергеевича Пушкина. Пушкин чудом избежал ссылки. Или не избежал?..

*

В полутёмной гостиной разговаривали два человека. Непринуждённость общения позволяла предположить давнее знакомство между ними — если не дружбу.

— Жанно, ты говорил с Пестелем?

— Да, и просил поостеречься.

— Так всё же они отказались? — упало полуутверждение.

— Да, — лёгкая горечь. — Они с Муравьёвым мне не поверили.

— Они же погибнут.

— Ну что ты, друг мой. Далеко не все — Николай Павлович всё же не зверь. Даже зачинщики мало чем рискуют.

— Боюсь, что ты не прав. Зная братьев покойного императора…

— Ты думаешь, что он способен начать царствование с казней?

— Думаю, что ему проще будет с самого начала испугать наших les amis de la Liberté, — короткий смешок. — Великий князь всё-таки изрядный самодур. Да и смерти боится.

— Так Дибич ненадёжен?

— Думаю, и monsieur Трубецкой уже раскаивается в своём желании стать диктатором.

— То есть, он не явится?

— Полагаю, что не он один. Это тем более напугает братьев, и многие пойдут на плаху.

— Зря я тогда сообщил Пушкину. Хорошо бы он не участвовал в восстании.

— Хотелось бы верить, mon ami.

Помолчав:

— Надеюсь, что он не поедет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭУШТИНСКАЯ ОСЕНЬ

Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского

Я вышел в лес гулять — мне боязно, мне страшно…

Моя душа предчувствием полна…

— Предчувствия его не обманули!

Ю. Энтин «Пиф-паф, ой-ой-ой»

Зима в этом году пришла в Михайловское поздно, но разом ухнула оземь скопившиеся сугробы — лёгкие, пушистые. Все святки мело-заметало и двор, и лес, и дороги. Александр стоял у окна и смотрел на сороку, в сумеречном свете раннего утра скачущую по веткам липы. Сорока недовольно стрекотала, оступаясь на заснеженных ветках. Саша же, напротив, был настроен благодушно после вчерашнего визита к Осиповым. Ночью, под завывание метели, он работал, но сейчас, после прохладной ванны, чувствовал себя вполне бодрым и даже мурлыкал что-то под нос.

Сначала Александр решил — послышалось. Замолчал. Но нет, звук колокольчика стремительно приближался. Сердце затрепетало. Неужто гости? Давно никто не заезжал в деревню проведать бедного ссыльного. Даже брата, видно, отец не отпустил на праздники. В чём был, Саша выскочил на крыльцо. И вовремя: из-за поворота на нечищеный двор ворвалась тройка — без ямщика! Кони, увязая в сугробах, чуть не влетели в ступени, но шарахнулись, отвернули и встали. Из саней, путаясь в шубе, вывалился…

— Жанно! — заорал Саша, подпрыгивая и взмахивая руками. — Приехал! Как я рад тебя видеть!

— Пушкин! Сумасшедший! Простудишься! Ты чего в одной рубашке выскочил? И босой?! — Жанно уже обнимал его, кутая в свою шубу и увлекая в дом, а Александр всё не мог опомниться от радости встречи с дорогим другом.

В комнате было тепло. Няня топила не все печи, да и не все они были исправны, но уж в спальнях — обязательно. Поэтому с шубы Пущина сразу потекли на пол весенние ручьи, но друзья не замечали этого. Саша смотрел и не мог наглядеться на друга. Заматерел-то как! Сразу видно, солидный человек, хоть и судья. В лице появились какие-то жёсткие чёрточки, и даже усы, которые Жанно отрастил, не могли их смягчить.

— Усы-то, усы! Кавалерия не отпускает тебя? — поглаживая мокрый мех шубы, пошутил Пушкин.

Иван хохотнул:

— А сам-то! Бакенбардами оброс! Расслабился на природе?

— Есть немного, — улыбнулся Саша. Хотел сказать что-то ещё, но тут в комнату тяжёлыми, быстрыми шагами вошла няня. Увидев гостя, она ахнула, прижав руки к лицу, потом бросилась обнимать обоих.

— Голубчик! Как хорошо, что приехали! Александр Сергеевич наш совсем соскучился без сердечных друзей!

Она сняла с Пущина шубу и аккуратно разложила на стуле сушиться. В своём деревенском повойнике, простой рубахе, юбке с передником она совсем не выглядела ровней нарядному Пущину, но, кажется, того не смутила фамильярность няни, хоть он и видел её впервые. Напротив, взгляд его стал ещё теплее, а возле глаз появились лучики морщинок. Саша обрадовался этому.

— Ну вот, знакомьтесь, наконец! Жанно, это моя няня Арина Родионовна, я про неё тебе рассказывал ещё в лицее. Мамушка, это Иван Иванович Пущин, мой лучший друг и лицейский товарищ.

Пушкин обнял за плечи Арину и снова подвёл её к Пущину. Жанно, улыбаясь краем рта, взял няню за руку и слегка пожал, а потом порывисто обнял старушку и тут же отстранился.

— Ну что вы так церемонно, фу-ты ну-ты! — смутилась няня. — Пойду вам кофею сварю, а то ж с дороги голодные поди, да и Александр Сергеевич ещё не завтракамши.

Когда Арина Родионовна вышла, Пущин, помолчав, сказал:

— Хорошая она у тебя. Я сразу понял, что это и есть твоя няня. Такая добрая старушка!

— Да, — оживился Пушкин, — если б не она, я б тут с тоски точно помер! А так хоть выпить есть с кем. И поговорить. — Он не смог сдержать гримасы отчаяния.

Жанно же вдруг весь сморщился и прослезился:

— Бедный ты мой, бедный! Ну ничего, — снова обнимая друга и успокаиваясь, сказал он. — Выпьешь сегодня со мной! Я и вина привез, «Вдову Клико». Только дай раздеться, умыться с дороги.

— Да, сейчас всё улажу. — Саша рассеянно огляделся, будто желая найти в комнате умывальник.

Конечно же, никакого умывальника в его комнате не было. Незастланная, со смятыми простынями и сползшей на пол периной кровать — была. Ломберный стол, заваленный обрывками бумаги, огрызками перьев — следы бурной ночи — был. Пара стульев, на одном из которых теперь расположилась шуба… Больше ничего, комнатушка маленькая, как и у няни, чьи двери напротив. Саша, приехав, сразу выбрал эту комнату — поближе к выходу и к Арине, чтоб меньше пересекаться с родителями. Но даже теперь, будучи полновластным хозяином имения, он не удосужился как-либо обжить основную часть дома.

Кофе пили в гостиной. Накрыла стол, как водится, Арина, она же встретила вернувшегося Алексея Егорова, бессменного дядьку Жанно. Алексей искал ямщика, вывалившегося где-то по дороге в сугроб — так гнали они к Пушкину. Александр от смеха чуть не рухнул со стула, слушая их рассказ.

Отправив дядьку и найденного ямщика с няней в людскую, вспоминали, конечно, лицей и старых друзей-однокашников.

— О, чуть не забыл! — Жанно, уже сытый и благодушный, раскуривал трубку. — Тебе Илличевский передавал привет. Мы с ним теперь, как бы сказать, почти коллеги. Он, как приехал из Томска, назначен столоначальником в отделение судных и тяжебных дел Министерства финансов.

— И как ему понравилось в Сибири? — спросил Александр, сам удивившись словам «понравилось» и «Сибирь» в одном предложении.

— Ты знаешь, говорит, неплохо. Но у него отец там губернатором служил, если помнишь. Под папиным крылом и почтмейстером в Сибири можно быть. Хвалил этот Томск, хоть там и деревня, право слово, судя по его рассказам. Но, говорит, «до Бога высоко, до царя далеко», если есть власть, мол, все уважать будут, и никто слова поперёк не скажет, делай, что хочешь. Кстати же, сувенир передал. Я привёз, только не знаю, зачем бы тебе это было надо. — Пущин полез в карман жилета и достал маленькую лошадку, искусно вырезанную из дерева. — Держи на удачу.

Саша взял игрушку двумя пальцами. Лошадка хранила тёпло от тела Жанно и пахла хвоей. Он покатал фигурку между ладонями. Алексей Илличевский нравился Пушкину, у них всегда было взаимопонимание. Да они даже стихи друг другу редактировали, а это дорогого стоит!

— Спасибо! — от души сказал Саша. — Про кого ещё что слышно? Что Кюхля?

— Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в Москве, в женском пансионе, — хмыкнул Пущин.

— Эх, женский пансион… Почему он, а не я? — мечтательно вытянув ноги, вопросил Александр.

— Да, собственно, почему не ты? — оживился Пущин. — Почему ты сидишь здесь, в деревне? За что?

Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:

— Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело! Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна, потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!

Пущин рассмеялся.

— Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? — Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. — Может, это из-за моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю, меня всегда этим попрекают.

— Вот, кстати, напрасно не веришь, — заметил Пущин. — Но позволь, а Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?

— Моя, моя, — махнул рукой Саша. — Она тут для маскировки. За мной ведь следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество. — Пушкин поморщился. — Кстати, не расскажешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся. Уморительная история!

— Нет, Пушкин, в это сложно поверить, — назидательно сказал Иван. — Вряд ли ты — фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, — прибавил он, желая развеять мрачность друга, — я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе от ума» называется. Почитаем?

После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых вин, быстро захмелел. Тема разговора незаметно снова соскользнула в политику.

— Послушай, Жанно, — проникновенно сказал Александр. — Вот Горчаков мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую карьеру». И ведь он сделал — титулярный советник, дипломат, хотя всего на год меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам не люблю. Но ведь это ты всегда оберегал меня от политики! И сейчас. Вот скажи, друг Пущин, взяли бы вы Горчакова в своё тайное общество? — Саша склонил голову набок, как воробей, и пристально посмотрел на Ивана. — А меня?

Пущин нахмурился было, но ответил честно:

— Горчаков бы к нам сам не пошёл, его во власти всё устраивает. А тебя… Я не хочу рисковать тобой. Это слишком опасно.

До этого друзья никогда не поднимали тему тайного общества, Пушкин даже не знал, как оно называется, но, конечно, догадывался, что оно есть — не могло не быть. Теперь же Пущин прямо подтвердил его подозрения.

— А я думал, вы мне не доверяете, — пытаясь казаться беспечным, сказал Александр.

— Да нет же! — возмутился Иван. — Мы просто любим тебя. Ты же народный поэт! И, кстати, у тебя и без этих лишних знаний хватит versets compromettants на десяток авторов. Правда, Пушкин, не надо тебе этого.

Саша выпил залпом остатки вина в бокале и сказал нарочито весело:

— Ну что ж, ладно, так тому и быть. Наливай! Давай выпьем за успех вашего предприятия! Ты только обещай, что скажешь мне, когда всё начнётся.

Пущин обещал.

Они ещё пили, разговаривали, ходили по пустым холодным комнатам, даже заходили в девичью и к няне. Пушкин звал друга в Тригорское, к Осиповым, но Иван отказался.

— Прости, я бы с радостью, но мне ночью уже ехать дальше. Но кто такие эти Осиповы, о которых ты столько говоришь? Новые пассии? Сёстры меж собой?

— М-м, нет, не совсем. Мать, Прасковья Александровна — очень образованная женщина, с ней всегда можно обсудить какие-либо проблемы, она фактически мой поверенный в этих местах. Кстати, будешь мне писать — пиши через неё, мою почту читают. — Пушкин нахмурился.

— Вот как? Хорошо, буду иметь в виду. Так, значит, вы с ней просто разговариваете? — спросил Пущин, посмеиваясь. — Ты продолжай, очень интересно.

— Она приятная, не старая ещё женщина, дважды вдова, — пропустил насмешку мимо ушей Александр. — У неё есть взрослые дети. Анна, старшая, влюблена в меня, но она такая книжная дева! Алексей, её брат, напоминает мне Лёвушку, тоже балбес, но чертовски мил. Есть ещё Зизи, девочка-подросток — лет через пять будет блистать, потом два мальчика и совсем малышки-дочери. Да, с ними живёт Алина, падчерица Прасковьи Александровны, ровесница Анны, — взгляд Пушкина затуманился, — прелестная девушка. И племянница приезжает погостить, Нетти.

— Понятно, развлекаешься, — улыбнулся Пущин. — Милые соседки — это, конечно, притягательно, но давай лучше побудем здесь, я ведь совсем ненадолго.

Перед отъездом Жанно они выпили ещё вина. Пушкин загрустил — было невыносимо жаль расставаться с другом.

— А может, я приеду к тебе скоро, — с надеждой сказал он. — Может, император отпустит меня всё-таки, не вечно ж в ссылке держать! Я б в Европу подался, на воды куда-нибудь, чтобы глаза ему не мозолить… Но сперва — к тебе.

Когда сани, скрипя полозьями по снегу, отъехали от крыльца и скрылись во мраке, Саша ещё долго стоял, кутаясь в халат, и снежинки таяли в пламени свечи в его руке.

Пущин сдержал слово: в самом начале декабря того же, 1825 года повар Прасковьи Александровны привёз в Михайловское письмо. Убористым мелким почерком там было написано:

«Дорогой мой! Я еду в Петербург, очень хочу тебя видеть с нами — мы все хотим. Помнишь, тогда, в генваре, ты просил оповестить? Так вот: начинается. Встретимся так скоро, как сможешь, у Кондратия. Твой Жанно».

Пушкин пробежал письмо глазами трижды. «Молодец, Пущин! — подумал он. — Ни одной фамилии!» Затем посмотрел на дату: пятое декабря 1825 года, Москва. На календаре было восьмое — письмо добралось очень быстро. Александр, в халате, босой, заметался по комнате, не зная, за что ему схватиться, собирать ли вещи… Сронил со стола чашку с недопитым чаем, поскользнулся, загрохотал стулом. На шум прибежала няня.

— Куда ты опять собрался, голубь мой? — встревоженно спросила она.

На днях от Осиповых тоже передавали почту: письмо от Анны Петровны Керн, содержания которого няня не знала, и короткую записку от Прасковьи Александровны с новостью — в Таганроге умер император Александр, всё государство Российское присягает новому императору, Константину. После этого известия Саша тоже был сам не свой, хотел собирать вещи и ехать в Петербург, мол, нет царя, который его сослал, значит, и сидеть тут нечего. Насилу Арина отговорила его, догадываясь, что тут дело не в царе, а в этой замужней даме, Керн, племяннице Осиповой.

Арина Родионовна была права. Анна Керн прислала Пушкину прочувствованное письмо о том, что бросает опостылевшего старого мужа и возвращается из Риги в Петербург. En signe d’amour она передала увесистый томик любимого Сашей Байрона. Пушкин не знал, ехать ли ему к Анне, или опять всё пустое кокетство, и ничего больше не будет, но хотелось надеяться как никогда. Ссылка давила и сковывала руки, хотя не было уже царя, который мог бы покарать, но закон и наказание едины, независимо от личности монарха. Нужно было сперва написать прошение на имя императора Константина. Здравый смысл и няня остановили Пушкина в тот раз. Но теперь чаша весов снова склонилась в сторону побега.

О побеге Александр задумывался с первого дня ссылки в Михайловском. Год назад он даже составлял для брата список того, что ему привезти в дорогу: «Бумаги, перьев, облаток, чернил, чернильницу de voyage, чемодан, Библии 2, вина Soterne Champagne, сыр лимбургский, курильницу, lampe de voyage, allumettes, табак, глиняную трубку с черешневым чубуком, bague, medaillon simple, montre». Но тогда это всё было лишь мечтанием. Желание свободы, желание любви — всё ничто по сравнению с зовом дружбы. А уж если все трое тянут в одну сторону…

— Да, мамушка, надо ехать, — остановившись на минуту, сказал Александр и, порывисто обняв Арину, закружил по комнате. — Меня все ждут, и я всем нужен! — пропел он.

— Окстись, батюшка! — высвобождаясь из объятий и оправляя сбившийся набок чепец, воскликнула Арина Родионовна. — Какая надобность тебе перечить императорскому величеству Александру, упокой Господь его душу? От кого на этот раз письмо?

— От моего Жанно! Помнишь его? Он приезжал прошлой зимой.

— Как не помнить! Солидный барин и приятный мужчина, не ожидала от него такой опрометчивости. Виданное ли дело, в самую смуту ехать?

— О какой смуте ты говоришь, мамушка? — попытался прикинуться простачком Саша. — Да я в Псков только на недельку и назад.

— Ну-ну, — недоверчиво глянула на него Родионовна. — С кем поедешь-то? Один?

— Дядьку Никиту возьму, только сперва к Осиповым съезжу. Вдруг им тоже что-нибудь нужно в городе.

— Хорошо, батюшка, — покорилась няня. — Сейчас девок пришлю, приберут у тебя.

Саша махнул рукой и, не обращая более внимания на няню, пристроился на чистом уголке стола писать письмо Анне Керн, чтоб передать его с почтой Прасковьи Александровны. Пока французские слова, присыпанные песком, подсыхали на бумаге, Пушкин быстро одевался для визита. Белоснежная рубашка с таким же шейным платком, горчичный жилет с позолоченными пуговицами, из кармашка торчат часы. Коричневый фрак с длинными фалдами и брюки в тон. Высокие сапоги à la russe, тёплый плащ — на дворе всё же декабрь, хоть снега пока и нет. Обычно Александр заезжал в Тригорское запросто, но сегодня ему хотелось какого-то праздника. Кто знает, как изменит его жизнь это путешествие в Петербург. С одной стороны, няня права, это действительно опасно. Пущин пишет: начинается! Неужели они хотят свергнуть Константина? Очень жаль, если так — этого брата Романова Пушкин уважал более других. «С другой стороны, может, ничего и не случится, — беспечно думал он. — Отложат, передумают. Тогда я просто поеду к прекрасной Аннет! Она будет моей — мы кинемся в ноги императору Константину, он романтик и оценит наш порыв, разрешит Анне развод, и мы с ней уедем в Европу», — размечтался Саша.

— Решено! — сказал он вслух. Основной багаж был у него давно собран. Оставалось только уладить детали. Подхватив письмо двумя пальцами, он отряхнул его прямо на пол, свернул и запечатал облаткой.

В Тригорском было сегодня не так весело, как обычно. Хозяйка, Прасковья Александровна, застудилась и ходила с замотанным шалью лицом, не желая пугать дорогого гостя воспалённой кожей. Старшие девушки были расстроены новостями: вообще-то Пушкин сказал им, как и няне, что едет в Псков на неделю-другую, но даже такая разлука с любимым соседом огорчила их. Анна даже выронила платок из рук и не заметила этого, глядя Саше прямо в глаза.

— Как? — своим обычным робким голосом спросила она. — Сейчас? Но к Рождеству же вы вернётесь?

— Да, разумеется, не тревожьтесь, милая Аннетта, — любезно соврал Александр. — Берите пример с сестёр! — он кивнул на Катю и Машу, которые под столом укладывали спать кукол, не обращая внимания на взрослых. — Скоро приедет Алексей, вам всем будет веселее.

— Да ну, братец и вполовину не так забавен, как вы, дорогой Пушкин! — вклинилась в разговор прямолинейная Зизи. Прасковья Александровна, несмотря на свою показную строгость, детей воспитывала в свободных нравах. Шестнадцатилетняя Евпраксия, для домашних — Зизи или даже Зина, уже чувствовала свою возросшую власть над мужчинами, и Саша ей охотно поддавался.

— Действительно, что может случиться с нашим милым Александром Сергеевичем в Пскове! — заметила Прасковья Александровна, проницательно посмотрев на Пушкина. — Анна, право слово, ну что ты дрожишь, как заяц? Накинь вон платок свой, чего пол им метёшь, — укорила она дочь.

— Кстати, о зайцах! — вдруг вспомнил Саша. — Прасковья Александровна, вы верите в приметы?

— Ну, смотря какие, — пожала плечами хозяйка дома. — Бывает, что и сбудутся, но чаще нет, наверное, не верю. А что случилось?

— Представляете, еду к вам, а тут прямо из-под колёс — заяц! Белый уже, хорошо видно было в сумерках. Выпрыгнул на дорогу, постоял мгновенье и умчался через поле к лесу. Ах ты ж, думаю, ушастый, был бы я гончей — затравил бы тебя! Говорят же, дурная примета — встретить зайца перед поездкой.

Зизи покатилась со смеху. Мать с неудовольствием взглянула на неё.

— Не хотите ехать — не ездите, — рассудительно сказала Прасковья Александровна Пушкину.

— Да, да, оставайтесь, — в голос запросили Анна и Алина, но Евпраксия снова встряла в разговор:

— Ну, Пушкин, вы же такой взрослый, а верите во всякий вздор! Так я в вас разочаруюсь! — Она погрозила ему пальчиком. — А вообще-то, сейчас вы направлялись к нам, а вовсе не в Псков. Неужели вы считаете, что приехали зря? — Она надула губы и скорчила гримасу так, что Саша рассмеялся.

— Что вы, что вы, Зина, к вам никакие приметы не относятся, только если самые лучшие!

— Вот то-то же!

Вечер окончился быстро, ехать домой, в Михайловское, посреди ночи не хотелось, и Пушкин поддался на уговоры хозяйки остаться до утра. Тем более, у него было к ней дело. Девочек всех, и маленьких, и больших, отослали спать. Саша пообещал им, что раньше завтрака не уедет. Теперь можно было спокойно пить чай с брусничной наливкой и яблочным пирогом, прощаясь перед дальней дорогой.

— Когда ты едешь? — спросила Прасковья по-французски, переходя на «tu».

— Пока не решил, — честно ответил Саша. — Может, завтра, может, парой дней позже. Но у меня есть письмо, которое я бы хотел отправить быстрее. Вы не посылаете нынче почту в Петербург?

— Анне написал? — напрямую спросила Прасковья. В последнее время между тёткой и племянницей установилась взаимная неприязнь на почве ревности, но Пушкину женщины друг на друга не жаловались.

Саша пожал плечами и протянул надписанный конверт.

— Это ты удачно спросил, как раз с утра Арсений едет в Петербург с яблоками. Я накажу ему передать.

Пушкин поцеловал её руку в знак признательности. В ответ Прасковья погладила его по щеке. Он перехватил руку и прижал к губам её ладонь.

— Merci beaucoup! — шепнул Александр, подразумевая её великодушие.

Отпустив, спросил, будто между прочим:

— А что вы делаете, когда отправляете своих людей в столицу? Нужны же документы. Неужели каждый раз выправляете? — он потянулся за пирогом, изображая равнодушие к обсуждаемому вопросу.

— Для этого вполне достаточно моей подписи и личной печати, так что сделать подорожный билет совсем нетрудно. Нужно только написать имя, приметы и цель поездки. Я всегда пишу «по семейным надобностям», незачем жандармам знать подробности моей жизни.

Прасковья Александровна подлила в чашки чаю и развернулась к Саше.

— Сдаётся мне, милый друг, задумал ты что-то. Не Псков твоя цель. Бежать хочешь наконец?

— Я даже вслух произносить не буду, хотя твоему дому доверяю, — помедлив, ответил Пушкин. — Считай, что в Псков. И всё.

Назавтра Сашу долго не отпускали. Зизи придумывала всё новые и новые забавы, Анна вздыхала, Прасковья Александровна уставляла стол явствами и напитками, и даже малышки пытались вовлечь его в свои игры, перетягивая внимание. Александр немало выпил, перецеловал всех барышень и насилу вырвался из Тригорского, пообещав не забывать и вернуться как можно скорее.

Уже в сумерках коляска выехала в Михайловское. Со вчерашнего дня погода сильно испортилась. Дул зябкий северный ветер, хлеща по лицу мелкой снежной крупой. Пушкин кутался в плащ и дремал. Вдруг кучер закричал матом, коляска резко вильнула и чуть не завалилась на бок. Александр подскочил, озираясь.

— Что ты такое творишь? — вопросил он возмущённо.

— Глядите, барин, — показал рукой Пётр. — Сидит как ни в чём не бывало! Вот свинья какая!

— Где свинья? — спросонья не понял Саша. — А, заяц? Что?! Опять этот заяц?!

— Тот или другой, не могу знать, Александр Сергеевич, — серьёзно ответил кучер, успокаиваясь. — Да только сиганул прямо под колёса, чуть не перевернулись! А теперь сидит, будто здесь ни при чём. Жаль, ружьишка-то нет.

Под кустом вдали от дороги действительно сидел заяц, отчётливо выделяясь своей белой шубкой на фоне тёмных ветвей и жухлой травы. Пушкину захотелось перекреститься.

Приехав домой, он бросился к няне.

— Вернулся, голубь мой? А мы уже заждались, — со значением сказала она, но Саше было не до того.

— Мамушка! — по-детски воскликнул он, хватая её за руки. — Мамушка! Я видел зайца! Два раза — по дороге туда и обратно. Какие неприятности меня ждут?

— А вот такие! Отец игумен вечером заходил, спрашивал тебя. Хотел звать куда-то на той неделе. Я ответила, что, мол, в Псков барин собирался и сейчас отсутствует, а если передать чего — я передам. А тут Никита Тимофеевич заходит с сундучком. Святой отец как накинулся на него с расспросами: куда, зачем, по какому делу? Никита сперва отвечал, как велено, потом запутался, стушевался, насилу отвязались мы. Дядька твой так расстроился, что второй день тоску заливает. Не знаю, сможет ли ехать. Хоть сама с тобой езжай! Нет надёжных людей вокруг тебя, золотой мой. И ведь если б правда в Псков собирался! — продолжала она, не дождавшись от Саши ответа. — Не ведаю, что понял святой отец, но я-то всё про тебя знаю. Как будто мало барышень в Тригорском! Ну ладно, ладно, не серчай, батюшка, дело молодое. Но душа неспокойна у меня!

Саша и не думал сердиться. Он сперва испугался визита игумена, ведь доложит же, что без разрешения куда-то собрался, пусть даже и в Псков. Потом расстроился, что придётся, возможно, ехать одному, без дядьки. А через мгновенье пришла новая безумная мысль.

— Мамушка, Аринушка, поедем со мной! Ведь права ты, я не в Псков, в Петербург направляюсь, не знаю, надолго ли. У Оли погостишь, она наверняка соскучилась, а потом вернёмся вместе — или останемся тоже вместе. Царь милостив!

— Вот удумал! — всплеснула Родионовна руками. — Стара я, как твой заяц, туда-сюда скакать! Ещё и накажут нас обоих, за своеволие. В мои-то годы! — Она раскраснелась от волнения.

— Ну хорошо, хорошо, пошутил я, — сдал назад Александр. — Не переживай так только. Давай лучше чаю выпьем.

— Пошутил! В мои-то годы! — всё повторяла старушка, собирая на стол.

А Пушкин думал, что мысль была не так уж плоха — Арина Родионовна могла стать пропуском на всех заставах, её доброжелательность и благодушие застили бы глаза любым проверяющим.

Проснувшись на следующий день, Саша надеялся, что проблема с дядькой отпадёт сама собой. Выспится человек, протрезвеет. Вчера, увлёкшись разговором с няней, Пушкин легкомысленно поленился пойти искать Никиту Тимофеевича. Но утро принесло дурные вести.

Арина Родионовна пришла мрачнее тучи, чернее кофея на подносе в её руках.

— Никита болен, — без обиняков бросила она, расставляя посуду на столе. — Горячка. Бредит, на людей кидается, ревмя ревёт. Мужики заперли его в сарае, чтоб проспался. Надеюсь, не обморозится там. — Она подняла взгляд на Сашу. — Тебе нужен надёжный человек. Возьми Архипа Кирилловича. Он, как узнал, что Никита Козлов заболел, всё с тобой просится.

Архип Кириллович Курочкин был садовником в усадьбе, но это только так называлось, на самом деле, Архип ведал всем произрастающим в хозяйстве Михайловского. Кроме того, Курочкин был сметлив на редкость, грамотен, предан семейству Пушкиных и, кстати же, лошадьми правил отменно.

«Пожалуй, это подходящий вариант», — подумал Александр и сразу после торопливо выпитой чашки кофея пошёл искать Архипа.

К обеду все собрались. Было приготовлено крестьянское платье для Саши, ящичек с его обычной одеждой и необходимыми вещами, еда в дорогу. Уже переодевшись, Пушкин сел за стол писать проездной документ:

«Билет сей дан…» «Имя нужно изменить, конечно, и Михайловское тоже не упоминать», — подумал он. «…дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 аршина 4 вершка, волосы тёмнорусые, глаза голубые, бороду бреет…» Саша посмотрел на себя в зеркало. Бакенбардами пришлось пожертвовать, ну ничего, отрастут ещё. А вот выглядит он как-то не очень. Не на свои 26, старше. «…лет 29, да Архипу Курочкину, росту 2 аршина 3 с половиной вершка, волосы светлорусые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45…» Двери распахнулись, вновь отвлекая Сашу от документа, и на пороге возникла няня, одетая по-дорожному, с небольшим узелком в руках.

— Мамушка! — удивился Пушкин. — А ты куда собралась?

— Да я тут подумала, посоображала чуток, — смущаясь, сказала Арина Родионовна, — и решила с вами ехать. Ольгу Сергеевну, голубку мою, и впрямь давненько не видывала, да и тебя, милый друг, отпускать одного не хочется. Не погонишь?

— Не погоню, — улыбнулся Саша. — Но учти, дорога дальняя, тяжело тебе будет!

— Ничего, зато не одна, выдюжу, — пообещала старушка, и Пушкин уверенно дописал:

«…да с ними Ирина Матвеева, волосы седые, глаза синие, лицом полная, лет 67 в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербург по собственным моим надобностям, и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Статская советница Прасковья Осипова». Умышленно датировав билет концом ноября, Пушкин приложил свою личную печать, надеясь, что размытые знаки оттиска никто разбирать не станет.

Выезжали в сумерках. Александр планировал ехать не очень быстро, на своих лошадях, и через трое суток, тринадцатого декабря к вечеру, быть в Санкт-Петербурге. Кучера Петра решили не брать, Архипа вполне достаточно, а на время его отдыха Пушкин сам сядет на облучок — Саша любил лошадей и умел с ними управляться. Арину Родионовну укутали потеплее, Александр настоял на ещё паре одеял в ноги, чтобы старушка не простудилась. И легенду придумал с её участием: мол, сопровождаем няню в столицу на новое место, по велению помещицы Осиповой.

— Ну, с богом! — Архип Кириллович привстал на облучке, щёлкнул вожжами, и лошади послушно тронулись.

Повозка уже выезжала из Михайловского, сворачивая на большую дорогу, когда беспокойно вглядывавшийся в сумрак Александр заметил игумена Святогорского монастыря Иону, который неторопливо шёл в сторону усадьбы. Надвинув шапку поглубже на лоб, Саша отвернулся. Встретить в дороге монаха — само по себе дурная примета, ещё пострашнее зайцев, но дело было даже не в этом. Иона шёл, несомненно, к нему и теперь точно будет знать, что Пушкин уехал в Псков — без разрешения, без проездных документов. Глухое раздражение поднялось в душе Александра. Сколько можно быть ссыльным, будто подневольным рабом, не имея свободы передвигаться, куда хочется! С другой стороны, игумен наверняка доложит предводителю дворянства, они оба надзирали за Пушкиным в его деревне, а потом и выше… Неизвестно, что решат с ним делать дальше, за границу точно не выпустят!

Саша уже протянул руку к Архипу, собираясь сказать ему поворачивать назад, но глянул на умиротворённую, не заметившую монаха няню и передумал. Ведь никак не удастся объяснить Ионе, куда они ездили втроём на ночь глядя, да ещё и в крестьянском платье.

Пока Александр рассуждал да сомневался, лошади продолжали свой бег, и вскоре поворачивать назад стало совсем глупо. Путь лежал в Петербург.

Глава 2. Тучи сгущаются

Он был недостаточно виновным, чтобы быть казнённым,

но слишком виновным для того, чтобы остаться на свободе.

А. Дюма «Чёрный тюльпан»

По подмороженной грязи крестьянская повозка шла легко, и Пушкин порадовался, что ради полноты маскировки не поехал на своей коляске — та бы переломала рессоры на первой же кочке. Пару лошадей выбрал Архип — самых выносливых, но таких же некрасивых, как он сам. У левой не хватало кусочка уха, грива правой была обстрижена криво чьей-то неловкой рукой, да ещё и завивалась на отдельных прядях. Саша смотрел на дорогу и лошадей, освещаемых фонарём с перекладины облучка, пока монотонность дороги не сморила его. Няня давно спала, укутанная одеялами.

Проснулся Александр от шума проезжающего экипажа. Их повозка не двигалась, лошади были выпряжены и, стреноженные, жевали жухлую траву.

— Псков, — кратко сообщил Архип, увидев, что Пушкин открыл глаза. — Я решил без вашего ведома никуда не заезжать. Да и отдохнуть лошадкам надобно.

— Да, хорошо, и ты отдохни.

Няня уже проснулась и шуршала кулёчками с холодной телятиной и сыром. Позавтракали вместе, и Саша сменил Архипа на облучке.

Ехали, минуя большие станции, стараясь не останавливаться там, где Пушкина могли узнать. Арина Родионовна, действительно, своим присутствием смягчала проверяющих на заставах. Один раз у них даже вовсе забыли попросить документы, увлёкшись разговором с няней.

Тринадцатого утром проехали Лугу, Саша уже начал строить планы на вечер в Петербурге — до этого он и думать боялся, чтобы не сглазить. На облучке снова сидел Архип.

— Свет мой, глянь-ка, какие чёрные тучи набежали, не буран ли? — сказала няня, отвлекая Александра от мечтаний.

Тучи и правда сгущались, поднимаясь с северного горизонта. Казалось, что повозка едет прямо в эту зловещую темноту.

— Да, барин, — громко подтвердил Архип через свист усиливающегося ветра, — погода портится. Надо остановиться.

До ближайшей станции было ещё вёрст семь, судя по тому, насколько они отъехали от предыдущей.

— Успеем, гони! — крикнул Саша, оживляясь.

Отдохнувшие лошади послушно ускорили бег. Когда станция была уже видна невдалеке, повалил снег, засыпая дорогу, телегу, залепляя глаза. Сильный ветер мешал повозке двигаться с прежней скоростью, но всё же изрядно продрогшие путники через четверть часа смогли спрятаться от разбушевавшейся стихии в станционном домике.

— Ну вот и зима пришла, — философски сказала Арина Родионовна, встряхивая запорошенную шаль.

Саша спросил у смотрителя чаю для всех и уже выпил торопливо стакан кипятка, согреваясь. За окнами бушевала метель. Старичок-хозяин даже зажёг лампу, чтобы разглядеть подорожную — так темно стало в доме. Казалось, действительно наступил зимний вечер.

— Похоже, мы тут застряли, — сказал Архип, входя в дом. Вместе с ним в тепло ворвались несколько снежинок и растаяли в воздухе. Архип задержался, чтобы определить лошадок под навес и прикрыть от снега, летящего во всех направлениях, повозку. — Дорогу уже замело, здесь нужны сани, а не наша телега.

«Это всё зайцы», — сердито подумал Пушкин, но вслух сказал:

— Подождём! Первый снег не бывает надолго, правда, Арина Родионовна?

— Верно, есть такая примета, сокол мой, первый снег завсегда быстро тает. — Няня тяжело опустилась на скамью. — Отдохнём, пожалуй, куда нам торопиться-то?

Следующие пару часов Саша явственно ощущал себя подобно подушечке для иголок девиц Осиповых. К счастью, нервическое состояние притуплялось тем фактом, что назад пути уже не было… Да, ещё няня! Мамушке бы никак не понравились его метания. Арина Родионовна была женщиной уравновешенной и в других ценила то же. Решился делать — делай.

Подуспокоившись и употребив взятые у смотрителя расстегаи со щами, путники пригрелись и продремали почти до вечера. Ветер тем временем стих, и Архип вышел проверить лошадей. Вернувшись, он сказал:

— Намело! Но ждать нам нечего — впереди зима, снега будет больше с каждым днём. Сейчас спокойно, хорошо.

Отдохнувший Пушкин постановил ехать. Арина Родионовна чуть покосилась на него, но промолчала. Они тронулись в ночь. По ровному шли ходко, чуть тормозя колёсами в намётах, но в сугробах вязли, замедляя ход.

— Эдак мы никогда не приедем! — сердился Саша.

Но к утру на фоне посветлевшего неба показались башни и шпили Петербурга.

По Киевскому тракту въехали в город. Снова поднялся ветер, он нёс снег прямо в лицо и крутил позёмку по булыжной мостовой. На заставе высокий жандарм в летах вздохнул, глядя на Родионовну:

— Куда ж вас, бабушка, принесло-то так невовремя? Неужто мужики без вас не справятся?

— С воспитанием малых деток? — удивилась няня. — Как же им справиться! А детки, оне в любую пору рождаются, нас не спрашивают.

— И то верно, — снова вздохнул жандарм. — Берегите себя.

Пушкин, усиленно старавшийся не привлекать внимания, чуть не поперхнулся от неожиданно участливого тона военного чина. Впрочем, Александр был рад, что их быстро пропустили. Его и так уже била дрожь от ожидания.

В городе было не протолкнуться от колясок, карет и всевозможных повозок. Саша расслабился — узнать его в такой толпе мог только кто-то очень хорошо знакомый.

— Куда править? — хрипло спросил с облучка Архип.

— Пока прямо на север, доедем до Мойки — высадишь меня у Рылеева, а няню отвезёшь к барыне. Потом вернёшься ко мне. Только не говори родителям, что я здесь, постарайся вообще не попасться им на глаза. Мамушка, ты тоже пока молчи, пожалуйста.

Арина Родионовна задумчиво пожевала губу, потом ответила:

— Нет, сударь мой, обманывать и не проси. Не могу я врать людям, сделавшим мне столько добра. Даже ради вашего спокойствия, Александр Сергеевич.

Саша хотел было возмутиться, но отвлёкся на звук выстрелов откуда-то спереди. Повозка как раз въехала на Обуховский мост через Фонтанку и встала в заторе. Александр приподнялся, чтобы посмотреть, что там происходит, и чуть не вывалился из телеги от неожиданности, когда его окликнули:

— Пушкин! Ты, что ли?

Саша обернулся. «Франт», то есть камер-юнкер Александр Михайлович Горчаков, выпускник Царскосельского лицея, а ныне дипломат в Лондоне, действительно выглядел франтом: напудренный парик, круглые очки на узком, гладковыбритом лице, щегольской плащ с белой меховой опушкой. И карета у него была не чета Сашиной колымаге. Пушкин устыдился своего крестьянского тулупа и потрёпанного вида, забыв на мгновенье, что он здесь инкогнито.

— Присягать его императорскому величеству Николаю Первому приехал? — продолжал дипломат, не дожидаясь ответа. — Но почему в таком виде?

— Привет, Горчаков, — сказал Александр, поняв, что узнан окончательно. — Николаю Первому?? Постой, почему Николаю? Разве не Константину?

— Ты в своей деревне отстал от жизни, — засмеялся Горчаков. — Константину мы присягали полмесяца тому назад, но он отказался от престола в пользу брата. Я сейчас еду во дворец, а ты куда?

— К одному знакомому, — не стал откровенничать Пушкин. — Послушай, Александр, помнишь, ты как-то говорил, что можешь сделать выездной паспорт? Очень нужно теперь.

Горчаков ещё раз окинул взглядом телегу, крестьянские одежды Саши и его спутников и, помедлив, ответил:

— Сделаю. Куда привезти?

— Давай к Пущину. Я всё равно к нему собираюсь зайти на днях. Спасибо, друг!

В этот момент движение на мосту восстановилось и, понукаемые криками сзади, кучера обеих повозок погнали лошадей дальше.

Дипломат махнул рукой, мол, увидимся, и скрылся в глубине кареты. За Фонтанкой Горчаков повернул направо, а Пушкин — налево.

Выстрелы, однако, не смолкали, напротив, становились громче. Улицы наполнились людьми в форме. Навстречу, пересекая проспект, прошёл пехотный полк. Няня занервничала:

— Свет мой Александр Сергеевич, может, не стоит нам туда ехать? Когда власть меняется, в столице всегда неспокойно. Ох, зря я согласилась с тобой отправиться! — причитала она, забыв, что сама напросилась сопровождать Сашу.

Нянина тревога передалась Пушкину. Про Керн он и не думал вовсе. Жаль было только паспорта, о котором уже договорился с Горчаковым, и встречи с Жанно. Но и попасть в полымя было страшно. Если оказаться замешанным в ни много ни мало — государственном перевороте, то сошлют гораздо дальше Михайловского. А то ведь и головы можно лишиться!

На набережной Мойки стоял разъезд кавалергардов. Архип придержал лошадей, и, не зная, что делать, обернулся на барина. На лице Пушкина отразилось страдание:

— Поворачивай! — крикнул он. — Едем обратно!

Архип если и удивился, то виду не подал.

— В имение? — только уточнил он и, получив утвердительный кивок, с гиканьем развернул лошадей.

Собственная трусость повергла Сашу в уныние, всю обратную дорогу он угрюмо молчал. Няня старалась сгладить его тягостное настроение и без умолку рассказывала разные народные истории и сказки. Пушкин слушал, не вникая. Он переживал о друзьях, которые наверняка попали в заваруху, и теперь их ждёт страшная участь. То, что сам он, возможно, избег опасности, Сашу не радовало. Ощущение нависшего над головой меча не покидало его.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин, едва переодевшись, велел топить печи и камин в зале.

— Это правильно! — одобрила няня. — Надо прогреться с дороги — не застудились бы.

Но Александр думал не об этом. Пройдя в свою комнату, он выгреб из шкафа все бумаги и письма, хранившиеся в кажущемся беспорядке — в действительности, сам автор точно знал, где что лежит. Из большой кучи, образовавшейся на старом ломберном столе, служившим ему письменным, Пушкин выудил дневники, философско-политические заметки о России, немного самых острых стихов, а также часть писем от тех друзей, которые, он был уверен, замешаны в восстании. Стопка бумаг оказалась такой вышины, что падала без поддержки — пришлось перехватить её лентой, чтоб донести до зала. Камин уже пылал. Не зажигая свечей, Саша сел на корточки у огня и стал педантично, небольшими порциями скармливать пламени все свои революционные мысли и идеи.

Когда догорели последние листы, он задумался. Казалось бы, избавившись от papiers compromettants, ссыльный поэт обезопасил свои тылы. Но ощущение чего-то недоделанного словно зудело в мозгу — как некая заноза. Проворочавшись всю ночь в постели, едва рассвело Пушкин велел закладывать коляску. Удивлённой няне признался, что хочет ехать в Тригорское.

Нынче Прасковья Александровна чувствовала себя изрядно лучше, чем в прошлый Сашин приезд. Посему желанный гость был окружён большим вниманием хозяйки.

— Чую я, друг мой, — обронила она, придвинувшись поближе, — что-то тебя гнетёт. Не узнал ли ты в Пскове… — она выделила название города, — чего-нибудь государственного?

— Это вы у нас всегда первая узнаёте новости, — уклонился от ответа Пушкин. — Кстати, воротился ли Арсений? Быть может, есть письма для меня? — попытался сменить он тему.

Прасковья Александровна подняла брови.

— Вы почти пророк, милый мой! Писем нет, Анна ещё в Риге, с мужем, — она осуждающе взглянула на Сашу. — А вот Арсений и впрямь воротился с новостями! Так торопился, что даже лошадей там бросил, ехал на почтовых.

Пушкин выжидающе молчал, боясь выдать свою осведомлённость.

— Правда, в то, что он говорит, верится с трудом, — продолжала хозяйка. — Будто бы Константин пошёл на Николая, а на площади у Сената пушки палят, и моря крови на льду Невы.

Сашино сердце застучало так, что, казалось, услышит Прасковья Александровна.

— Чьей крови? — глухо спросил он.

— Войска вроде бы на площади стояли, и много простого люда, — волнуясь, пояснила женщина. — Я думаю, Арсений всё перепутал да и сбежал оттуда при первом пушечном выстреле. Помните, вы ещё летом говорили мне, что будет бунт?

Александр почувствовал, что ещё немного — и сползёт на пол. Поэтому он вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.

— Да! — вскрикнул он, видя перед внутренним взором Жанно, Кюхлю и всех, кто был ему дорог, в крови. — Я знал! Про Константина — чушь. Это всё они! Дворяне, офицеры, — пояснил он, обернувшись к Прасковье Александровне. — Я не остался с ними… — обессилев окончательно, Пушкин рухнул в кресло.

Прасковья ласково взяла его руки в свои.

— Вот и хорошо, что ты здесь, — успокаивающе сказала она. — Дай Бог, всё образуется.

Немного придя в себя, Саша вспомнил, зачем, собственно, приехал в Тригорское.

— Сердечный мой друг, не откажите в любезности, — попросил он, — приютите у себя мою шкатулку с пистолетами. Время неспокойное, я под наблюдением. Не хотелось бы мне их лишиться из-за излишнего рвения какого-нибудь жандарма.

Прасковья Александровна не выразила удивления и с готовностью согласилась. Не засиживаясь в гостях дольше, Пушкин отдал шкатулку вышедшей проводить его на крыльцо хозяйке и уехал в Михайловское. И вовремя. Воротившись, на дорожке, ведущей к дому, Александр встретил игумена Иону. Тот как раз намеревался взойти на крыльцо.

Пушкин уже почти успокоился — все предосторожности исполнены, внешний вид его в порядке — даже бакенбарды за неделю отросли и были выровнены сегодня утром. Иона тоже пребывал в спокойном расположении духа — новости о восстании ещё не достигли Святогорского монастыря.

— Чего же вы, сын мой, не изволили уведомить меня об отбытии в Псков? — пожурил игумен Пушкина сразу после аперитива. Придя к обеду, Иона, как обычно, не отказал себе в удовольствии оттрапезничать со своим подопечным.

— Да, знаете ли, моя аневризма опять разыгралась! Подумал, что стоит незамедлительно показаться доктору в Пскове, простите великодушно за такой скоропалительный отъезд, — решил использовать проверенную легенду Саша. Под предлогом лечения аневризмы полгода назад он уже пытался добиться для себя амнистии и позволения выехать из Михайловского если не в Европу, то хотя бы в Петербург. «Почему бы не попробовать опять, с новым царём», — мелькнула у него дерзкая мысль.

— Сочувствую вам, — казалось бы искренне ответил игумен. — Но на всё воля Божья, страдания облагораживают человека. Так что впредь, прошу вас, предупреждайте меня о своих визитах к лекарям.

Пушкин охотно обещал, радуясь, что так легко отделался.

Александр безумно переживал за своих друзей. Он написал целую стопку писем общим знакомым с просьбой сообщать ему новости о бунтовщиках, как только станет что-то известно. Повару Осиповых, кажется, была судьба стать почтовым курьером, а не кулинаром.

В Тригорском Саша застал Алексея Вульфа, чему обрадовался, несмотря на общую свою подавленность. Вульф, старший сын Прасковьи Александровны от первого брака, был двадцатилетним студентом-повесой, напоминая Пушкину себя самого на старших курсах лицея. Алексей изучал в Дерпте экономику и математику — непостижимые для Саши дисциплины — и приезжал в родительский дом только на каникулы. Вульф тоже был рад видеть Пушкина. Они обнялись как старые друзья.

— Привет, студент! Нынче добрался домой целым, не как тем летом?

— Да, увы, в этот раз дуэлей не было, может, не сезон? — ответил на шутку Алексей.

— Для дуэли любой сезон подходящий, если повод найдётся, — сверкнул глазами Пушкин. На самом деле, у него как раз был повод вызвать Вульфа — слишком близкие отношения Керн с её кузеном бесили его, но теперь личная жизнь отошла на второй план.

Алексей предпочёл не заметить выпад Саши.

— Послушай, я только сегодня приехал, никаких новостей не знаю. Расскажи о себе! Как живёшь? Что пишешь? Как «Онегин»?

Разговор о литературе отвлёк Пушкина, тем более что Вульф действительно интересовался искренне.

— «Онегин» жив, но дремлет. Хотя, раз ты приехал, возможно, дело сладится, — ответил Александр. — Ещё я закончил «Годунова» и, кстати, он у меня с собой! Могу почитать тебе после ужина. Теперь хочу писать про «Ермака», тоже историческую драму. Есть также новая поэма, её я набросал в дороге…

— В дороге? — перебил Алексей. — А куда ты ездил?

Саша замялся.

— Хотел ехать в Псков, — неопределённо сказал он. — Аневризма же.

— Ну да, я понял, — покрутил рукой Вульф, показывая, что не верит объяснению. — Как тем летом, когда мы сюда профессора привезти пытались, чтоб он тебя в Ригу забрал? Ты считаешь, второй раз пройдёт этот номер? Или всё же поедешь моим слугой, тайно, как мы хотели?

— Думаю, надо собрать все справки от местных эскулапов и снова писать прошение. На этот раз Николаю. Ты знаешь, что произошло в столице?

— Да, что-то слышал, — легкомысленно ответил Алексей. — Многих арестовали?

— Не знаю пока, — снова помрачнел Пушкин. — Надеюсь, что буря пройдёт мимо.

За обедом Прасковья Александровна рассказала петербургские новости, которые ещё больше разбередили Сашино сердце.

— А вы знаете, брат ваш, Лайон, под подозрением! Его видели около Сената в тот самый день, да ещё и с палашом в руках! Все соседи об этом судачат. Матушка ваша тревожится, как бы не арестовали Лёвушку-то нашего!

— Да кто ж ему палаш дал? — спросил Александр возмущённо, а сам подумал: «Вот был бы конфуз, если б мы с Лёвкой на площади встретились! Но и сейчас не избежать мне допроса из-за этого балбеса!»

— Говорят, Кюхельбекер дал, тот, с которым вы в лицее учились.

Пушкин закрыл лицо руками и яростно потёр его, возвращая себе способность ясно мыслить.

— Ох, дурень, — простонал он, не сдержавшись.

— Зато не трус! — воскликнула восторженно Зизи. — Лев — настоящий герой!

— Вот геройство — подержаться за палаш! А потом что? Воткнул его в снег и побежал домой хвастаться? — раздражённо ответил Александр.

— Но ведь он не заговорщик, — примирительно сказала Прасковья Александровна. — Зачем ему воевать? Хотя лезть в гущу восстания — это неосмотрительно со стороны Льва.

— Я бы не полез! — заметил Алексей, заслужив одобрительный взгляд матери. — Открытый бунт вообще никогда не ведёт ни к чему хорошему. Последствия не заставят себя ждать. Надеюсь, Лайона простят за юношескую дерзость.

— За глупость, — буркнул Саша.

На душе у него скребли кошки. В такой ситуации бессмысленно было писать какие-либо прошения, ведь так или иначе фамилия Пушкиных оказалась замешана в этом кровавом бунте. Саша злился на брата, на себя и даже на Зизи за её восхищение. Впрочем, девушка почувствовала недовольство «своего любимого Пушкина» и после чая подошла мириться.

— А вы нам почитаете сегодня что-нибудь? — ковыряя пол носком мягкой домашней туфельки, спросила она.

— Алексею почитаю, — невежливо ответил Александр, но тут же постарался смягчить грубость. — Вам, наверное, не будет интересна историческая трагедия. Вы, Зина, скорее предпочитаете женские романы, ведь так?

— Ну в вашем исполнении любые стихи хороши, — польстила Зизи. — А знаете, Пушкин, романы не так плохи, как вам кажется. Я недавно прочла в одном из них, как герой скрывается от преследования с Библией в руках. А потом оказывается, что в книге у него спрятан пистолет!

— Это ж какого размера должна быть книга? — удивился Александр.

— Большая, я думаю. Да у меня есть такая, сейчас! — Зизи выскочила из комнаты.

— Взбалмошная девчонка! — усмехнулся подошедший Вульф. — Но идея с книгой мне нравится. Нам с тобой пригодится, — он подмигнул Пушкину.

— Ты всерьёз думаешь?..

— Почему нет? Нужно быть готовым к любому исходу событий.

Минут через десять появилась Зизи, таща в обеих руках явно тяжёлую, огромную книгу в кожаном переплёте, на котором золочёным тиснением значилось — «Bible».

— Ты где её взяла? — восхитился Вульф.

— M-lle Benoit оставила, это наша гувернантка, — пояснила Зизи для Пушкина. — Библия на французском, к тому же я залила её компотом! — она сдавленно хихикнула. — Так что не жалко!

— Спасибо, — сказал Саша не очень уверенно, принимая книгу.

— Так вы почитаете нам сегодня?

— Почитаю, раз вы так просите, но не то, что Алексею — трагедия не для дам, — улыбнулся он.

Все студенческие каникулы Вульф с Пушкиным кощунственно кромсали Библию, делая из неё футляр для дуэльных пистолетов. Впрочем, книга действительно была безнадёжно испорчена ещё до них — краска потекла, страницы кое-где слиплись. К счастью, сохранились оба форзаца и немного первых страниц, что позволило создать маскировку от случайных взглядов. В тайну пришлось посвятить и Прасковью Александровну, ведь ящичек с пистолетами уже хранился у неё в надёжном месте. Она сперва долго недоумевала, но потом посмеялась, приняв работу приятелей за невинную шалость, и даже немного поучаствовала, пожертвовав замок от своей шкатулки для переплёта.

В последнее утро перед отъездом Вульфа в ранний час Саша сидел совсем рядом с Прасковьей, прилаживая механизм к коже Библии, когда, позёвывая, вошёл Алексей.

— Ты у нас ночевал, что ли? — удивился он.

Прасковья Александровна резко встала и, оправляя утреннее платье, стремительно вышла из комнаты.

Саша поднял голову. Алексей прищурился:

— Погоди, а что у тебя с моей матерью?

— Почему вас это интересует, сударь? — холодно осведомился Пушкин.

— Это же непристойно! — скривился Вульф.

— Если кому что-то не нравится, тот волен вызвать меня на дуэль, — переполняясь бешенством, сквозь зубы сказал Пушкин. Он как раз перекладывал пистолеты из ящичка в готовый тайник и намеренно задержал один в руке, будто взвешивая.

Алексей побледнел и предпочёл перевести тему.

Впрочем, вечером расстались они вполне друзьями.

Дни и месяцы тянулись невыносимо медленно. Осиповы в феврале уехали до конца весны в другое имение, известия из Петербурга доходили теперь редко, да и они не радовали. И Жанно, и Кюхля сидели в Петропавловской крепости, а с ними ещё несколько сотен человек. Льва, кстати, почему-то даже не допрашивали — видимо, Кюхельбекер его каким-то образом оправдал. Все ждали решения суда, который мог состояться в любой момент, но всё откладывался.

В мае Пушкина вызвали в Псков — сосед, Степан Иванович, написал на него донос, мол, властям не повинуется и безбожие распространяет. Саша, со дня на день ожидавший вызова не то, чтобы к псковскому губернатору, а сразу к царю на допрос, даже вздохнул с облегчением, узнав причину появления жандарма на его пороге. У Адеркаса он всего лишь подписал бумагу о том, что никогда не состоял ни в каких тайных обществах. На вопрос: «Когда же меня выпустят в столицу?» — губернатор только развёл руками и предложил писать прошение на высочайшее имя.

Пользуясь пребыванием в Пскове, Александр всё же посетил врача — чтобы при составлении письма императору опираться на достоверные данные о своём здоровье. В приёмной молодого доктора никого не было. Впустивший Сашу внутрь слуга позвал своего хозяина из глубины дома. Тот вышел, вытирая руки салфеткой. Запах вина разнёсся по кабинету.

— Добрый вечер, — недовольно поздоровался доктор. — На что жалуетесь?

— На болезнь ног, — ответил Пушкин, опираясь на свою тяжёлую трость, которую постоянно носил для тренировки физической силы. — Расширение вен, аневризма, ну вы понимаете.

— Как часто вас беспокоят боли? — спросил врач, не пытаясь осмотреть пациента.

— Постоянно, — соврал Саша. — Особенно после ходьбы по распутице в моей деревне.

— О, знаете, — с умным видом сказал доктор, — это тяжёлая форма аневризмы, вам срочно нужна операция, без неё вы не протянете и пяти лет.

— Да, — потупил взгляд Александр, — я уже договорился с профессором Мойером из Дерпта, но мне нужна медицинская бумага, чтобы выехать за границу.

— Э-э-э, — протянул врач, косясь на дверь. Ему явно хотелось вернуться к столу. — Приезжайте через неделю. А лучше — через месяц. Я вам напишу рекомендацию.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин принялся за прошение.

«Всемилостивейший государь!» — начал он. В этом месте Александр задумался. С одной стороны, слова нетрезвого доктора давали некоторую надежду на законное подтверждение диагноза, а с другой… Николаю Саша не верил. Ну, не верил — и всё тут. Почесав левую щёку чуть ниже бакенбарда, он продолжил писать. «В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора… Ныне, с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием…» А теперь можно было сделать акцент на состоянии здоровья: «…требует постоянного лечения… осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи». Тут Саша скривился, но сделал над собой усилие и подписался: «…императорского величества верноподданный Александр Пушкин». Поставил точку, выдохнул и запустил чернильницею в стену.

Новостей никаких не было. Саша бы умер в тоске и ожидании, если б в Тригорское не вернулись Осиповы, а следом за ними — Алексей Вульф, да не один, с приятелем-однокашником. Николая Языкова Пушкин знал заочно, со слов Алексея и по переписке. Он тоже был поэтом, неплохим для его возраста, этим и заинтересовал Александра. При личном общении простой и открытый юноша понравился Саше ещё больше. Они много разговаривали — Пушкин опять почти поселился в Тригорском, но и к себе звал приятелей. Языков подружился с Ариной Родионовной, да и она привечала его, как родного. Месяц пролетел за шумными застольями, перемежающимися баней, купанием в Сороти и няниными сказками. Саша и думать забыл о своих заботах, однако губернатор Адеркас снова прислал ему приглашение — на этот раз с предложением пройти тщательное медицинское обследование во врачебной управе Пскова. Отказываться было нельзя — Адеркас был расположен к Пушкину и мог поспособствовать его возвращению в столицу. Но и отрываться от весёлого времяпровождения тоже не хотелось. Проблема решилась просто — Вульф и Языков сами напросились сопровождать Сашу в Псков. Отъезд был назначен на восемнадцатое июля.

Вечером накануне Пушкин остался один — ему нужно было собрать документы, а утром он обещал заехать за приятелями в Тригорское. Уже стемнело, няня внесла свечи и села в уголок, вздыхая.

— Что с тобой, мамушка? — спросил Саша, оборачиваясь от шкафа.

— Неспокойно мне, голубь мой.

— Было б чего переживать! Я ведь действительно еду в Псков, на этот раз именно туда, к доктору.

— Я это знаю, родненький, но душа болит, — пожаловалась Родионовна.

— Ну от этого никакого лекарства нет. Разве что выпить?

Няня махнула на него рукой и понизила голос:

— Сон мне снился намедни. Хочешь верь, хочешь не верь. Ждёт тебя, свет мой Александр Сергеевич, дальняя дорога в тёмные леса. Я тут собрала немножко, — она смутилась. — Ты только не серчай! Давай зашью в подкладку.

Арина Родионовна пошарила в переднике и достала тощую пачку синих ассигнаций.

— Господи, мамушка, что ты придумала! — воскликнул Саша, но по сердцу его пробежал холодок. Нянины предчувствия редко обманывали.

— Позволь! — попросила няня. — Мне спокойнее будет.

Надо признать, что денег у Пушкина и впрямь было немного, а те, что ему платили за публикации, сразу расходились на игру или выпивку. Поэтому мамушкина поддержка оказалась бы кстати, если б не ужасная неловкость ситуации. Слёзы выступили у Саши на глазах, он бросился к няне и крепко обнял её, целуя морщинистые щёки. Няня тоже расплакалась и после всё всхлипывала, зашивая деньги в Сашин жилет.

Утром Пушкин уехал в Тригорское. Солнце только-только показалось из-за горизонта, но пчёлы уже поднялись над лугом, предвещая жару. Не заходя в дом, Александр ждал, пока появятся Вульф и Языков, но на крыльцо к нему вышла Прасковья Александровна.

— Доброе утро, Сашенька, — непривычно ласково поздоровалась она.

— Доброе, — ответил Пушкин, он уже мысленно был в Пскове. — А где?..

— Проспали они, — махнула рукой хозяйка, поняв вопрос с полуслова. — Скоро соберутся. — Она подошла к Саше и взяла обе его ладони в свои. — Будь осторожен. Я прямо места себе не нахожу — даже не спала сегодня. Что-то не то в воздухе.

— Душно, — легкомысленно ответил Пушкин. — Наверное, будет гроза. Нужно успеть доехать до города.

— Да, может, дело в этом, — задумчиво сказала Прасковья Александровна, отпуская его. — Тогда не буду задерживать, — она погрустнела.

— Милая моя Прасковья, — заметил, наконец, её угнетённость Саша, — всё будет хорошо. Мы вернёмся дней через пять — и сразу к вам. И Алексея я верну в целости, — он усмехнулся.

Вульф оказался лёгок на помине и прервал их прощание. Шумно вывалившись из дверей, они с Языковым погрузились в коляску и, дождавшись Пушкина, погнали в Псков. Когда вечером началась гроза, приятели уже были в гостинице.

На следующий день Александр сразу занялся делами. Во врачебной управе его осмотрел доктор и, к удивлению, подтвердил диагноз.

— У вас расширение вен обеих нижних оконечностей, особенно правой голени, — заявил он. — И затруднённость в движении вообще, ведь так? — особенным вопросительным взглядом посмотрел эскулап.

— Как вы верно подметили, сударь! — осторожно ответил Саша. — Сколько я вам должен?

— Сколько изволите, — врач опустил взгляд, — но гербовая бумага стоит три рубля.

Пушкин дал десять именно за то заключение, которое ему было нужно.

С оформленным документом он явился к Адеркасу.

— Я позволил себе придержать ваше прошение до получения медицинских бумаг, — сообщил тот. — Теперь я отправлю весь пакет дальше. Вы же понимаете, невозможно сразу передать письмо его императорскому величеству, оно должно последовательно подняться наверх, — он сделал движение ладонью. — Возможно, для вас это окажется к лучшему, пройдёт какое-то время после казни.

Пол будто бы вылетел у Саши из-под ног.

— Какой казни? — выдавил из себя он. — Я ничего не знаю.

— Ох, — на добродушном лице губернатора появилась озабоченность, — вы сядьте, сядьте. Может, воды?

Пушкин отрицательно качнул головой.

— Кого? — хрипло спросил он. — Это же не секретные сведения?

— Нет, конечно, нет. Просто до нас новости долго идут. Уже шесть дней тому. Пестель, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин и Рылеев — повешены. Остальные — в Сибирь.

Пушкин чуть слышно выругался и до крови прикусил себе губу. Внутри всё кипело и требовало выхода. Приговор суда был предсказуем, но при этом казался совершенно невозможным.

Адеркас прикрыл уши руками:

— Учтите, любезный, я ничего не слышал. Сочувствие мятежникам карается нынче не мягче, чем само участие в заговоре. Держите себя в руках.

— Александр!

Пушкин открыл глаза. И тут же закрыл, реагируя на невыносимо яркий свет.

— Барин, проснитесь!

Саша заслонился рукой и осторожно выглянул наружу. Перед взором его всё расплывалось, в горле саднило, при этом ужасно мутило и хотелось пить. «Вот стыдоба-то, — подумал он. — Словно братец Лёвушка». От этой мысли стало ещё хуже. Пушкин прокашлялся и хрипло спросил:

— Ч-кхх-то случилось?

Одна из размытых фигур у постели пошевелилась и сказала голосом Вульфа:

— Эллины бы сказали, что ты сожительствовал с Дионисом.

Пушкин окончательно отнял руку от лица и вытаращил глаза. Кучер кхекнул и смущённо пояснил:

— Запил ты, барин.

Рука его протянула Саше кружку с водою, которая тут же была выхлебана до дна. В глазах прояснилось. Память тем не менее молчала. Впрочем, бледный вид и помятое лицо Вульфа намекали, что пили они явно вместе.

— Сколько я… кхм… сколько я пил?

— Дней пять, — ответствовал Алексей.

Жаркая волна стыда заставила Александра покраснеть. Он вспомнил всё — и вспышку ярости у Адеркаса… и бессвязные беспомощные проклятия в адрес императора… и первый штоф водки в компании Вульфа. Следующие дни напоминали калейдоскоп ярких пятен. Скосив глаза в пол, он спросил:

— И как это было?

— Невероятно! — ответствовал Вульф. — Печёнка у тебя всё ещё крепче моей. Языков вон не выдержал, сбежал в Дерпт. На самом деле, это я его отправил, — понизив голос, признался Алексей. — Уж больно недозволенные речи ты вёл спьяну.

Они помолчали.

— Поехали домой, — сказал Пушкин.

— Прямо сейчас? — удивился Вульф.

— А почему бы и нет? Какой день на дворе?

— Вечер, — поправил его Алексей. — Двадцать четвёртое июля.

— Ого, — наконец подсчитал Саша. — Тем более едем. Утром будем дома.

Солнце уже поднялось из-за горизонта, когда коляска Пушкина въехала в Михайловское. Вульфа завезли в Тригорское — высадили на лужайке и покатили дальше. У Саши раскалывалась голова, и очень хотелось спать, хотя в дороге он всю ночь продремал сидя. Возле крыльца стояла какая-то незнакомая чёрная карета без герба. Пётр остановил коляску и помог Пушкину сойти. В недоумении, Александр вошёл в дом.

В гостиной на кресле расположился высокий шатен в тёмно-зелёном однобортном мундире, несмотря на жару, застёгнутом на все пуговицы, серых рейтузах с красным кантом и сапогах со шпорами. Фуражка в цвет мундира лежала на столике. При виде Пушкина визитёр поднялся, на мгновенье зацепившись саблей в портупее за подлокотник.

— Василий Гаврилович Блинков, фельдъегерь его императорского величества! — отрекомендовался он.

— Чем обязан? — вежливо поинтересовался Саша, непроизвольно отступив на шаг и чуть не сбив при этом с ног подоспевшую няню.

— Позвольте сразу перейти к делу. У меня есть ордер на ваш арест.

За спиной сдавленно охнула Арина Родионовна.

— Могу ознакомиться с документом? — чрезвычайно деловым тоном осведомился Пушкин, чувствуя, как от волнения кровь приливает к щекам и ушам.

— Пожалуйста, — хмыкнул фельдъегерь, протягивая лист гербовой бумаги.

«Предписание номер 1273», — гласил заголовок пропечатанного бланка. Стандартная канцелярская форма, лишь аккуратным убористым почерком вписано в свободную строку: «Пушкину Александру Сергеевичу», и снизу подписи так же рукописно: «Граф Иван де Витт» и «Барон Иван Дибич». Явиться к государю лично! Это ещё не совсем арест, может, наоборот, освобождение? Хотя, разве могло прошение дойти до Николая так быстро? Саша не знал, ликовать ему или хоронить себя заживо.

— Собирайтесь, сударь. Вероятнее всего, сюда вы вернётесь нескоро, — сказал Блинков, забирая документ у Пушкина.

Мысли вихрем завертелись в голове у Саши. Он быстро перебрал в уме оба варианта. Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, — гласит народная мудрость.

— Сколько времени у меня есть? — спросил он.

— Сильно не торопитесь, — окинул Пушкина оценивающим взглядом фельдъегерь. — Приведите себя в порядок, чай, к его императорскому величеству собираемся, в Москву, а не в крепость. К полудню если выедем — то и хорошо. Разрешите изъять бумаги из вашего кабинета, пока вы собираетесь?

— Разве у меня есть выбор? — махнул рукой в сторону своей комнаты Александр. — Берите.

«Кажется, действительно, арест», — подумал он обречённо.

Блинков коротко кивнул и вышел, обогнув прижавшуюся к стенке няню. Расстроенная старушка тут же бросилась к Саше.

— Голубь мой, за что же это? — плакала она, обнимая своего любимца.

— Тише, тише, родная, — попытался сосредоточиться на делах Пушкин. — Прикажи лучше истопить скорее баньку да кликни мне Архипа Кирилловича, у меня есть к нему дело.

Всхлипывая, няня ушла.

Когда баня была готова, Саша уже собрал все вещи. Собственно, ящик присланных братом год назад дорожных принадлежностей так и хранился, дожидаясь своего часа. Александр только налил свежих чернил в бутылёк и положил пару комплектов одежды. Архип вернулся с выполненным поручением, когда барин был в бане, и мялся в предбаннике, боясь оставить привезённое в доме, где сидит фельдъегерь.

— Забрал? Вот спасибо! — обрадовался Пушкин, принимая у садовника книги. — А почему две?

— Господин Вульф велели передать, и ещё письмо. — Архип протянул послание, сложенное треугольником, и собрался уходить.

— Постой, подожди на дворе, — попросил его Саша, — я сейчас прочту, и ты отнесёшь в дорожный ящик.

Сначала он просмотрел книги. Первая была той самой огромной Bible, за которой и ездил Архип. Вторая неожиданно тоже оказалась Библией, но с русским заглавием и обычного для книги размера. Открыв её, Александр с удивлением обнаружил внутри совсем другое название: Вальтер Скотт «Квентин Дорвард» — новый роман, которого он ещё не читал. Отложив просунутую между книг газету, Саша с нетерпением взялся за письмо. Оно действительно было от Вульфа.

«Ужасные новости! — писал Алексей. — Если, конечно, твой садовник не врёт. Матушка рассказала, что, пока мы были в отъезде, здесь по соседям шнырял какой-то шпион-ботаник, про тебя расспрашивал, чёрт его раздери. Думаю, ты всё уладишь, и мы встретимся в Дерпте. Зизи шлёт тебе привет и новый роман, а я — свежую газету. Надеюсь, ты огорчишься не так сильно, как в Пскове». И ниже красивым женским почерком: «Саша, пиши, как сможешь, не томи неведеньем. Храни тебя Бог. П.»

Пушкин швырнул письмо в печку, свернул не глядя газету, чтоб прочесть её в дороге, и вышел навстречу судьбе.

Глава 3. Перемена мест и судьбы

Бездорожье одолеть не штука,

А вот как дорогу одолеть?

Ю. Ряшенцев. Дорожная песня

из к/ф «Гардемарины, вперёд!»

На ближайшей станции лошадей не оказалось даже для фельдъегеря. Срочные известия о приближающейся коронации летели во все концы России. Пришлось задержаться в ожидании, пока станционный смотритель улаживал этот вопрос. Пушкин присел на лавку и, наконец, развернул присланную Вульфом газету. Номер 85 «Северной пчелы» от 17 июля 1826 года содержал пространное обращение к народу императора и самодержца Всероссийского Николая Первого о том, как он, милосердный, удручён произошедшим в декабре восстанием, а также, что родителям следовало бы лучше воспитывать своих дворянских детей. Сообщение о казни заняло один крохотный абзац. Зато целый лист из четырёх был посвящён описанию убранства Успенского Собора для грядущей коронации. Александр беззвучно выругался, покосившись на внимательно наблюдавшего за ним Блинкова.

Но у этого номера газеты оказалось ещё и приложение, и вот оно заставило Пушкина высказаться вслух. Это был полный текст приговора для всех заговорщиков, с фамилиями и мерой наказания для каждого. Саша медленно читал список, боясь увидеть на следующей строке имя ещё одного близкого друга. И ещё одного. И ещё. Многих, очень многих он знал. Кондратий Рылеев, Никита Муравьёв, Николай Тургенев, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин… Господи, Жанно! Счастье ещё, что не всех четвертовали или повесили, как собирались, но ссылка в Сибирь! Но каторга! И лишение чинов и дворянства почти у всех, кроме двоих. Для Пушкина, так гордившегося своим древним родом, эти наказания были практически равнозначны. Александра пробрала дрожь, несмотря на июльский зной. Казнить пятерых лучших дворян России! Сослать в Сибирь на рудники весь цвет аристократии! Уму непостижимо!

Голова его пульсировала. Как же так? Неужто во имя установления своей власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.

Надо было как-то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись. Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего откровение. «Я же не верю в бога», — промелькнула мысль. «Ты — не веришь, — будто бы грянул глас откуда-то сверху, — но они — верят. И тот, кто притянет к себе умы людские — поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта. И рука потянулась к перу…

— Василий Гаврилович, — вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, спросил Пушкин у фельдъегеря, — разрешите письмо родственнице в Тригорское написать? Очень волнуется.

Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.

Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю, спиной к своему сопровождающему.

«Подумаешь, самодержец, — размышлял Саша, грызя перо. — Так дальше пойдёт — лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой смуте… Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись на бумагу.

Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте. Целую ваши ручки, преданный вам А.», — и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.

В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек, Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на второй этаж в личные покои его императорского величества. Грязным, небритым, в дорожной пыли предстал Пушкин перед государем. Саша не привык робеть перед высокопоставленными особами, всё-таки древность его рода позволяла чувствовать себя если не наравне, то не сильно ниже, но от Николая сейчас зависела судьба поэта.

Высокий, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, красивый от молодости и благоденствия, самодержец обернулся к вошедшему.

— Здравствуй, Пушкин, — без церемоний сказал он. — Доволен ты выбраться из своей деревни?

— Благодарю вас, ваше величество, — коротко поклонился Александр.

— А скажи, Пушкин, присоединился бы ты к своим друзьям на Сенатской площади? — сразу задал главный вопрос император.

— Я не заговорщик, — возмутился Саша. — Но друзей бы не бросил. Да и ведь я был в ссылке, ваше величество!

— Действительно, — как бы задумчиво сказал Николай. — Ты должен был быть в ссылке. Но почему тогда тебя видели в Петербурге?..

Неожиданный вопрос застиг Сашу врасплох. Горчаков не мог его предать. Наверное, кто-то другой узнал в крестьянине дворянина, несмотря на маскарад.

— Участвовал в заговоре против меня и моего брата? — возвысил голос Николай, делая шаг в сторону Пушкина.

Тот отступил назад, чтобы не задирать слишком голову, смело глядя в лицо государю.

— Никак нет, ваше величество, не участвовал. Я уже подписывал у псковского губернатора, Бориса Адеркаса, бумагу, что ни к каким тайным обществам отношения не имею и никогда не был с ними связан.

— Тогда почему у каждого мятежника хранились твои стихи? Почему даже из Польши мне шлют изъятый у главных бунтовщиков твой «Кинжал»?

— Стихи — это же просто поэзия, литература, — Пушкин опустил взгляд. — Стихами никого не убьёшь, — сказал он и тут же пожалел об этом.

— Вот как! — воскликнул Николай, снова приближаясь, и Саша непроизвольно отпрянул, упершись в стол. — Значит, ты не убийца?! А ведь твои друзья хотели меня убить весьма прозаическим способом! Разве не ты их к этому подстрекал?

— Ваше величество, — в смятении ответил Пушкин, — я ничего не имею против вас лично, но я противник абсолютной монархии. Конституционная гораздо демократичнее и лучше отвечает нуждам общества.

— Может, где-то в Европах конституционная монархия и хороша, но только абсолютной своей властью я мог так быстро расправиться с бунтовщиками, — Николай рубанул рукой, как мечом, чуть не задев Александра.

Тут внутри Пушкина что-то лопнуло с прозрачным звоном. Он поднял взгляд на Николая.

— И кто из вас больший убийца? — вопросил он. Романов замер. — Они могли вас убить, — продолжил Саша, распаляясь. — Но не убили. А вы, — продолжил он, — за это повесили пятерых из них.

Кровь прилила к лицу императора.

— Хотел мой брат сослать тебя в Сибирь, — неторопливо сказал он. — Но не сослал. А я теперь — сошлю! — рявкнул Николай. — Вон!

Александр бросил выхваченный из кармана жилета сложенный листок со стихотворением на стол, развернулся и быстро вышел из комнаты.

В коридоре Пушкина встретил дежурный генерал. Быстро сориентировавшись в ситуации, он сопроводил Александра в комнату ожидания, а сам вышел. Саша послушно опустился на стул. В голове была оглушающая тишина, как в зимнем лесу. Через четверть часа сквозь эту тишину из коридора прорвался голос императора Николая Первого: «С поэтом нельзя быть милостивым». Затем дверь открылась и вновь появился генерал.

— «Указ Его Величества Николая Первого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, прочая. Сослать Александра Пушкина, чиновника десятого класса, в Сибирь на поселение. Приговор привести в исполнение немедленно». Позвольте вас сопроводить к экипажу.

После разговора с Николаем Александр чувствовал себя немного не в себе. Хотя нет, не так. Вовсе! Не! В себе! В бешенстве. Хотелось достать из ящика спрятанные в Библии пистолеты и пристрелить фельдъегеря Блинкова вместе с жандармом незамедлительно. Саша смотрел на пролетающие мимо поля и пытался взять себя в руки. «Эти люди ни в чём не виноваты, — уговаривал себя он. — До того, кто причина моих бед, мне не добраться! Другой брат хуже первого!» — и снова злился. Июль был жаркий, припекало, но ямщик гнал лошадей нещадно. «Куда торопимся?»

На третий день подъехали к Ярославлю, но, не доезжая до моста через Волгу, свернули на восток и к вечеру остановились на станции со странным названием Туношна. Невдалеке на фоне розоватого неба выделялась забавная, необычно большая, синяя маковка церкви. Кроме неё, казалось, вокруг ничего и не было — крыши невысоких хибар почти целиком скрывались в густой листве лип и осин.

— Здесь и заночуем, — потягиваясь, сказал Блинков.

Александр удивился, но виду не подал. Спешили, а теперь даже солнце ещё не село, а они спать собираются. Однако, ужинать было очень даже пора, поэтому Саша охотно вылез из кибитки и проследовал за своими сопровождающими. Думать о себе как о заключённом под стражу упорно не хотелось. К счастью, Василий и не акцентировал на этом внимания, держась подчёркнуто вежливо со ссыльным поэтом. Пожилой жандарм Пётр Иванович вообще был приставлен с совершенно непонятной целью, и, явно чувствуя свою бесполезность, насупленно молчал всю дорогу.

На станции было пусто. Щуплый, высокий смотритель, заполнив бумаги, сразу предложил взять лошадей, но Блинков отказался, запросив ужин и постель всем троим.

— Эх, Гаврилыч, — вздохнул жандарм, — я б лучше уже домой поехал. Неужто ты один не справишься? У меня там Маша разрешиться вот-вот должна.

Блинков недовольно посмотрел на Петра Ивановича, но ответил мягко:

— Ну потерпите до утра. Отпущу я вас, как договаривались.

Пушкин слушал, не вступая в разговор. Ситуация получалась интригующая, даже злость поутихла, но спрашивать напрямик ему не хотелось.

Поужинали весьма обильно, и даже выпили вина «на прощание» и с пожеланием лёгкой дороги — Саше, впрочем, не предложили, — после чего отправились спать. Стража спала по очереди, разумеется. Пушкин же, пользуясь привилегией узника, отдыхал без перерывов. Сначала он думал, что возбуждённый мозг не даст ему заснуть, но шорохи летней деревенской ночи убаюкивали, и вскоре Саша забылся тревожным сном. Ему снилась зима, мчащиеся в ночи сани, он сам под тёплым полушубком, и няня, причитающая и плачущая, что он уши себе отморозит и пропадёт совсем в тайге, где только медведи-шатуны и бродят. Колокольчик в санях всё звенел, от этого Саша и проснулся. К станции подъезжала тройка. Жандарма в комнате уже не было. Блинков, вполне бодрый и одетый по форме — в мундире, с саблей на портупее — спешно натягивал сапоги. Его фуражка с красным кантом лежала рядом на постели.

— Собирайтесь быстрее, Александр Сергеевич, ехать пора.

«Ну вот, — досадливо подумал Пушкин, — снова заспешили! Хотя куда от нас денется Сибирь?..»

Он скривился — то ли нахмурился, то ли улыбнулся — и живо спрыгнул с кровати. В передней комнате их уже ожидали. Кроме переминавшегося с ноги на ногу, будто готового бежать домой пешком, Петра Ивановича и станционного смотрителя, было трое приезжих. Тот же комплект: жандарм, фельдъегерь, узник. На последнем не было цепей или кандалов, напротив, он был одет в новый суконный сюртук цвета бордо, из-под которого выглядывал бежевый, в цвет брюк, жилет и белая, хоть и запылённая в дороге, рубашка. Но молодого человека выдавали глаза. Не могло быть в столь нежном возрасте у юноши его чина такого безнадёжного, измученного взгляда. Если бы не это, то мальчика можно было б назвать красивым, — признал Саша. Высокий, выше Пушкина на целую голову, крепкого телосложения, с тёмными вьющимися волосами и немного капризным ртом — прямо хоть сейчас вешай на шею орден и веди во дворец на бал. Если побрить, конечно. Саша непроизвольно почесал собственную колючую щёку.

Блинков подошёл к своему коллеге, фельдъегерю явно польских кровей, и тихо заговорил с ним. Из-за перегородки вышла дочь смотрителя, лет двенадцати, и передала новому жандарму свёрток с едой. Модный юноша проводил его голодным взглядом. У Саши тоже слегка заурчало в животе. Он жестом подозвал девочку и сунул ей монетку.

— А можно мне того же? — вкрадчиво шепнул Пушкин.

Девочка оглянулась на отца, тот едва заметно кивнул. Через пару минут, переговоры фельдъегерей ещё не успели завершиться, Александр получил свой свёрток и, благодарно улыбнувшись доброму семейству, сунул пакет подмышку.

— Вы откуда таким щёголем? Будто не в фельдъегерской повозке в Сибирь едете, а в Петергоф на прогулку, — спросил у товарища по несчастью Пушкин, не выдержав долгого молчания.

Они мчались на восток в почтовой кибитке, с молодым жандармом и Василием Гавриловичем Блинковым.

— Это мне maman с сестрёнкой передали перед отъездом, — смутился новый знакомый.

— С сестрёнкой? А велика сестрёнка-то? Красивая?

— Вы… Вы мою сестру не трожьте! — от волнения начал заикаться юноша. Потом помолчал и, успокоившись, всё же ответил. — Красивая. А вырастет — ещё красивее станет. Жаль, не увижу.

— Как звать-то? — Александр решил не обострять ситуацию. В конце концов, им ещё бог знает сколько вместе бедовать.

— Натали… — Попутчик вздохнул. — А, или вы про меня? Гончаров Дмитрий Николаевич. Простите, что сразу не представился. Как-то это всё меня несколько выводит из равновесия, — чопорно добавил он.

— Пушкин Александр Сергеевич, — в тон ему представился Саша. — Это кого хочешь выведет. — Он махнул рукой. — Завтракать будете?

Жандарм как раз развернул свой свёрток и поделил содержимое с Василием. Они явно были знакомы и в радости встречи настроены благодушно, поэтому, когда Саша достал пакет с завтраком и поделил его с Дмитрием, ничего не сказали, продолжив трапезу.

— П-пушкин? Тот самый? — немного заикаясь, спросил Гончаров, проглотив свою порцию. Его глаза разгорелись, выдавая настоящий возраст — совсем мальчишка, лет восемнадцати, не больше.

— В лицее изучали? — наобум бросил Саша, входя в раж.

— В Московском университете, — смущаясь, поправил молодой человек. — В лицее не довелось учиться. Большая честь ехать с вами вместе.

— В Сибирь?! — не сдержавшись, расхохотался Пушкин. Он даже забыл злиться, так его забавлял новый знакомый.

— А ну, потише, — рявкнул на них жандарм. — Потише, судари, — повторил он спокойнее. — Не положено вам светские беседы на этапе вести. Вот доедем до места, там и болтайте.

— А долго ли ехать, позвольте узнать? — осведомился Гончаров.

— Не позволю, — твёрдо сказал офицер, но потом ответил: — Долго. Не меньше месяца. Но вам знать этого нет нужды.

Дорога и впрямь оказалась долгой. Останавливались в основном на небольших станциях, соблюдая некий график. Раз в три дня ночевали в гостиницах или прямо в станционных домиках, остальное время мчались, покрывая по двести вёрст в сутки. Проехали стороной Кострому, Вятку, Пермь. Совершенно молчать днями, конечно, было невозможно. Из кратких разговоров Александр узнал, что Гончаров — старший сын небогатых московских дворян, по одной из веток даже родственник, но лично Саша никогда не встречался ни с ним, ни с его близкими. Дворянства, к счастью, Дмитрия не лишили, поэтому ехал он также на поселение, свободный от кандалов. Об ужасах полугодичного пребывания в Петропавловской крепости юноша, косясь на офицеров, пообещал рассказать «когда-нибудь потом», как и о казни, и об обстоятельствах его собственных невзгод.

«Можно было бы ехать, наслаждаясь путешествием, — думал Пушкин, глядя на пролетающий мимо пейзаж. Стоял август, в этих краях уже не жаркий, но природа ещё не увядала, лаская взор яркой зеленью. — Можно бы, если забыть, что едем на восток, а не на запад, как мечталось, да и чернильница в багаже, а достать нельзя». Саша неподдельно страдал от того, что приходящие к нему строки — а в дороге всегда хорошо сочинялось — забываются уже через день. Блинкову втемяшилось, что осуждённым нельзя давать в пути чернила и бумагу, вот он и строжился, ссылаясь на инструкции.

А меж тем на второй неделе путешествия на горизонте показались вершины Уральских гор. Приближался восточный край России.

Кибитка взбиралась на перевал. Лошади натужно храпели, ямщик стегал их так, что Саша морщился. На верхней точке дороги, перед спуском, возница показал кнутом вниз и сказал значительно:

— Вот она, Сибирь!

Под ними лежали бескрайние, насколько хватало взгляда, леса с узкими лентами рек. Городов и сёл не было видно вовсе. Вечерний сумрак охватывал это зелёное море, хотя солнце ещё только повернуло к закату — но уже скрылось за горным хребтом для тех, кто был там, внизу.

Бесконечная, как тайга, тоска захлестнула Александра. Он вспомнил, как изнывал от скуки в Михайловском, несмотря на близость тригорских соседей, нянину компанию, возможность выезжать в Псков за нехитрыми провинциальными развлечениями. Теперь всё будет иначе — даже почта сможет дойти до друзей только за месяц; из забав, вероятно, выращивание репы и флирт с местными медведицами. Мысленно проклиная Николая и свой чрезмерно длинный язык, Саша совсем впал в уныние. Спутник его тоже помрачнел, думая о чём-то своём.

Спустя неделю они всё ещё были в пути. Проехали Екатеринбург и Тюмень, не заезжая на городские улицы, повернули на север.

— Мы едем в Тобольск, верно? — спросил Пушкин у Блинкова во время одной из кратких остановок.

Василий Гаврилович погладил свежую лошадь по гриве, помолчал, потом всё же ответил:

— Верно. Мы с Игорем Семёновичем потом домой повернём. А для вас это ещё не конечный пункт.

— А куда нас? — с замиранием сердца спросил Саша. Тобольск он знал, много лет назад его прадед, Абрам Ганнибал, служил в тобольском гарнизоне после ссылки Александром Меншиковым. Этот город остался в семейной истории культурным и промышленным центром Сибири, вполне пригодным для жизни. Какая ирония — повторить судьбу прадеда спустя без малого сто лет!

— Там распределят, — махнул рукой Блинков. — Моё дело — доставить вас в Приказ о ссыльных.

— А вы знаете, что первым ссыльным в Тобольск прибыл угличский колокол, поднявший народ на восстание после убийства царевича Дмитрия? — в предвкушении встречи с людьми, на Сашу напала медвежья болезнь красноречия, и даже суровый жандарм Игорь Семёнович не мог заставить его замолчать. — А у Даниэля Дефо герой-путешественник восемь месяцев зимует в Тобольске, восемь месяцев — зима, вы представляете? Дмитрий, вы читали эту книгу? — обратился Пушкин к Гончарову, пытаясь его расшевелить. Чем дальше они забирались в Сибирь, тем более подавленным выглядел Митя.

— Нет, — ответил юный Гончаров. — Она ведь, кажется, на английском?

— Да, а вы не владеете? I’m sorry!

— Извольте говорить на русском! — не выдержал Блинков. — Здесь всё равно единственный язык, кроме родного, который может вам пригодиться — это татарский. Уверен, вы его не понимаете.

— Разве это проблема для образованного человека? — парировал Пушкин с дружелюбной улыбкой. — Выучим! Кстати, а вы знаете, что двести пятьдесят лет назад Тобольск был татарским городком с названием Сибирь? А потом сюда пришёл доблестный Ермак. Несомненно, теперь мне судьба воспеть этого достойного человека, раз уж я здесь.

Василий Гаврилович болезненно поморщился:

— При всём моём расположении к вам, Александр Сергеевич, — сухо сказал он, — лично я буду рад вернуться домой. А вы… Сочиняйте пока свою поэму молча.

Он устроился поудобнее в углу повозки и демонстративно закрыл глаза.

Наутро показался Тобольск. Даже в этой гористой местности белокаменные стены его Кремля возвышались над лесом, простирающимся по обе стороны от дороги. Это был первый город за две недели на пути от Москвы, поэтому видеть воочию крепостные сооружения и купола соборов стало отрадой для изголодавшегося по цивилизации Александра.

Переправившись через Иртыш на пароме, въехали в Тобольск, с окраин, конечно, застроенный небольшими деревянными домиками. К счастью, погода стояла солнечная, но повозку изрядно трясло по засохшей грязи, взбитой ногами местных жителей и скота. Позже дорога выровнялась, вокруг появились долгожданные особняки с цветущими палисадниками. Почти у самого подножия Кремля ямщик остановил лошадей возле двухэтажного каменного здания с белым нарядным фасадом в стиле барокко.

— Приехали, — сказал Блинков, поправляя фуражку. Он спрыгнул на землю, и, приказав остальным оставаться на месте, вошёл в дом.

Долго ожидать не пришлось — через четверть часа из дверей показался офицер и пригласил всех пройти внутрь. Пушкин с Гончаровым шли по ковру через арочные своды, удивляясь, откуда в Сибири такая роскошь. В большой комнате путников встретил генерал-губернатор. Их представили. Бантыш-Каменский, молодой для такой должности, стройный мужчина, оказался тёзкой Гончарова.

— Александр Сергеевич, Дмитрий Николаевич, рад вас приветствовать! Я могу задержать вас в пути всего лишь на сутки, — неожиданно сочувственно сказал он. — В доме полицеймейстера вам приготовлена комната, там можно будет отдохнуть, сходить в баню, поужинать — я пришлю своего повара. Ваши сопровождающие остановятся у меня, а завтра вам назначат новых, из приказа.

Саша церемонно поклонился в знак благодарности, хотя на самом деле ему хотелось прыгать от радости. Баня в данный момент была пределом его мечтаний. Имея привычку каждый день купаться, оказалось сложным полмесяца обходиться даже без умываний. Митя же больше наслаждался возможностью вытянуть свои длинные ноги, чем позже и воспользовался, сидя в кресле после бани и сытного, вкусного ужина.

Пушкин же спросил у добрых хозяев чернил, клятвенно заверив полицеймейстера, что никаких писем он отправлять не будет, и весь вечер, не разгибая спины, старался восстановить на бумаге всё то, что приходило ему в голову в последние две недели.

Гончаров уже спал, раскинувшись во весь рост на кровати, когда Саша закончил и тоже наконец лёг в мягкую и чистую постель. Усталость, физическая и умственная, взяла своё, и он забылся глубоким сном без сновидений.

На следующий день незадолго до обеда к полицеймейстеру пришёл унтер-офицер из Приказа о ссыльных. После, за столом, хозяин рассказал новости.

— Завтра с раннего утра поедете по этапу с конвоем. Вот этот офицер, Степан Булатович, и будет вас сопровождать. Я похлопотал, ящик ваш с вещами обещали взять, но вот кормят в дороге плохо, пятнадцать копеек в день на хлеб. Катерина Ивановна соберёт вам с собой чего-нибудь, на первое время хватит. Поедете, к счастью, на телеге, не пешком тащиться.

У Гончарова глаза расширились от ужаса.

— А д-д-далеко ехать?

— Полторы тыщи вёрст. Недели за две доберётесь, коли дождя не будет.

Дмитрий не сдержал горестного вздоха, кажется, он только сейчас начал осознавать, во что вляпался. Честно говоря, Саша тоже не совсем представлял, что их ждёт в конце пути. Поселение в Сибири казалось не страшнее любой из известных ему деревень. Разве что холоднее должно быть, но пока лето. Пушкин был ссыльным уже седьмой год, к изоляции, как он себе её воображал, Александру было не привыкать. Поэтому он не боялся, но временами бешено злился и строил заранее планы на триумфальное возвращение, не веря в окончательность и бессрочность приговора.

Ещё не взошло солнце, когда Пушкин и Гончаров были на крыльце приказа. Полицеймейстер любезно подвёз их и, дождавшись унтер-офицера Алиева, уехал, пожелав лёгкой дороги. Степан Булатович неодобрительно покосился на Сашин багаж. Как раз подъехала телега — простая, даже без сидений, вместо них между бортами были привязаны верёвки. Возница натянул поводья, останавливая пару лошадей мелкой, но явно выносливой породы — с крепкими короткими ногами и выраженной мускулатурой.

— Господа Пушкин и Гончаров, извольте размещаться в телеге, мы выезжаем, — без приветствия, с долей неприязни сказал Алиев.

Саша кивнул Дмитрию, и они начали поднимать дорожный ящик внутрь.

— Стой, — окрикнул их офицер, — что у вас там?

Поставив ящик обратно на землю, Пушкин развёл руками:

— Разве господин полицеймейстер не договаривался с вами об этом?

Алиев дёрнул подбородком:

— Я здесь принимаю решения о том, что везти по этапу. Большинство ссыльных, надо сказать, идёт пешком, в казённых халатах и абсолютно не обременёнными ношей. Вам, в виду дворянства, сделано исключение. Тем не менее, лишние вещи вам не понадобятся, оставим их здесь, — он нехорошо усмехнулся.

Саша почувствовал, как вскипает кровь в жилах. В глазах потемнело от гнева. Но не успел он отреагировать, как услышал сзади мягкий Митин голос:

— Степан Булатович! Мы поднимем багаж сами, покорно благодарим. Вот, возьмите за вашу заботу, — и Гончаров, подойдя ближе, что-то положил унтер-офицеру в руку.

Тот прищурился, глядя в свою приоткрытую ладонь, потом улыбнулся вдруг приветливо и сказал:

— Грузите, господа, быстрее и сами устраивайтесь поудобнее, дорога дальняя!

На выезде из города телега, на облучке которой рядом с извозчиком сидел Алиев, обогнала колонну этапируемых ссыльных, тех самых, о которых говорил унтер-офицер. В серых халатах, прикованные к прутам, гремя кандалами, они растянулись на полсотни саженей. Головы были обриты наполовину, оставшиеся волосы болтались, немытые и нечёсаные. На лбу и щеках у многих краснели свежие клейма: «В», «Г» и даже — «Кат». Женщины, которых было в несколько раз меньше, чем мужчин, ехали позади на телегах, кое-кто держал на руках детей в таких же серых хламидах, как у взрослых. Это мрачное шествие возглавлялось унтер-офицером в тёмно-синем, как и у Алиева, мундире с серебряными эполетами на плечах и с алыми лампасами на штанах. Такого же яркого цвета погоны были и у солдат, сопровождавших колонну. Слева у каждого висел карабин. У Степана Булатовича он тоже был, что заставило Пушкина задуматься, против кого предназначено это оружие — сдерживать диких зверей или же не давать пленникам сбежать? Второе выглядело маловероятным, так как бежать было решительно некуда — дорогу окружал такой густой лес, что сквозь заросли мог продраться разве что медведь.

Несмотря на то, что телега ехала медленно, куда медленнее почтовой кибитки, колонна этапируемых вскоре осталась позади. За весь день пути Саша не увидел больше ни одного человека на дороге. Алиев к ним с Гончаровым не оборачивался, время от времени перебрасываясь фразами с извозчиком. Два раза проехали, не останавливаясь, этапные остроги, больше похожие на плохо построенные казармы. Деревень вдоль дороги не было. К вечеру на холме показался ещё один острог. Степан Булатович приказал свернуть к нему и заночевать. Солдат у ворот, впустив телегу во двор, задвинул тяжёлый засов. Дмитрий судорожно оглянулся и громко сглотнул.

— Проходите, господа, не стесняйтесь, — пошутил унтер-офицер, слезая с облучка. — Для вас здесь подготовлена отдельная комната.

Не заботясь далее о размещении конвоируемых, Алиев вошёл в сруб.

Пушкин спрыгнул на землю. От долгого и неудобного сидения на плетёнке из верёвок ноги у него затекли как никогда. Он достал из телеги свою ореховую трость и, слегка прихрамывая, стал прохаживаться в ожидании Гончарова. Но тот почему-то не спустился, даже когда трое солдат сопроводили возницу в отдельно стоящий домик, выпрягли и увели лошадей в конюшню. Вцепившись в борт и побледнев, Дмитрий вперил взгляд в некрашеные стены острога.

— Пойдёмте, сударь! — позвал его Саша. — Осмотрим эту гостиницу.

Митя замотал головой.

— Я лучше тут, на свежем воздухе.

Быстро темнело, и воздух действительно начал свежеть. Зябко поведя плечами, Александр снова предложил таким тоном, каким уговаривал бы лошадь или ребёнка:

— Спускайтесь. Возможно, здесь есть горячий ужин или хотя бы чай. И постель! Давайте я помогу сойти, у вас, наверное, тоже онемели конечности.

— Спасибо, — с благодарностью сказал Дмитрий, протягивая руку. — Приятно, знаете ли, чувствовать участие. Насиделся я в одиночку, — он наконец слез на землю.

— Ничего-ничего, — похлопал его Пушкин по руке, — живы будем — не помрём, как говорит моя няня.

Гончаров неожиданно по-детски шмыгнул носом.

— О, да вы совсем продрогли! — Саша приобнял молодого человека за плечи, и они вместе вошли внутрь.

Поужинали пирогами от добрейшей жены полицеймейстера, которая в узел с едой положила ещё и шерстяное одеяло. Пушкин отдал его Мите, сжавшемуся в углу на лавке. Собственно, лавки и составляли всю меблировку предоставленной им «комнаты». Чаю, вернее, кипятка с какими-то травами, принес солдат. «Интересно, полагается ли чай лишённым чинов и дворянства?» — думал Александр, рассматривая в наступающих сумерках плохо сложенные стены, через которые сквозил ветер. Все друзья, попавшие в эту заваруху, наверняка ещё сидели в крепости. А может, тоже ехали на восток, в холод и неизвестность, без возможности уединения и в то же время — без сообщения с близкими. Внезапно Саша понял, что на этом участке пути гораздо меньше надзора. Вот, например, сейчас они были с Гончаровым одни.

— Послушайте, Дмитрий, — начал Пушкин. Тот поднял голову. — Сколько я вам должен за мои вещи?

Молодой человек мотнул головой, как телёнок, отгоняющий мух.

— Нисколько.

— Но вы же денег дали? — полуутвердительно сказал Саша.

— Сочтёмся… Когда-нибудь. Сейчас у меня ещё много.

— Вы только разбойникам этого не говорите, — усмехнулся Пушкин.

— Каким разбойникам? — испугался Митя.

— Да хотя бы вот этим, — Александр кивнул головой куда-то в сторону запертой двери в коридор, на другом конце которого были комнаты для стражей крепости.

Гончаров опустил взгляд и ещё больше съёжился в своём уголке.

— Понятно, почему вы здесь, — вдруг заявил он. — Вы не любите власть и не умеете молчать. Но я не слышал, чтоб вы были на Сенатской.

— Я и не был, а вы?

— Оказался, увы, случайно. Пошёл за толпой, из чистого любопытства.

— О как, — хмыкнул Пушкин. — Прямо как мой младший братишка. За компанию со старым моим лицейским приятелем туда попал. Отделался, впрочем, лёгким испугом. А вот приятель тот, — он помолчал, — тоже в эти края теперь ехать должен.

— Я был на Кронверкском валу, когда… — Дмитрий закашлялся, — когда была казнь. Очень много приговорённых, я даже не знаю сколько. Удивительно, что мы никого до сих пор не встретили. Наверное, не все сразу едут. Вместит ли Сибирь столько народу? Обычных преступников, как те, что мы видели, тоже сюда ведут. Разве здесь одни только крепости?

— Расскажите про крепость, — попросил Пушкин тихо. Ему хотелось — хотя и было жутко — узнать и прочувствовать, чего избежал он, но не миновали его друзья.

Митя закрыл лицо руками.

— Самое страшное, — глухо сказал он, — это одиночество. Радуешься звону ключей и редким шагам стражников. Они, конечно, молчат, но зато живые люди. Новостей нет. Книг нет. Лежишь и смотришь в потолок. Насекомые ползают, у них свои дела. Я им, не поверите, завидовал. Имена давал. А дома, давным-давно, кажется, тысячу лет назад, меня так раздражало, что всё время кто-то ходит, чего-то хочет от меня. Пусть бы ходили! И маминька, и отец, и Ваня с Серёжей, и сёстры. Неужели я их никогда больше не увижу?

Гончаров отнял руки от мокрого лица, провёз ладонями по щекам и судорожно вздохнул, приходя в себя.

— Простите, — сказал он, — что я всё это на вас вывалил.

— Pas de problème, — ответил потрясённый Саша, случайно перейдя на французский. — Это вы простите, что затронул эту тему. Не знаю, как выразить своё сочувствие. Пейте чай, Дмитрий, и давайте спать.

Подняли чуть свет. На завтрак выдали по фунту хлеба и по полфунта варёной говядины.

— Это вам на весь день, — предупредил Алиев. — Останавливаться не будем до вечера, да и негде пока.

Деревень вдоль дороги по-прежнему не было, но лес поредел, из лиственных зарослей превратясь в чистый бор с моховой подстилкой вместо травы. Пахло грибами и сыростью. После вечерних откровений юный Гончаров молчал, насупившись. Саша, прикрыв глаза, вдыхал запахи, напоминающие ему детство и прогулки с няней. Когда сквозь грёзы прорвался хруст сухих веток и конский храп, Пушкин не сразу понял, в чём дело. Очнувшись от своих мыслей, он увидел сперва, что Степан Булатович взводит карабин, а возница пытается успокоить и заставить идти вперёд лошадей. Только потом Александр заметил стоящего среди деревьев на задних лапах медведя. Тот прижал уши и поводил носом, принюхиваясь. Передние лапы его были опущены, совсем как руки у человека. Бурая тёмная шерсть лоснилась, зверь выглядел сыто и как будто улыбался, глядя на людей. Но волнение унтер-офицера и кучера, наверняка не понаслышке знающих, с кем имеют дело, свидетельствовало о серьёзности положения. Пушкин сполз на дно телеги и потянул за собой Митю. Тот непонимающе запротестовал было, но, увидев медведя, закрыл рукой рот и подчинился. И вовремя. Лошади, только что, как Гончаров, не желавшие слушаться возницу, вдруг понесли, мотая повозку из стороны в сторону. И тут медведь побежал. Всё произошло в долю секунды — вот он стоял среди сосен, а вот он галопирует по дороге прямо за вихляющей телегой. Саша почти лёг на дно, всё ещё держа Митю за предплечье, когда прогремел выстрел. Пушкин поднял голову. На облучке, выпрямившись во весь рост и балансируя, как в цирке, стоял Степан Алиев с дымящим карабином в руках. Мёртвый медведь остался лежать на земле, расстояние между ними стремительно увеличивалось. Александр вскочил и подал унтер-офицеру руку. Тот принял помощь и, наконец, смог сесть на своё место. Лошади, постепенно успокаиваясь, перешли на шаг.

— Х-х-хорошая была бы шуба, — попытался продемонстрировать хладнокровие Гончаров, возвращаясь на верёвочное сиденье.

— Назад не поедем, — резко бросил Алиев. — Хотя медвежье мясо не было бы лишним. Скажу солдатам из следующего острога, пускай подберут.

— Вы — лучший стрелок, которого я когда-либо видел! — не удержался от комплимента Пушкин. Его впечатлило, на какой риск пошёл унтер-офицер. — И ведь вас могло уронить отдачей!

Степан Булатович пожал плечами:

— Могло. Но попасть на обед косолапому было вернее. К тому же, я с детства стреляю с лошади, дело привычки.

Отлично владеющий как пистолетами, так и навыками верховой езды, Александр не поверил, что это было так уж легко, и проникся к Алиеву уважением.

К счастью, оставшийся путь преодолели без приключений. Днём ехали, ночевали в острогах. Однажды пошёл дождь, совсем осенний — мелкий и нудный. Плащи часа через три дороги промокли, в крепости прохудилась крыша, на полу стояли лужи, и просохнуть во время остановки не было никакой возможности. Митя начал чихать, нос его покраснел и нещадно тёк. Степан Булатович сжалился над ним и на следующую ночь остановился в городе Таре, в гостинице. Конечно, никаких разговоров с посторонними он не допустил, зато у Александра и Дмитрия был тёплый сухой номер с постелями и горячая еда за Митин счёт.

Наутро, после сытного завтрака, выехали снова на восток. У переправы через Иртыш пришлось обождать — на паром, состоящий из двух сцепленных между собой больших плоскодонных лодок, грузили почтовую кибитку. Фельдъегерь и арестант стояли у воды. Чуть поодаль остановились три экипажа, возле которых ожидали две по-столичному одетые дамы с маленькой девочкой лет четырёх.

Алиев спрыгнул с облучка и подошёл к паромщику, видимо, договориться об очерёдности переправы. Фельдъегерь отвлёкся на вновь прибывших. Дама постарше, воспользовавшись этим, махнула арестанту платком, тот ответил воздушным поцелуем и, отвернувшись, полез в лодку.

— Послушайте, — взволнованно сказал Дмитрий. — А я его знаю! Это же Александр Муравьёв. Мы познакомились в Петропавловской крепости!

— И я его знаю, — грустно ответил Пушкин. — Не близко, но встречал среди умных людей. Теперь, думаю, уже можно об этом говорить, дальше Сибири не сошлют, — усмехнулся он.

— Но Александра Николаевича не лишили дворянства, — продолжил рассказывать Гончаров. — Наверное, поэтому едет с родными, — Митя кивнул на дам. — А за вами, — он смутился, но договорил, — никто не поедет следом?

Саша скривился. Женщины его всегда любили. И даже были дети, которые никогда не узнают о нём. Особенно теперь. Зачем им ссыльный отец? Да и ссыльный любовник мало кому нужен. Он ещё раз посмотрел в сторону жены Муравьёва, подивившись её мужеству и самоотверженности.

— Нет, — ответил Пушкин Мите. — За мной — никто.

Ещё десять дней ехали по тайге и болотам. Попадались в пути и деревеньки, но в них ни разу не останавливались. Оставили позади Каинск, затем Колывань, после которой свернули на север, и через пару дней прибыли в пункт назначения — город Томск.

Глава 4. Наведение мостов

Лучше быть последним среди волков,

чем первым среди шакалов.

Чингисхан

Переправляясь через Томь, Александр думал со смесью ужаса и благоговения о мистическом совпадении судеб. Именно в Томске, в мужском монастыре, был почти сто лет назад заключён его прадед, Абрам Ганнибал, арап Петра Великого. Конечно, вряд ли прадеду удалось осмотреть достопримечательности города, так как находился он под строгим наблюдением бдительной стражи. Саша очень сильно надеялся, что ему самому достанется больше свободы, чем предку.

Оказавшись на берегу, снова погрузились в телегу и по размытой недавним дождём плохой дороге, гордо именуемой Московским трактом, поехали вдоль реки. Вскоре появились дома — деревянные избы, чаще одноэтажные, загороженные высокими заборами с плотно подогнанными досками. День был пасмурный, и этот пейзаж тем более навевал уныние. Добрались до притока Томи, неширокой, но судоходной речушки, за которой виднелась довольно обширная базарная площадь с крытыми торговыми рядами. Дорога виляла вслед за притоком, заросшим по берегам густым кустарником, пока через него не обнаружился деревянный мост вполне приличного вида. Свернув налево за мостом, сразу остановились возле розового двухэтажного каменного здания Магистрата, с аркадой в первом этаже портика и колоннадой во втором. Чуть поодаль, у Томи, возвышалась церковь с колокольней того же розового цвета. Справа, на холме, был выстроен бревенчатый острог.

Когда Алиев, оставив конвоируемых в телеге под присмотром извозчика и встретившего их караульного солдата, скрылся под арками, у Пушкина появилось ощущение, будто они снова в Тобольске. Даже закрался страх, что им опять предпишут двигаться дальше на восток. Саша посмотрел на Гончарова. Тот сидел, озираясь, как ребёнок на увеселительной прогулке, хотя его осунувшееся лицо выдавало усталость тяжёлого пути.

— Ну что, Дмитрий Николаевич, с приездом нас! — пошутил Пушкин. — Здесь разойдёмся али вместе будем жить-поживать да добра наживать?

— Это как начальство прикажет, — серьёзно отозвался Гончаров. — Мы теперь люди подневольные.

— Так то оно так, — ответил Александр, — а всё ж мы дворяне! Должны нас уважить!

Возница на облучке громко хмыкнул. Саша замолчал. Долго ждать не пришлось — в проёме аркады показался видный высокий мужчина в белом мундире.

— Пожалуйте к председателю губернского правления, господа! — позвал он. — Касаротов Ерофей Арсеньевич, — представился он, когда Пушкин и Гончаров подошли к дверям. — Городничий Томска и, как я понимаю, ваш, хм, сопровождающий по здешним местам. Сейчас я улажу некоторые вопросы по вашим партионному и статейным спискам в Экспедиции о ссыльных, а вас ждёт Игнатий Иванович.

Городничий обернулся на двери, из которых вышел Алиев. Степан Булатович коротко кивнул своим недавним подопечным, прощаясь:

— Бывайте, удачно вам устроиться на новом месте!

Магистрат и внутри, и снаружи выглядел как обычное петербургское присутственное здание, будто был построен по проекту, спущенному сверху. В большом кабинете первого этажа, куда прибывших поселенцев провёл вежливый чернявый солдат в уже привычной здесь, в Сибири, синей форме, за большим письменным столом, заваленным бумагами, сидел невысокий щуплый мужчина лет сорока пяти. По царившему вокруг председателя беспорядку, разительно выделявшемуся на фоне убранства всего остального пространства комнаты, Саша сразу признал в этом человеке родственную душу.

Глава губернского правления встал, быстро обошёл стол и, не церемонясь, пожал руку сперва Пушкину, потом Гончарову.

— Соколовский, — просто представился он. — Рад знакомству! Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указал на кресла и, дождавшись, пока молодые люди, смущаясь своего запылённого вида, разместятся, сел сам напротив. — Меня зовут Игнатий Иванович, вам называть себя нет нужды, ваши документы я уже видел. Александр Сергеевич, при других обстоятельствах я бы счёл нашу встречу большой честью для себя. Не буду вас томить, расскажу по порядку, с чем вы будете иметь дело. Город наш невелик, полтыщи дворов. Ссыльных много — дворян мало. А уж ссыльных дворян и того меньше, — он хмыкнул. — Жить в черте города вам будет нельзя, определим вас поближе, но за реку. Дом выделим на первое время, потом построите, что хотите. Простите за бестактность, каково ваше финансовое положение? Будут ли родственники присылать содержание?

Несколько ошарашенный говорливостью и напористостью Соколовского, Саша не сразу смог ответить. После неловкой паузы, он сказал:

— Благодарю Вас за заботу, Игнатий Иванович. Боюсь, ни у меня, ни у Дмитрия Николаевича нет столь богатых родственников, чтоб содержать опальных членов семьи. Хотя, возможно, кое-что, какие-либо вещи, они смогут нам послать? — осторожно добавил он.

— Да, разумеется! — сразу понял суть его вопроса Соколовский. — Никакая переписка и пересылка не возбраняется, можете прямо сейчас отправить весточку родным, они, наверное, заждались. Единственное, все письма должны идти через почтовое управление, прошу прощения, для цензуры. Слишком ценные вещи будут отосланы обратно, но деньги — до двух тысяч рублей подъёмных и до тысячи в год на содержание — вы принять сможете. Ежели и правда помощи ждать неоткуда, то губернское правление поставит вас на государственное довольствие, но оно мизерное, особенно по столичным меркам — двести рублей в год за вычетом денег, что вам пришлют.

Это было куда больше, чем ожидал Александр: после этапа, двух недель на сухомятке и ночёвок в острогах, он представлял себе уже полуголодное существование где-то на казённых нарах. Теперь же, после знакомства с председателем правления, жизнь заиграла новыми красками.

— А впрочем, детали вам расскажет Ерофей Арсеньевич, наш городничий. Вы проходите по его ведомству, так что он будет за вами, так сказать, присматривать. Но вы не тушуйтесь, если что-то будет нужно, и не сможете уладить — обращайтесь прямо ко мне. Всё равно вам надо будет в городе появляться раз в месяц, чтобы отметиться и, если нужно, пособие получить, да и почта от нас до столиц и обратно примерно столько и идёт.

— Кстати же о почте, — не утерпел Гончаров. — Вы обещали позволить письмо отправить. Разрешите перо и бумагу?

— Ради Бога! — Соколовский взмахнул рукой в сторону своего стола. — Присаживайтесь, пишите!

Дмитрий встал, аккуратно обошёл завалы документов, присел на краешек стула и, отыскав чистый лист, стал старательно, как лицеист, выводить буквы.

Игнатий Иванович наклонился к Пушкину.

— Александр Сергеевич, у меня к вам вопрос личного свойства. Я поклонник вашего таланта. Простите мне мою слабость, я хоть и лицо государственное, но люблю поэзию. У меня и младший сын пописывает, Дмитрия Николаевича ровесник. Скажите, есть ли продолжение «Евгения Онегина»? Я читал лишь первую главу.

От неожиданного вопроса кровь бросилась в лицо Пушкину вместе с ликованием. Знают, и здесь знают!

— Да ведь больше не публиковалось пока, — будто бы смущённо ответил он. — Вторая глава уже написана, но не издана, и теперь, ввиду сложившихся обстоятельств, возможно, никогда и не будет опубликована, — сказал и сам загрустил Саша. — Но, конечно, как-нибудь позже, в более подходящей обстановке, я вам её прочту, если изволите.

— Разумеется! — воскликнул Соколовский, выдавая в себе настоящего ценителя литературы. — Я изыщу такую возможность.

Подошёл Митя, помахивая подсыхающим письмом.

— Отправите, ваше высокородие? Я адрес подписал вот тут сзади.

— Позволите, я тоже черкану пару строк? — Пушкин встал.

Подойдя к столу, он быстро набросал два коротких послания. Первое — матери и Ольге, больше, конечно, Оле. По существу: жив, здоров, нахожусь в городе Томске, пишите, шлите посылки — обустраиваюсь на новом месте. Денег напрямую просить было неловко. Второе — Прасковье Александровне и, через неё, няне. Нежное, но настолько, чтобы можно было прочесть цензорам. «Не плачьте, родные мои, буду вспоминать о вас в сибирской глуши. За меня не беспокойтесь, всё будет хорошо, берегите себя. Навеки ваш друг, А.»

Ерофей Арсеньевич оказался строгим деловым мужчиной, немногословным, но деятельным. Небольшая хромота — вероятно, последствие старой раны — нисколько не сковывала его. Касаротов лично отвёз своих подопечных на новое место жительства. Для этого пришлось вернуться к парому и по левому берегу Томи проехать расстояние до дальнего края города, который стоял на другой стороне реки. Дальше лежал остров, за которым правый берег скрылся, зато прямо по дороге показалось небольшое селение — Эуштинские Юрты.

Когда в Магистрате вернувшийся городничий произнёс это название, Саша представил себе разноцветные круглые шатры из ковров и жердей, а через центральное отверстие в крышах в небо валит дым от костров, разведённых прямо на земляном полу. На деле никаких юрт в деревне не было, лишь такие же крепкие одноэтажные дома за глухими заборами, как на Московском тракте.

Вечерело. Солнце краем выглянуло из облаков, осветив окрестные луга, берестяные крыши домов, пятнистых коров, возвращающихся с пастбища под присмотром смуглого, большеглазого подпаска в тюбетейке. Поравнявшись с полицейским экипажем, коровы дружно замычали. Дмитрий вздрогнул.

— Это мы теперь будем вроде как оседлые инородцы? — спросил он уныло, имея в виду статус татарского поселения.

— Не совсем так, — уточнил Ерофей Арсеньевич. — Хотя я тоже не очень понимаю, почему вас решили направить именно в Эуштинские Юрты. Но работать вы можете наравне с татарами, коли нужда будет. Вам разрешена любая сельскохозяйственная деятельность — хошь поля засевайте, хошь скотину разводите. Татары больше всего коней любят. Извозом зарабатывают.

Александр слушал и смотрел по сторонам. Вот проехал навстречу всадник, типичный монгол, но в русской рубахе. Приподнял свою тюбетейку, поклонился городничему, не спешиваясь. Прошла от колодца девушка с коромыслом. Статная, в ярком лиловом платье, осанка царственная. Красивая, наверное, но под платком, надвинутым на лицо, не видно. Не поздоровалась, наоборот, отвернулась и скрылась за тяжёлыми воротами. Поодаль от дороги, между домами, мальчишки играли в бабки. Обычные ребятишки, весёлые, шумные. Все, как один, темноволосые, но и цвет кожи, и разрез глаз — разные. Эуштинские Юрты жили обычной жизнью, как любая российская деревня.

Нужный дом отыскался у реки. Внутри незапертой ограды обнаружился большой двор с хозяйственными постройками — вероятно, амбаром, баней, дровянником, курятником — и широкой бревенчатой избой, крашенной в рыжий цвет. Посредине ярким пятном выделялась белая дверь без всякого намёка на крыльцо, а окна было всего два, по одному с каждой стороны, и те маленькие, узкие, почти под крышей.

Касаротов громко постучался.

— Зульфия Халиловна! Гости пожаловали, отпирайте! Жить будете здесь, во второй половине — старушка-хозяйка, — пояснил он вполголоса. — Иногда буду вас посещать сам или присылать кого-нибудь.

В глубине дома послышались шаркающие тяжёлые шаги, болезненно напомнившие Саше нянины, и дверь отворилась. В проёме показалась невысокая полная пожилая женщина в коричневом халате, надетом поверх выцветшего, когда-то красного, платья. Её седые косы были покрыты наспех накинутой белой шалью. Сперва неприязненное, выражение лица старухи сменилось на приветливое, когда, близоруко сощурясь, она разглядела посетителей.

— Добрый вечер, твоё высокоблагородие! — тщательно выговаривая слова, произнесла хозяйка. — Кого на этот раз ты мне привёз, надолго ли?

— Боюсь, теперь надолго, Зульфия Халиловна! — ответствовал городничий. — Видишь ли, это дворяне, присланные из России на поселение. На всю их жизнь, коли ничего не изменится. Прошу, присмотри за ними.

Старая татарка ещё раз смерила взглядом сначала Митю, потом Александра. Пожевала губами. Касаротов терпеливо ждал.

— Проходите, покажу, где тут что, — наконец, сказала хозяйка, но не сдвинулась с места. — Надеюсь, — добавила она после паузы, — на вас не придётся жаловаться.

В общих сенях было темно. Митя Гончаров, чтобы войти в дом, наклонил голову, но, повернув налево в полумраке, всё-таки стукнулся лбом о притолоку двери, которая оказалась ещё ниже входной. Пушкин прошёл, лишь слегка пригнувшись. На этой половине была всего одна комната, зато большая. Посередине располагался невысокий круглый стол, покрытый вязаной салфеткой. Вдоль стен стояли широкие нары, застеленные разноцветными коврами. В окно светили косые лучи заходящего солнца. В воздухе плясали блестящие пылинки, оседая на дощатый пол.

— Нужно будет перво-наперво печь затопить, — сказала хозяйка. — Ночи уже холодные. Умеете?

— Справимся, — уверенно ответил Саша.

Печь была обычная, русская, правда, не традиционно белого, а, как стены дома, рыжего цвета.

— Дрова во дворе, берите готовые, а то темнеет, завтра мне наколете.

Пушкин обернулся на Митю. Тот всё ещё держался за голову и выглядел очень растерянным. Кажется, он не был ранее знаком с деревенской жизнью в полной мере.

— Вот лампа, масло, — указав на полки с утварью, продолжала Зульфия Халиловна. — Постель в сундуках. Располагайтесь, я пока пойду приготовлю ужин, угощу вас сегодня, познакомимся.

— И мне пора, — спохватился городничий. — Вы только свои вещи из экипажа заберите, зря, что ли, их из самой России везли.

Мужчины снова вышли на улицу.

— Весьма признательны вам, Ерофей Арсеньевич, за заботу, — сказал Саша. — Простите великодушно, что даже отблагодарить нечем.

Касаротов усмехнулся.

— Не доставляйте мне неприятностей, и на том спасибо. Это моя служба. Счастливо оставаться.

Он сел в экипаж, подождал, пока Пушкин отвяжет и снимет дорожный ящик, и крикнул кучеру:

— Трогай!

А Александр с Дмитрием понесли багаж в дом, удивляясь свалившейся на них свободе после целого месяца беспрерывного надзора.

Когда Саша с Митиной помощью наконец растопил печь, уже совсем стемнело. Зажгли лампу. Александр открыл свой ящик и заглянул внутрь в задумчивости. В Магистрате городничий лишь мельком осмотрел содержимое и, видимо, не заметив ничего запрещённого, вопросов не задавал. Гончаров подошёл полюбопытствовать:

— Можно узнать, что вы привезли в эту глушь?

«На что я потратил деньги в Тобольске?» — явственно звучало подтекстом.

— Ого, целых две Библии! А мне ни одной не позволили взять. Дадите почитать?

Пушкин не сдержал смешка.

— Я потом вам всё покажу, — пообещал он. — Сейчас меня волнует вопрос: в чём идти на ужин? Чувствую себя ужасно грязным! — пожаловался Александр, почёсывая отросшую щетину, которую уже даже можно было назвать бородой. Опустившись на пол, он покопался в ящике и достал несессер с бритвенными принадлежностями.

В это время в дверь негромко постучали.

— Молодые люди! — раздался голос хозяйки. — Баню я вам истопила, и ужин готов.

Дмитрий распахнул дверь.

— Спасибо вам огромное! Мы сию минуту идём!

— Я вам там ещё одёжу положила, в бане. Не будете же вы в этом ходить. — Она кивнула на засаленный, а когда-то нарядный костюм Гончарова.

— О, хм, да, вы правы, — смутился Митя, оглядев себя.

— Как всё замечательно складывается! — сказал Пушкин, поднимаясь с колен. — Будем страдать в ссылке со всеми удобствами!

Зульфия Халиловна угощала наваристой шурпой с лепёшками, вкуснейшим чаем с халвой. Новые постояльцы ели и нахваливали.

— Ну, теперь давайте знакомиться! — сказала хозяйка, наливая по второй чашке чая.

Саша расслабленно подумал, что в какой-то момент их должны съесть: старая татарка действовала по всем правилам русских сказок: в баньке попарь, накорми, напои — как Баба Яга. А может, это всеобщий закон гостеприимства. Выбритый, вымытый, в простой льняной рубахе и штанах, он чувствовал себя почти как дома.

Зульфия Халиловна расспрашивала дотошно, как родная мамушка. И вопросы её интересовали те, что обычно заботят старух. Сколько лет, чем зарабатываешь на жизнь, кто родители, женат ли?

Гончаров до ареста служил в Государственной коллегии иностранных дел, правда, недолго — он закончил университет всего за полгода до того. Услышав от Пушкина про работу сочинителем, Зульфия Халиловна скептически поджала губы, но предложила познакомить с муллой — самым образованным здесь, в Эуштинских Юртах, человеком. Саша радостно согласился, новые люди были ему любопытны. С игуменом Ионой в Михайловском Пушкин общался часто, а вот с муллой водить дружбу не доводилось.

Поблагодарив за вкусный ужин, Александр и Дмитрий вернулись к себе и, рухнув на нары, заснули без сновидений.

Знакомство с муллой состоялось только через несколько дней. До того бывшие столичные жители осваивались с деревенским бытом. В Эуштинских Юртах была лавка, куда завозили хлеб, крупы, масло и другие товары из города. Делалось это на случай буйства стихии и невозможности перебраться через реку. Местные жители могли купить там необходимое, но для ссыльных поселенцев продукты предоставлялись бесплатно в размере солдатского пайка. Зульфия Халиловна рассказала об этом за завтраком, как бы намекая, что её гостеприимство не безгранично.

В этот же день, не желая затруднять хозяйку, Александр и Дмитрий решили перейти на свой стол. Первое приготовление пищи закончилось провалом — ячневая каша прилипла к днищу кастрюли и отдавала горелым. Пришлось обедать хлебом и сыром, взятыми в лавке, куда с утра ходил Гончаров за пайком.

После обеда рубили дрова.

— Болезни от сидячего образа жизни нам здесь не грозят! — запыхавшись, проговорил Митя и вытер пот со лба.

От курятника за работой наблюдала хозяйка.

— Эх, опять баню топить. И рубахи стирать, — критически оглядел себя и товарища Пушкин. — Зульфия Халиловна, покажите, где у вас тазы для белья?

— А, там, — неопределённо взмахнула рукой хозяйка. — Оставьте в бане. Не мужская это работа. И на ужин приходите, самсы нажарю.

— Отказываться от гостеприимства, тем более, восточного — большой грех, — объяснял Пушкин Мите, перебирая вещи. Достав миниатюрный ножик из несессера, он начал вспарывать подкладку жилета. — Скажите, любезный друг, а сколько у вас денег? Не сочтите за бестактность, но бюджет у нас теперь общий на долгие годы, надо как-то счесть капиталы.

Гончаров покраснел так, что было видно даже в полумраке комнаты.

— Я не знаю. А впрочем, посмотрите сами.

Он встал и, достав свой жилет, протянул его Пушкину:

— Вероятно, нужно искать в том же месте, что и у вас.

Саша как раз закончил добывать любовно зашитые няней банкноты и, вытащив их, принялся вспарывать Митин туалет.

— Ого, — присвистнул он, увидев край белых, с тиснением, ассигнаций. — Да вы богач, милый мой.

Пушкин быстро пересчитал обе стопки.

— Одинаково! — воскликнул он. — По сорок бумажек. Только малость: у меня пятирублёвые, а у вас — двадцатипяти. Значит, вы ровно в пять раз меня богаче.

— Извините, у меня ещё осталось в кармане рубля три.

— И у меня… — Александр сунул руку в жилетный карман. — А, нет, всего сорок восемь копеек.

Гончаров и сам выглядел удивлённым при виде такого количества денег.

— На самом деле, — помедлив, сказал он, — я даже не знаю, откуда у моих родных такая сумма. Мы никогда, — Митя кашлянул, — никогда на моей памяти не были богаты. Надеюсь, это не последние их деньги, — он задумался. — Хотя, быть может, дед помог. Или Екатерина Ивановна.

— Екатерина Ивановна? — Пушкин изобразил вежливый интерес.

— Да, Загряжская, сестра моей матери и фрейлина её величества. То есть, — поправился он, — супруги покойного императора Александра Первого.

— Покойной супруги покойного императора, — задумчиво повторил Саша. — Дай бог, вашей тётке хватит сметливости остаться при дворе, тогда вы сможете не беспокоиться о благосостоянии своей семьи. Может, вас и здесь не позабудут в своей щедрости. Я вот что подумал, — сменил он тему, заговорив быстрее и оживлённее. — Давайте не будем больше мучиться с этим, — Пушкин мотнул головой в сторону печки, — а попросим нашу любезную хозяйку за умеренную плату кормить нас завтраками, обедами и ужинами. Рублей, скажем, за двадцать в месяц? Да ещё продукты из наших пайков. Ну правда, не мужское же это дело! Бюджет наш пока позволяет, а там что-нибудь придумаем.

Голодный после физической работы и целого дня на сухомятке Дмитрий охотно согласился.

Выделив часть денег на текущие расходы, Александр запрятал оставшиеся сбережения обратно в одежду, которую убрал в сундук.

Не откладывая, после сытного ужина, за чаем Пушкин завёл разговор с хозяйкой.

— У меня к вам деловое предложение, уважаемая… Как это сказать по-татарски? Зульфия Халиловна! — взмолился Пушкин, пытаясь подобрать слова.

— Можно сказать — Зульфия аби, — заинтересованно подсказала старая татарка. — Это значит — «бабушка», родных-то внуков у меня нет.

— Зульфия аби! Мы будем счастливы заменить вам внуков! — заулыбался Саша. — Будем дрова рубить, воду носить. А вы нам — кашу варить! — Увидев недоумение на лице женщины, он объяснил проще: — Вы не могли бы готовить нам за плату?

Старуха хмыкнула.

— Вы так богаты?

— Ну что вы, — потупил взгляд Пушкин, — конечно, нет. Но двадцать рублей в месяц и все положенные нам продукты мы готовы вам отдавать!

Зульфия Халиловна молча встала, долила всем чаю, добавила медовых баурсаков в миску. Тяжело опустившись на лавку, она наконец ответила:

— Ну что ж, добро!

В мечети было светло — белые стены отражали солнечные лучи, в изобилии проникавшие через высокие окна. После полумрака дома Зульфии аби Пушкину показалось, что он почти в России. Но нет, красный полосатый ковёр щекотал ворсом босые ноги, напоминая о восточных традициях. Старый, весь будто высохший, седобородый мулла в жёлтом халате с золотой тесьмой и чалме попросил гостей разуться перед входом в священное место, а также вымыть лицо и руки в умывальнике на дворе. Входить в мечеть следовало с правой ноги, об этом шепнула Зульфия аби. Встретив гостей у двери, мулла вернулся внутрь и сейчас отсутствовал, что давало возможность осмотреться. Саша поднял голову к свету. На белом полукруглом потолке были начертаны арабские письмена. Больше никаких изображений — ни на стенах, ни в нише, заменяющей алтарь. На низком столике лежала стопка книг, заглавие верхней Пушкин угадал, не приглядываясь. Разумеется, это был Коран.

— Прошу прощения, что отлучился, — неожиданно раздался голос муллы. — Распустил ребятишек из медресе по домам.

Старый священнослужитель так бесшумно вошёл в боковую дверь, что при звуке его голоса Гончаров вздрогнул.

— Ас-саляму алейкум, Ахмедулла хазрат, исянмесез! — снова поприветствовала муллу Зульфия Халиловна с лёгким поклоном.

— Ва-аляйкуму с-салям! Рахим итегез! — ответил тот. — Добро пожаловать! Ведь ваши гости, Зульфия апа, не знают татарского?

— Здравствуйте! — почти хором сказали Александр и Дмитрий. — Не знаем.

— Но нам очень интересно! — добавил Пушкин, действительно ощущая почти детское любопытство. Как человеку увлекающемуся, ему был свойственен азарт познания нового, которому он мог отдаться в любой ситуации.

— Да, поэтому я их и привела, Ахмедулла хазрат, — безропотно переходя на русский, продолжила Зульфия Халиловна. — Господин Пушкин — сочинитель, книгами интересуется. Господин Гончаров тоже очень образованный человек, несмотря на молодость. А это наш уважаемый имам — Ахмедулла хазрат.

— Рад знакомству! — Старый мулла и впрямь выглядел довольным. — Давайте пройдём в медресе, побеседуем!

— Беседуйте на здоровье, — сказала Зульфия Халиловна, — а я пойду. Не буду мешать вашим умным мужским речам.

— Заходи в другой раз ещё, Зульфия апа! — ласково сказал мулла, провожая её до двери. — А мы пока с молодыми людьми поговорим.

В медресе, в отличие от Лицея и любых других, привычных европейскому глазу, учебных заведений, не было ни столов, ни парт, лишь низкий столик для учителя и на стенах — полки с книгами. На полу лежал пушистый яркий ковёр с растительным орнаментом.

— Садитесь, пожалуйста! — пригласил Ахмедулла хазрат, указывая раскрытой ладонью прямо на пол. Сам же он, отвернувшись, откуда-то ловко достал тарелку со сладостями и пиалы с горячим чаем, которые тут же вручил гостям, ёрзающим по ковру в попытке устроиться поудобнее. — Угощайтесь!

Выждав, пока молодые люди отведают лакомства, старый мулла приступил к расспросам.

— Уважаемая Зульфия апа говорила мне, что вы прибыли к нам из России. Давно ли?

— Дней пять тому, — ответил Пушкин. — То есть, здесь живём столько, а добирались месяц.

— А из каких краёв сами будете? Наверное, из столицы?

— Я из Москвы, — хрипло ответил Митя.

— Я, в общем-то, последние два года прожил в Псковской губернии, а до того — четыре года на юге. Одесса, Кишинёв… — Саша подумал о море, до которого теперь было много сотен вёрст.

— Я тоже с юга, с Поволжья, — задумчиво сказал старец. — Лет сорок Каспия не видел, — добавил он, будто прочитав мысли.

— Так вы не местный! — удивился Гончаров.

— Выходит, так, — развёл руками мулла. — Но расскажите о себе! За какие грехи император Николай, да будет доволен им Аллах, отправил вас сюда?

— Это долгая история, — замялся Александр, не желая лгать. — Боюсь, имело место недоразумение, связанное с восстанием, что произошло в декабре прошлого года.

— Но вы же не душегубцы? — прищурился Ахмедулла хазрат.

— Что вы, упаси Боже! — вскричал Митя и даже поднял ко лбу собранную в щепоть кисть для креста, но под пристальным взглядом муллы опомнился и только повторил уже тише: — Нет, конечно, нет.

— Тогда мой дом и моё сердце открыты для вас! — сказал старик. — Кажется, вас интересует литература? Здесь я храню в основном учебные книги, — он указал на полки, — но и они могут заинтересовать вдумчивого читателя.

— А на каком языке эти книги? — спросил Александр, вставая.

— Я понимаю ваш вопрос, да, в основном на татарском, но есть букварь для детей, если пожелаете. Или вот Коран на русском языке.

— В переводе Верёвкина? Да, да, я читал, — рассеянно бросил Пушкин, перебирая корешки. — А впрочем, Дмитрий хотел ознакомиться, мы возьмём, если позволите.

Гончаров обжёг Сашу протестующим взглядом, но тот сделал вид, будто ничего не заметил.

Домой — Пушкин намерено приучал себя называть избу Зульфии аби домом — возвращались с грузом книг. Саша всё-таки взял переводной Коран, татарский букварь с картинками для малышей и найденный там же, в детских книжках, один из томов «Тысячи и одной ночи», неожиданно на французском языке.

— Вы читаете на французском? — изумился Пушкин.

Ахмедулла хазрат будто бы смутился:

— В юности я хорошо знал этот язык, а теперь вот сказки ребятишкам пересказываю, как умею.

Насчёт Корана Митя возмущался всю дорогу:

— Мы в храме ещё ни разу здесь не были! Я Библию не открывал почти год! А вы мне эту мусульманскую ересь подсовываете!

— Спокойнее, мой друг, — улыбался Александр, — это же для общего образования полезно. Нам с вами с этими, как вы выразились, еретиками, ещё жить и жить. Надо понимать, как они мыслят.

В доме, после ужина, Гончаров продолжил изливать свои страдания.

— Моя маминька — очень набожная женщина. И нам, всем своим детям, она привила веру в Бога и хорошее воспитание!

— Да, я слышал, как вы молитесь каждый вечер, — нетерпеливо перебил его Пушкин.

— Я молюсь! — горячо воскликнул Дмитрий. — А вот вы ни разу Библию не доставали! Хотя их у вас две, — добавил он обиженно.

Александр расхохотался.

— Ну давайте я вам покажу свои священные книги, и покончим с этим, — сказал он наконец, утирая слёзы. — Вы ведь не побежите жаловаться на меня городничему? Мы с вами в одной лодке, помните это.

Пушкин открыл свой дорожный ящик и достал сперва подарок Зизи.

— Хм, действительно, несколько страниц оригинала здесь сохранилось. Но листаем дальше.

— Walter Scott. Quentin Durward, — прочёл Митя вслух латинские буквы на титульном листе. — Что это?

— Английский роман. Должно быть, увлекательный, хотя именно этого я ещё не читал.

На лице Гончарова отразилось недоумение, смешанное с брезгливостью, будто меж страниц увидел засохшего таракана.

— А другая? — спросил он уже почти робко, указывая на огромную книгу-шкатулку.

— Другая ещё увлекательнее, заверяю вас! Всё ещё желаете посмотреть? — уточнил Саша, с интересом наблюдая за Дмитрием.

Митя кивнул, и Пушкин, достав из-под обивки ящика ключик, открыл свою Bible.

Гончаров охнул, закрыв рот руками.

— Опасный вы человек, Александр Сергеевич! — проговорил он медленно.

Пушкин хмыкнул, пряча пистолеты обратно в шкатулку, а затем — в ящик.

— А вдруг пригодятся! Не проповеди же читать нахалам. Ну, не сердитесь, Дмитрий, — добавил он, увидев несчастное лицо Гончарова. — Давайте завтра же попробуем выбраться в город и добыть для вас Библию, раз это так важно.

Глава 5. Знакомство с городом

…Город словно приподнимался на цыпочках,

протягивая к солнцу зелёные ветви своих молодых скверов,

бульваров и садов. И тогда пропадало ощущение

размеренной серости и нелепости

существования города, и город улыбался.

В. Колупаев «Город мой»

За завтраком Дмитрий первый начал разговор с Зульфиёй Халиловной.

— А скажите, любезная Зульфия аби, можно ли нам как-то в город попасть?

— В город? Что-то случилось или так, любопытно посмотреть? — подняла на него взгляд хозяйка.

— Прикупить кое-что надо, — ушёл от прямого ответа Митя.

— Ну, коли надо… — задумчиво протянула татарка. — Можно спросить повозку с лошадью в крайнем доме. Там живёт Ильнури Чагатаевич, он извозом промышляет.

Ильнури Чагатаевич оказался невысоким молодым человеком лет двадцати, с обветренным загорелым лицом и большими карими глазами. Он сразу откликнулся на просьбу.

— В город? С удовольствием! Если хорошо заплатите — то с большим удовольствием! День добрый, что ж не съездить.

Базарные ряды располагались рядом с Магистратом, и Александр слегка насторожился, когда телега проезжала мимо. Он пока до конца не понял, какая степень свободы им позволительна. Жить в городе нельзя, а бывать? Было сложно принимать условия новой ссылки, когда уже сменил их несколько. «Так и не пожил свободным человеком, — с грустью подумал он. — Хотя, кто в России свободен? Даже император, будь он неладен, скован условностями».

Ильнури остановил свою гнедую около собора, который назывался Богоявленским. Чуть в стороне, возле притока, зовущегося Ушайкой, галдел базар.

— Надолго вы здесь? — спросил молодой возница.

— Я думаю… — Пушкин огляделся. — Мы подойдём в это же место часа через три. Скажем, — он посмотрел на небо, прищурясь, — когда солнце свернёт к закату.

Александр легко спрыгнул с телеги и, покачивая тростью из стороны в сторону, спросил Гончарова:

— Куда сперва?

Дмитрий, спустившийся аккуратно, чтобы не испачкать выстиранный сюртук и светлые брюки, уверенно кивнул на собор.

— Удачных покупок, уважаемые! — крикнул им вслед Ильнури.

Митя, не оглядываясь, двинулся к вратам храма. Пушкин помахал вознице и быстро догнал Гончарова.

— А как же Библия? — спросил он, указывая на вывеску справа от входа во двор: «Церковная лавка».

— Потом, потом, — нетерпеливо ответил Дмитрий, перекрестился на Спаса над дверьми и, склонив голову, вошёл внутрь. Александр, пожав плечами, последовал за ним.

Богоявленский собор вовсе не выглядел церквушкой в глуши. Его внутреннее убранство по-российски изобиловало золотом и яркими библейскими сюжетами в росписи сводчатого потолка. Гончаров, как истовый грешник, опустился на колени и молитвенно сложил ладони. Пушкин же просто ждал, разглядывая прихожан. Конечно же, Саша был крещён в детстве, бывал в церкви на службах и просто так, по зову сердца, но сейчас его отношение к богу перекликалось с отношением к императору. Вроде бы нужно быть покорным и смиренным, испытывать любовь и благодарность, но дух противился, жаждал другого, запретного. «Внутри я всегда свободен! — шептал мятежный дух. — Где бы я ни был, в мечети или в соборе, в Сибири или на Кавказе — никто не имеет надо мной настоящей власти». За эти крамольные мысли свечи не угасли в соборе и не упали на голову Александру, как можно было бы ожидать. И даже солнце по-прежнему весело играло в витражах, бросая цветные блики на пол и людей. Люди, надо сказать, были совершенно обычными. Среди прихожан наблюдались как простолюдинки, в бесформенных юбках в пол и платках, скрывающих косы, так и явно знатные или, по крайней мере, богатые дамы, в вуалях и платьях моды пятилетней, а то и более, давности. Мужчин, по причине, вероятно, буднего дня, в церкви практически не было. Саше захотелось сделать что-нибудь неприличное, скажем, уронить на паркет трость, чтобы привлечь внимание, например, вон той блондинки в голубом чепце, чьи кудри так мило струятся по шёлку до её стройной талии. Но Гончаров уже закончил свои молитвы и подошёл к Александру. На его щеках подсыхали дорожки неподдельных слёз.

— Не отвлекаю вас? — спросил он.

— Нет, всё в порядке. — Саша досадливо покосился на блондинку, но решил, что место и время неподходящи для знакомства. — Пойдёмте в лавку.

В церковной лавке было тесно и темновато. Митя спросил Библию, старушка в серой шерстяной кофте и платке, завязанном, как у монахини, молча положила на прилавок три книги на выбор — красивое подарочное издание с золотым тиснением по коже и два обычных, различающихся только качеством бумаги. Дмитрий подумал и выбрал самую дешёвую. Пушкин оплатил своими деньгами, чтобы не разменивать здесь крупные ассигнации Гончарова.

После полумрака лавки на улице пришлось зажмуриться от солнца, бьющего прямо в лицо. Однако, лучи его уже не грели, и Саша поёжился на ветру. Дорожный сюртук казался хорош в прохладные летние ночи, но сентябрьским утром в Сибири тепла было явно недостаточно.

— Дмитрий, — сказал Пушкин задумчиво, — а ведь у вас тоже нет с собой верхней одежды. И обуви на холода нет. Пожалуй, придётся нам раскошелиться на новый гардероб.

— Возможно, у Зульфии Халиловны найдётся для нас что-нибудь? — неуверенно ответил Гончаров.

— И вы готовы выезжать в город в татарской душегрейке и валенках? — усмехнулся Александр. — Увольте, но я хочу присмотреть себе нечто поприличнее. Обратите внимание, какие основательные торговые ряды! Наверное, здесь обретаются лучшие купцы города.

Гостиный двор, каменное здание с аркадой для разгрузки товара и магазинами во внутренних помещениях, действительно выглядел солидно. Если верить многочисленным вывескам, в нём продавалось всё — от сахара и муки до галантереи и шляп. После недолгих блужданий нашли и отдел с мехами.

Пушкин уже положил глаз на дублёный тулуп и тёплый осенний плащ. Но тут от дальней стены его окликнул Гончаров.

— Александр Сергеевич! Взгляните сюда!

Митя заворожённо застыл перед огромной, на его рост, шубой из бурого, очень плотного меха. Пушкин подошёл поближе и запустил свои тонкие пальцы в густой подшёрсток. Ладоням сразу стало жарко.

— Это с какого зверя шуба? — спросил Александр подбежавшего торговца.

— Это медведь-батюшка, милостивые государи. Желаете примерить? Будете одеты, как хозяин тайги!

— Пожалуй, да, желаю! — задумчиво произнес Пушкин и под завистливым взглядом Дмитрия всунул руки в рукава поданного купцом наряда.

Пальцы не нашли выхода, да и подол остался лежать на полу. Но тяжесть меха, пахнувшего лесным зверем, успокаивала. Хотелось свернуться калачиком под шубой и заснуть до весны, позабыв все свои неприятности. С сожалением Саша скинул меха.

— Попробуйте вы, — бросил он Гончарову и вернулся к тулупу.

В медвежьей шубе Дмитрий выглядел, как боярин позапрошлого века, только бороды не хватало.

— Сколько просите за неё? — неуверенно сказал Митя.

— За двести рублей отдам, дешевле не найдёте! — ответил торговец. — Шуба самолучшая, в наши морозы да в санях — любо-дорого будет на вас посмотреть!

Пушкин присвистнул. Дмитрий со вздохом выпростался из одеяния и отдал меха на руки владельцу.

В итоге, после долгого и отчаянного торга, купили Гончарову чёрную бекешу с овчинным воротником, в которой он стал ещё больше похож на лицеиста, а Александр взял себе рыжее приталенное пальто на беличьем меху и такую же шапку.

— С ума сойти, это ж мы так по миру пойдём! — сокрушался Дмитрий, выйдя из лавки на воздух. — Двести рублей только на зимнюю одежду!

— Это мы ещё дёшево отделались. Как думаете, есть надежда на материальную помощь от родных?

— Думаю, нет, — засопел Митя. — А у вас?

— Уверен, что нет. Ничего, выкрутимся.

Торговец мехами обещал упаковать и прислать товар через час к Богоявленскому собору. В кошельке у Пушкина ещё осталось несколько рублей из тех, что взяли с собой.

— Ну что, погуляем по городу? Только, пожалуй, сперва нужно чем-нибудь перекусить.

В лавках Гостиного Двора еды не продавали. Пришлось пройти дальше, к Ушайке, на толкучий рынок. Там торговали прямо с подвод чем придётся: глиняными горшками, пушистыми шалями, деревянными игрушками, вареньями, соленьями и, наконец, пирогами. Гончаров кинулся на запах и, под говор пышной дамы в цветастом платке, выбрал себе пару больших расстегаев. Саша последовал его примеру. Торговка, не спрашивая, тут же наполнила им две кружки пенным квасом, не забыв, впрочем, включить их в стоимость. Утолив голод прямо у борта телеги, Пушкин переместился к выставленным банкам со свежим вареньем, пристально изучая их содержимое.

— Не знал, что вы — сластёна, — улыбнулся подошедший Дмитрий, обтряхивая крошки с шейного платка.

— Ну я бы прямо так не выразился, — пожал плечами Александр, — но соскучился, знаете ли, по фруктам. Здесь их, я думаю, не найти — климат не тот, но ягоды в лесу должны быть.

— Есть ягоды, а то ж! — услышал их разговор долговязый подросток-возница. Он гладил лошадь по светлой, как и его собственные волосы, гриве. — Малина, черника, земляника. Вот ещё здесь у меня черёмуха, прошлогодняя рябина. Брусники мать насобирала, но ещё не насушила, на той неделе подвезу.

— А крыжовенное варенье имеется? — заинтересовался Пушкин.

— Нет, такой ягоды не знаю, — развёл руками паренёк.

— Эх, жаль, — вздохнул Саша. — Ну, давай малинового.

Осенний день был чудесный. В высоком ярко-синем небе плыло солнце, одаряя светом желтеющий пейзаж. Земля под ногами была сухой и утоптанной, по обочинам трава ещё не пожухла и даже пестрела кое-где неожиданными в сентябре одуванчиками. Река, вернее, обе реки — Томь и впадающая в неё Ушайка — несли свои сверкающие воды в обрамлении зарослей тальника и осоки. Вдоль берега Томи, мимо рынка и Гостиного Двора, мимо слегка покосившегося из-за размытого фундамента двухэтажного Биржевого корпуса, минуя Богоявленский собор, Александр с Дмитрием степенной походкой свободных путешественников направились к жилому кварталу. Пушкин помахивал плетёной сеточкой с горшочком варенья, другой рукой едва опираясь на трость, Гончаров же шёл налегке.

— А сколько лет Томску, не знаете? — спросил Митя, подразумевая тёмный цвет дерева и изношенность камня строений.

— Да третья сотня уж, не молоденький. И, кстати, сразу строился городом, а не вырос из деревни, как многие, — ответил Александр. — Говорят, хороший был бы центр губернии, перспективный, если бы не чиновники.

— Кто говорит? — удивился Дмитрий.

— Да Сперанский, Михаил Михайлович, — рассмеялся Пушкин. — И даже отца моего лицейского товарища грозился повесить — тот служил здесь губернатором.

— И чем дело кончилось? — заинтересовался Гончаров.

— Сам же и защищал его в суде. Сняли с должности — и только. Дружили они. Кстати, о чиновниках. Вроде бы, любезный Игнатий Иванович нам благоволит. Надо бы наведаться к нему в Магистрат.

Митя испуганно посмотрел на Пушкина.

— Давайте не в этот раз. Когда нам было велено прийти, через месяц?

— Ну, как вам угодно, — пожал плечами Александр. — Через месяц — так через месяц. Я-то надеюсь побыстрее выбраться из этой дыры, а для этого надо стать ближе к верхам.

— Выбраться? — не понял Дмитрий. Он оплакал свою участь ещё в Петропавловской крепости и ни на какое освобождение не рассчитывал.

— Ну пусть не выбраться, но, в любом случае, подняться. Моё призвание, моя судьба — нести людям свет и глаголом жечь сердца людей, а как это делать отсюда? Мне нужно публиковаться! — воскликнул Пушкин сердито, и на голос обернулись случайные прохожие.

— Ну, может, это как-то устроится, — сказал Митя успокаивающе. — Может быть, разрешат пересылать ваши стихи в Петербург или Москву. Я бы сёстрам отправил что-нибудь из нового. И вы вашим родным попробуйте или друзьям, я не знаю.

Поэт только молча засопел. Некоторое время шли в тишине. Слева по обмелевшему руслу под обрывом текла река, справа от узкой набережной стояли дома. Деревянные, обшитые тёсом, с высокими монументальными подклетами и двускатными зелёными крышами, они будто готовились отражать осеннюю непогоду и шторма, но Томь текла неспешно, и ласково светило солнце. Через пару кварталов Пушкин снова заговорил, уже миролюбивее.

— Посмотрите, какой премилый дом с мезонином и синими резными наличниками. Почему бы нам не жить в таком? Тогда б мы сами могли принимать гостей. Интересно, кто тут обитает?

Чтобы узнать это, пришлось свернуть с набережной в переулок, куда выходили парадные двери.

— Доходный дом! — прочёл Гончаров надпись. — Но вы лучше взгляните, какая там церковь! Зайдём?

Действительно, напротив возвышался ещё один храм, каменный, с колокольней и фигурными тройными воротами.

— В следующий раз, — отмахнулся Александр. — А то наш любезный Ильнури уедет в Эуштинские Юрты один.

Пройдя мимо церковной ограды, они повернули в обратный путь к Базарной площади уже по улице Духовской, о чём свидетельствовала табличка ближайшего дома. Здание почти напротив земли Богоявленского собора оказалось Губернским правлением. Меньше Магистрата, оно не привлекало бы внимания, если б не вывеска над входом. Как раз когда Пушкин читал надпись, из дверей стремительно вышел невысокий щуплый брюнет в простом синем сюртуке. Жестикулируя и резко что-то вполголоса выговаривая своему спутнику, полному, почтительно склонившему голову седому господину, он стремительным шагом пересёк улицу и скрылся в одноэтажном каменном доме с подклетом. Полный господин остался снаружи. Почесав затылок, он перекрестился и, обгоняя Пушкина с Гончаровым, пошёл в сторону церкви.

— Ни огня, ни меча, только Петра Козьмича, — услышал Александр раздражённое бормотание поравнявшегося с ними толстяка. — Слава Богу, он редкий гость здесь.

— Петра Козьмича? Вы знаете, кто это? — спросил Митя тихо.

Память услужливо подбросила Саше ответ.

— Фролов, если я правильно понимаю. Губернатор приехал с ревизией. Давайте-ка убираться отсюда, пока никто не поинтересовался целью нашего променада.

Дмитрий с видимым облегчением согласился, и они поспешили на условленное место. Ильнури уже ждал их, хотя время ещё не подошло. Тут же стоял мальчик от торговца шубами с двумя объёмными баулами. Загрузив покупки и оделив посыльного чаевыми, поехали к парому. Возница был чем-то доволен и всё время шутил.

Удалившись от центра города на приличное расстояние, повеселели и Саша с Митей. Солнце по-полуденному пригревало, а Ильнури Чагатаевич оказался приятным собеседником. Гончаров даже пересел к нему на облучок, чтоб было удобнее разговаривать. Высаживая их около дома Зульфии аби, молодой татарин сказал:

— Хорошие вы люди, дуслар* (друзья)! Эх, было б лето, я б позвал вас в поля, показать наши пастбища, наших прекрасных лошадей! Заходите к нам в гости, отец и братья тоже будут рады!

Гончаров обещал, а Пушкин только потрепал чёлку гнедой Матурат.

Наступили дождливые однообразные дни. Товарищи по несчастью по очереди кололи дрова и носили воду с колодца. Зульфия аби не только вкусно кормила их, но и подыскала ещё пару комплектов одежды на осеннюю погоду — стежённые кафтаны и татарские шапки. После ужина старушка часто рассказывала истории из жизни и народные сказки. Каждый день топили баню. Саша с детства любил горячий пар и запах мокрого дерева. Здесь пахло лиственницей и сосной. Самое сложное в бане было — не заснуть прямо на полке.

Первое время простая деревенская жизнь приносила Александру радость. Но уже через пару недель ему отчаянно захотелось напиться до беспамятства. Как он скучал по няне и её наливкам! Поселение у татар начало казаться изощрённым видом наказания: ни алкоголя, ни женского внимания — а ведь этого Пушкин не был лишён даже в ссылках на Кавказе и в Михайловском. Он вспоминал Осиповых и Анну, которые скрашивали его одиночество в родительском имении; думал об Элизе Воронцовой с лёгким чувством вины и незавершённости; Калипсо, Амалия, Каролина тревожили его мысли страстными грёзами. Стихи не шли. Александр часто за полночь зажигал лампу и, под сонное сопение Мити, пытался сосредоточиться над листом бумаги, но из-под пера выходили лишь профили милых дам и очертания скалистых гор с барашками прибоя.

Однажды ночью Александр заметил, что Гончаров смотрит на него со своей лавки.

— Не спится? — буркнул он, сердясь на свидетеля своих творческих мук.

— А вы пишете, да? — шёпотом спросил Митя.

Пушкин в сердцах бросил перо, расплескав чернила веером брызг по листу.

— К чёрту! — воскликнул он. — А что, Дмитрий, раз вы не спите, может, в штосс срежемся?

— У меня нечем, — сказал Гончаров, спуская босые ноги на пол.

— Ну пару колод я найду, пожалуй, — Александр кинулся к сундуку. — Держите, — он протянул нераспечатанные карты Мите.

Тот взял лежащий на столе перочинный нож и аккуратно вскрыл упаковку. Саша поддел свою колоду длинным ногтем мизинца, ловко разрезая бумагу.

— А что ставить будем? — спросил Дмитрий, зевнув в кулак. — Я плохо играю. Маминька никогда нам не разрешала.

— Давайте хоть по копейке! — Пушкин смахнул бумаги прямо на пол и вывернул свой кошелёк с мелочью. Монетки поскакали по столу. Саша разделил их не глядя на две приблизительно равные кучки. Монеткой же определили банкомёта, Пушкину выпал «орёл» — метать.

Митя играл неуверенно, путая термины, но ему везло. Через час большая часть копеек перекочевала на его сторону стола.

— Глупо играть на общие деньги, — Пушкин кинул карты на стол. — Никакого азарта.

Дмитрий пересчитал свои монетки, подумал и со вздохом сгрёб все в одну кучу.

— Вы правы. Давайте спать.

В конце сентября снова выглянуло пронзительное яркое солнце, осветило осенний лес, заиграло в воде протоки. По утрам уже подмораживало, иней хрустел под ногами, пожухлая трава превращалась в льдинки. Холодный ветер с реки шелестел ветвями деревьев — ни одного зелёного листа, только золото и багрянец. Тёмная, в черноту, зелень оставалась лишь на соснах и кедрах, растущих в этих краях в изобилии. Днём припекало — это «бабье лето» вступило в свои права, короткое, на неделю-две, как отдых перед грядущими лютыми морозами сибирской зимы.

Пушкин немного повеселел, он любил именно такую, сухую осень. В поисках уединения и вдохновения Саша уходил гулять по окрестным лесам и часто бродил целый день, возвращаясь лишь к ужину. Ему нравился сибирский сосновый лес — чистый и светлый, где под ногами вместо привычной травы проминался мох, покрытый хвоей, а воздух, казалось, звенел от свежести. Проза жизни в его голове начала, наконец, складываться в строки и строфы.

В одно студёное, ясное утро, предвещающее хороший день, ко двору Зульфии Халиловны подъехала бричка с откинутым верхом, на козлах сидел молодой жандарм в синем мундире и фуражке.

— Господа! — сказал он после приветствия. — Я уполномочен отвезти вас в Магистрат. Вам пришли письма и некоторые вещи от родственников. Также вы сможете отправить ответные послания, если захотите. Собирайтесь, а я пока переговорю с хозяйкой.

— Ура! — шёпотом крикнул Митя, после того, как за жандармом закрылась дверь. Лицо Гончарова, хмурое в последнее время, сразу приобрело детские черты.

Пока одевались в городское да пока добирались, Саша тоже томился в предвкушении, как перед рождеством в ожидании подарков. Расспросы ничего не дали — жандарм оказался неразговорчивым, он сам ничего не знал. Его основная работа была — следить за порядком при обращении горожан в губернское правление, чтобы не было давки и склок.

В Магистрате ссыльных снова встретил Игнатий Иванович. Он был явно чем-то озабочен, но тем не менее любезен и радушен.

— Добрый день, господа! Изволите видеть — ваши родные вас не забыли. — Соколовский протянул три письма: два Пушкину и одно Гончарову. — Кроме этого, в почтовой комнате вы найдёте пару тюков с вещами. Прошу прощения, Третье отделение их уже просмотрело, ничего предосудительного не обнаружило, так что всё на месте, хотя, возможно, в некотором беспорядке. — Он виновато развёл руками. — Думаю, вам не терпится прочесть и написать ответы. Чтобы не мешать, я провожу вас в комнату и оставлю на время. Когда закончите, милости прошу в мой кабинет, буду рад!

Раскрыв дорожный ящик, на котором было подписано его имя, Гончаров издал радостный возглас.

— Что там у вас? — спросил Пушкин, разворачивая одно из писем.

— Новый костюм, рубашки… Шарф… Свечи, кофей… И псалтырь!

— Ну вот, теперь у вас тоже две духовные книги, можете не завидовать, — хмыкнул Александр и погрузился в чтение.

Первое письмо было от Осиповых.

«Дорогой наш Александр Сергеевич! Мы все очень огорчены вашими новостями. Неужели никогда больше не свидимся? Девочки плачут, Алексею я сообщила в Дерпт, но ответа ещё не получила — у него сейчас, должно быть, выпускные экзамены. Нянюшка ваша, Родионовна, вне себя от горя, не знаем, чем утешить старушку. Зизи ездит к ней обедать, развлекает разговорами. Если вы, Сашенька, пришлёте Арине что-нибудь личное, что её порадует, peut-être tes poèmes, я тоже буду счастлива. Сейчас она нашла в ваших вещах какую-то игрушечную лошадку и не расстаётся с ней. Боюсь, сойдёт с ума бедняжка.

В имение приезжал Лайон, разбирал бумаги, насколько мне известно. Ни Сергея Львовича, ни вашей матушки не было, что удивительно. Не знаю, что и думать.

Как вы устроились? Где живёте? Кто о вас заботится? Пишите мне всё, без известий о вас мы придумываем всякие ужасности.

T’embrasse tendrement, П.»

Пушкин закусил губу и, тщательно сложив письмо, засунул его за пазуху.

Второй конверт был подписан Олиной рукой. Внутри оказалось два листка бумаги. На одном из них сестра писала, как всегда, по-французски:

«Александр, мы не знаем, что послужило причиной такой страшной кары, — и хорошо, что ты остался дворянином, — но матушка надеется, что это всё недоразумение, которое можно уладить, в отличие от отца, который уже вычеркнул тебя из числа сыновей. Мне очень жаль, что так получилось.

Лев отделался лёгким испугом, но твоя участь его впечатлила и, кажется, обуздала. Теперь он служит с большим рвением и помышляет о военной карьере.

Я рада, что нам разрешено тебе писать. Мы с братом собрали немного вещей, но денег отец не даёт, прости».

Второе письмо было от Лёвушки.

«Ну ты, братец, отчебучил! Ходят такие слухи, что я не осмелюсь тебе их пересказать письмом, тем более, мне нужна безупречная репутация, чтобы поступить в Драгунский полк. Папенька прикладывает для этого максимум усилий, и из-за твоих выходок мне не хотелось бы лишиться всего.

Плетнёв приостановил твои публикации по повелению свыше, ты теперь в опале, как можно было догадаться. Но не переживай сильно, Соболевский уже собирает подписи в твою поддержку, упирая на то, что ты всё ещё дворянин и даже не каторжанин. Не уверен, что что-то из этого выйдет, но надейся.

Подшил для тебя последние номера «Северной Пчелы», почитай, чего ты лишился — обе столицы гуляли на коронации нового императора Николая. Было весело, жаль, тебя не хватало».

Саша наконец оторвался от чтения. Гончаров сидел на своём ящике и смотрел на него в ожидании.

— Вы будете сейчас ответы писать? — спросил он. — А то я хотел бы позже, когда вернёмся. Как думаете, можно?

— Да, пожалуй, я б тоже так предпочёл, — ответил рассеянно Пушкин. Он нашёл взглядом свой тюк с вещами. — Да и посылку развязывать не буду. Не здесь.

В дверь заглянул сопровождавший их жандарм.

— Господа, вы готовы? Можно забирать вещи?

— Да, будьте так любезны. Правда, нас ещё ждёт Игнатий Иванович.

Соколовский перебирал какие-то бумаги у себя в кабинете, перекладывая их из шкафа на стол и обратно, часть бросая в камин. Обернувшись на стук дверей, он положил на стул те документы, которые занимали его руки, и отряхнул ладони.

— Присаживайтесь, судари мои, у меня к вам конфиденциальный разговор.

Александр весь подобрался в ожидании неприятностей.

— Не знакомы ли вы с подпоручиком Николаем Осиповичем Мозгалевским? — спросил Игнатий Иванович, располагаясь в кресле.

Саша шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Нет, не имел чести, ваше высокородие.

Дмитрий тоже озадаченно помотал головой.

— А в чём дело?

— Да, пожалуй, ни в чём. — Соколовский наклонился к столику, взял перо, зачем-то покрутил его в пальцах и воткнул за обивку подлокотника. — Был тут проездом, останавливался у меня. По тому же делу проходит, вот я и подумал. В Нарым его определили, на вечное поселение. Без денег совсем, как и вы. Кстати же, не забудьте зайти за пособием к нашим финансистам и впредь сами приезжайте за ним двадцатого числа каждого месяца.

— А вообще, как часто мы можем бывать в городе? — осторожно спросил Гончаров.

— Да я, в общем, не против вас здесь видеть, — пожал плечами Игнатий Иванович. — Формальности соблюдены, живёте вы за городской чертой, ваша квартирная хозяйка, если что, подтвердит. Так что гуляйте, судари, главное, ни во что не впутывайтесь. И, между прочим, заходите ко мне домой. С женой вас познакомлю, с сыном.

— О-о-о, — восхитился Дмитрий, — будем счастливы! Правда же, Александр Сергеевич?

— С превеликим удовольствием примем ваше приглашение. — Пушкин, привстав, поклонился. Мысль о визите в дворянскую семью в самом деле порадовала его. — Когда вам будет угодно?

— Да хотя бы в ближайшую субботу, пока дожди не зарядили. Приезжайте к обеду. Адрес каждый извозчик знает, но на всякий случай запоминайте: Набережная Ушайки, на углу с переулком Благовещенским, флигель во дворе дома Анны Григорьевны Шумиловой. Её муж, Михаил Иванович — наш бургомистр, человек в городе известный и уважаемый.

Пушкин с Гончаровым обещались быть.

— Как вы считаете, этот костюм подойдёт? — Гончаров снова разбирал свои вещи, перекладывая их из ящика в сундук.

— Для визита к Соколовскому? Вполне, это же провинция. Надо будет следующим письмом попросить прислать сапоги, как у вас. Мой брат, верно, думает, что здесь такие же мощёные улицы, будто в Петербурге. Страшно представить, каково на Базарной площади в распутицу. — Пушкин достал из тюка вторую белую рубашку и встряхнул её, расправляя. — Хорошо хоть брюки у меня тёмные. О, а вот это дело! Молодец, Лёвушка! Жаль, измялось немножко.

И, со счастливой улыбкой на лице, Саша начал выуживать из груды вещей книги и журналы.

Митя повернулся к столу прочесть заголовки.

— Это же ваше!

— Моё, да. И что же? У меня все рукописи остались в Михайловском! — посетовал поэт. — А по опубликованным главам я обязательно восстановлю наброски и допишу поэму. Надеюсь, Евгения не сошлют в Сибирь за дуэль, например, — пошутил он.

Кроме произведений «А. С. Пушкина» среди книг были труды Байрона, том Карамзина, несколько сборных литературных альманахов и небольшая подшивка газет.

Так же радостными возгласами Александр приветствовал табак, трубку, толстую пачку писчей бумаги, бутыль чернил и ещё одну, большую, обклеенную серым обрывком с кривой надписью от руки: «Чернилло». Пушкин особенно бережно поставил её на стол и довольно потёр руки.

— Зачем вам столько чернил? — удивился Дмитрий.

Саша приложил палец к губам и, присев на корточки, начал осторожно отрывать этикетку. Закончив, расхохотался и передал бумагу Мите. На внутренней стороне листа было написано: «Да здравствует император Николай! Отпразднуй или напейся с горя, братец!»

— А, это спиртное? — догадался Дмитрий.

— Да, — деловито ответил Пушкин, вынимая пробку, — только я пока не понял, какое именно!

Отхлебнув из горла, он кашлянул и просипел, воздев очи к потолку и приложив свободную руку к сердцу:

— Чёрный ром! Благодарствую, Лёвушка, спаситель мой!

В этот вечер Александр был в ударе. Обложившись бумагами, он писал до самой утренней зари, прихлёбывая ром, слегка разбавленный чаем. Митя от выпивки отказался, да Пушкин и не настаивал, обрадовавшись, что ему достанется больше. После прочтения первых двух глав «Онегина», как Александр и предполагал, он по памяти легко восстановил третью, а затем и четвёртую, хотя тут поэту показалось, что частично текст изменился. Пятая тоже пошла легко до того места, до которого была написана в Михайловском, но сочинять уже не было сил. Саша так и уснул, не раздеваясь, подложив руку с пером под щёку и измазав чернилами лицо.

К Игнатию Ивановичу собирались долго, ещё с вечера намывшись в бане, отстирав и, с помощью Зульфии аби, отгладив наряды. Так же заранее были написаны и запечатаны письма родне. Для мамушки Арины Саша сочинил нежное, печальное стихотворение и выписал его на отдельный листок самым разборчивым своим почерком. Зная нянину сентиментальность, срезал у себя из-за уха прядь волос, запаял свечным воском и приложил печаткой к бумаге. Больше он не знал, чем её потешить, даже томский сувенир — лошадку Илличевского — старушка сама уже нашла в его вещах, оставшихся в имении.

В извозчики наняли всё того же бойкого татарина. При виде Пушкина — с тростью, в чёрном фраке и шляпе, которую ему прислал брат, и Гончарова, разодетого в бордовый костюм, как придворный франт, Ильнури присвистнул.

— Какие нарядные гости пожаловали! Куда ехать изволите, уважаемые?

— Сперва — в Магистрат, нам письма увезти нужно, а затем с визитом к председателю губернского правления, его высокородию Соколовскому. Знаешь ли ты, любезный друг, где он живёт?

— Как не знать! Игнатий Иванович — благодетель, добрейшей души человек, не впервой к нему приезжих из России возить.

— Ну, тогда поехали! — и Александр легко вскочил в повозку, оставив Мите место на облучке рядом с возницей.

Нужный адрес, действительно, нашёлся легко — как выяснилось, по дороге в Магистрат мимо него уже проезжали не раз. Дом Анны Григорьевны Шумиловой оказался деревянным двухэтажным зданием с балкончиком, на повороте реки Ушайки, недалеко от моста. Сойдя с повозки и отпустив Ильнури, вошли во двор. Вход в усадьбу был не с улицы, а с северного торца. Слева от большого дома расположился флигель — в один этаж, без резных наличников и украшений, но с десятком окон по фасаду. У дверей застыл в ожидании швейцар в форме жандарма.

Радушный хозяин сам вышел встречать гостей в переднюю.

— Очень рад, что вы добрались до моей скромной обители. Следуйте за мной в комнаты, у нас сегодня всё по-простому, по-семейному.

Пройдя через залу, задрапированную бледно-жёлтым шёлком, оказались в небольшой голубой гостиной. Почётное место у окна занимало фортепиано производства мастера Тишнера, что было написано золотыми буквами на закрытой крышке инструмента. Вдоль противоположной стены, на полукреслах с синей обивкой, уже разместилась, по всей видимости, вся семья Игнатия Ивановича. Соколовский представил гостей, затем принялся знакомить их с родственниками.

— Супруга моя, Анна Афанасьевна.

Приятная темноволосая дама в зелёном бархатном платье подала руку для поцелуя и приветливо улыбнулась.

— Мой младший сын.

— Владимир! — невысокий юноша в очках подскочил, шумно подвинув стул, и с чувством пожал гостям руки. — Очень рад знакомству!

— И девочки: Ольга, Лиза, Соня.

Старшая, Ольга, худощавая брюнетка лет двадцати, с высокой причёской и в открытом, по моде, платье цвета шампанского чуть склонила голову в знак приветствия. Лиза — юная очаровательница, вероятно, немного младше Дмитрия и Владимира — привстав, потянула вверх тонкими пальчиками складки своего голубого платья в подобие книксена. Взгляд её чёрных, как у цыганки, глаз, лишь скользнул по Пушкину, а остановился на Мите, для чего девушке пришлось запрокинуть голову. Самой младшей дочери Соколовского, Соне, вероятно не было и десяти лет. Пухленькая в отличие от сестёр, она в подражание им вежливо улыбнулась и робко сказала:

— Здравствуйте!

— И вам здравствовать! — церемонно ответил Гончаров, кивнув Соне, и повернулся к хозяину и хозяйке дома. — Мы очень благодарны за приглашение и счастливы быть представленными вашему семейству.

— Это ещё не все мои домочадцы, — сказал Соколовский, предлагая гостям стулья. — Мой старший сын, Николай, сейчас в столице, капитан Кадетского корпуса, занимается там географией, составляет учебник для курсантов, — не без гордости добавил он. — А старшая дочь, Вера, уже замужем. Надеюсь скоро стать дедом!

— О, но вы же ещё так молоды! — невинно заметил Дмитрий, устраиваясь за низким круглым столиком между Владимиром и Лизой.

Игнатий Иванович широко улыбнулся и развёл руками:

— Ну вот и приобрету солидность.

Александру досталось место возле Анны Афанасьевны. С другой стороны к нему подсел сам Соколовский.

— Как вы добрались до Томска, Александр Сергеевич? — вежливо, с материнской ноткой, осведомилась хозяйка.

— Благодарю за заботу, — слегка скривился Пушкин. — Вероятно, как все — долго, нудно, но не без приключений. И с вооружённой охраной. Мы ведь преступники, знаете ли.

Вопреки ожидаемому, Анна Афанасьевна не выказала никакой реакции на это заявление.

— Гостил у нас в начале сентября Николай Осипович, Володин однокашник, так он тоже на охрану жаловался. Но ему хуже пришлось, без дворянства от жандармов никакого уважения. Теперь в Нарым увезли. Жаль его.

— Какой же вы преступник, Александр Сергеевич, — хриплым от волнения голосом воскликнул Владимир, еле дождавшись, пока мать закончит свою плавную речь. — Вы — великий поэт! Публичная личность! Как император Николай вообще решился вас сослать, не понимаю. Хотя он, конечно, никакого пиетета к литературе не испытывает, увы. Лишить кадетов библиотеки — это варварство, — прибавил он шёпотом. — Я присутствовал при этом. Наказал всех!

— Володя, помолчи, ты не прав, — с упрёком посмотрел на него Игнатий Иванович. — Какое впечатление сложится о нас у наших гостей? А какой пример ты подаёшь сёстрам?

— А что, разве в нашем доме есть осведомители? — резко ответил Соколовский-младший. — Представляете, — продолжил он, обращаясь к Пушкину, — теперь кадетов секут за чтение книг и сочинительство! По высочайшему повелению. Счастье, что я туда больше не вернусь, отмучался.

— На самом деле, — вклинилась ехидно Ольга, — Владимир сам пишет стихи. И не хочет лишней розги на свою спину. А пороть стоило бы, если учесть содержание этих виршей.

— Дальше Сибири не сошлют, — буркнул Володя и замолчал.

— Давайте не будем обсуждать политику, тем более на голодный желудок, — примирительно сказала Анна Афанасьевна. — Пройдёмте в столовую, я слышу, там уже всё готово к обеду.

Все переместились в смежную комнату с розовыми драпировками на стенах и стульях вокруг большого овального стола. На белоснежной скатерти в изобилии стояли блюда с холодными закусками. В углу разместился массивный резной буфет со сластями и чистым чайным сервизом на выдвинутой столешнице. Пока все рассаживались, повар в крахмальном колпаке внёс огромное, чуть не в аршин длиной, серебряное блюдо с фаршированной щукой. Украшенная зеленью, в своей зубастой пасти она держала солёный огурец.

Александр не сдержал улыбку.

— Какой у вас хищный поросёночек! — сказал Пушкин, наклонившись к Ольге Игнатьевне.

Её отец услышал замечание.

— И поросёночек будет, — обнадёжил он гостей. — Соскучились по русской кухне поди?

— Ох, да, — вздохнул Дмитрий.

— Не обессудьте, отправили вас к татарам, зато к городу поближе. Есть у нас и русские поселения для ссыльных, но до Томска — полдня пути, а то и больше. Но полно, — оборвал он сам себя, — за столом можно говорить только о приятном, так доктора рекомендуют. Bon appétit!

Заняться, действительно, было чем. Вокруг вазы с поздними георгинами расположились разнообразные закуски. С традиционным студнем соседствовал французский паштет, а с солёными груздями — маринованная спаржа; на керамической доске, окружённый серповидным лезвием ножа, лежал белый мягкий сыр; на блюдцах возле каждого прибора уже были разложены расстегаи с вязигою. Мужчинам подали сухое вино, дамам — ягодный морс в таких же высоких бокалах. Не дожидаясь, пока с холодным будет покончено, внесли щи, источающие аромат квашеной капусты. Анна Афанасьевна самолично разлила их по глубоким фарфоровым тарелкам, добавляя густую желтоватую сметану, а юный лакей, или, может быть, поварёнок, помог разнести блюда по столу.

Александр с Дмитрием ели да нахваливали. Особенные восторги вызвало обещанное жаркое из поросёнка, выложенного на блюде таким образом, что он казался целым. Осмысленная беседа на некоторое время прервалась и возобновилась только после того, как подали сладкое. Крепкий лакей внёс пузатый медный самовар и, взгромоздив его на столик у буфета, разлил кипяток, добавляя ароматный крепкий чай из заварочного чайника с большой бордовой розой на гладком боку.

— Красивый фарфор! — похвалил Дмитрий, с трудом удерживая горячую чашку с тем же узором за витиеватую ручку.

— Это подарок, — скромно заметила хозяйка дома. — Купец из Китая вёз партию в Россию и решил вот так облегчить свой путь.

— Почему-то все думают, — добавил Соколовский, поморщившись, — что такого рода дар — это не взятка. А попробуй откажись! Обидятся! Скажут — зверь, изверг! Можно подумать, я бы иначе стал чинить им препоны. Да я только рад, что торговля наладилась. Купцами Россия богатеет.

— Несомненно! — согласился Пушкин, расправляясь уже с третьим яблоком. Яблоки были красные, сладкие, как в Михайловском, и явно привозные.

Митя увлёкся жареным хрустом, который Соня назвала, передавая, по-местному — хворостом. После желе ералаш и меренг в малиновом сиропе Игнатий Иванович отёр губы салфеткой и, встав, пригласил всех переместиться обратно в гостиную. В гостиной Лиза сразу подошла к фортепиано.

— Вы не будете против музыки? — застенчиво спросила она, полуобернувшись к гостям.

— Нет, конечно, — в голос ответили оба.

Лиза открыла крышку инструмента, пошелестела нотами — разговор притих, всё замерло — и, взяв пару аккордов, запела. Песня, по своему строю, явно не подходила к её нежному голосу, но текст! Саша, в этот момент перекидывающий ногу одну на другую, чуть не упал со стула.

— Соловей мой, соловей, голосистый соловей! — старательно пела Лиза.

— Это ж Дельвиг! — шёпотом закричал Пушкин и сам себе зажал рот руками, чтобы дослушать романс.

Когда затих последний аккорд, Владимир, с усмешкой глядя на метания поэта, сказал:

— Да, Александр Сергеевич, это Дельвиг. Вернее, стихи Дельвига, а музыка Алябьева, конечно же. Это новый романс, я привёз сестре ноты совсем недавно, они ещё даже не опубликованы.

— Да, но стихи! Стихи мне Тося, то есть Антон Антонович, присылал полгода назад, я их читал. Не знал, что их уже положили на музыку, — с лёгкой завистью добавил Пушкин.

— Лиза, вы очень хорошо поёте и играете! — попробовал сгладить неловкость Дмитрий. — Я прямо как дома себя почувствовал. У меня три сестры, — пояснил он. — И все, конечно, учились музыке.

Лиза скромно потупилась и ответила:

— Да я так, люблю петь просто. Но не очень умею. Вот Ольгу попросите лучше, она и Соню учила, мама ей доверила — так хорошо музицирует!

После недолгих уговоров Ольга сменила сестру за фортепиано, но петь не стала, сымпровизировав какую-то фантазию в миноре. Александр был довольно далёк от музыки, но мелодия умиротворила его, отвлекла от острого, внезапно возникшего чувства, что он всё пропускает. Бурная творческая жизнь кипит где-то там, на западе, а здесь, в Сибири, он оказался за бортом. Ах, барон Дельвиг! Щемящее чувство в сердце отпустило, и Саша увлёкся наблюдением за Ольгой. Её длинные пальцы ловко перебирали клавиши, а тёмные завитки волос, выбившиеся из причёски, подпрыгивали в такт вздрагивающим открытым плечам, привлекая внимание к узкой ложбинке на шее. Этой дочери Соколовского теперь уже Пушкин наговорил комплиментов, не скупясь, но не получил в ответ ничего, кроме насмешливой полуулыбки.

— Что ж ты не спела нам, Оля? — мягко укорил её отец. — Кстати, о стихах… Александр Сергеевич, а вы нам не почитаете?

— Э-э-э, конечно, — ответил Пушкин, чувствуя необходимость отблагодарить Игнатия Ивановича за оказанное гостеприимство. — Что бы вы хотели услышать?

— «Евгения Онегина» из уст автора! — уверенно ответил Соколовский.

Саша, внутри довольный, развёл руками:

— Извольте, — он достал приготовленные листы, расправил их и начал чтение.

Когда, выразив все положенные восторги с обеих сторон, гости и хозяева расстались, договорившись встретиться вновь, Пушкин остановился под липой во дворе Шумиловского дома, вдохнул холодный сентябрьский воздух и, поёжившись, сказал Гончарову, то ли хвалясь, то ли жалуясь:

— Чувствую себя Шахразадой. Буду каждый месяц читать по главе — будем в милости. А что станем делать, когда роман закончится?

— Напишете новый, — отмахнулся благодушно настроенный, сытый Митя. — Ваш гений не даст нам пропасть.

Глава 6. Свет и морок

Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Русская пословица

Осень в Сибири — унылейшее время года. Деревья лишаются своих золотых крон к началу октября, бурые остатки листьев замерзают на ветвях и под ногами. Трава жухнет от ночных заморозков. Небо днём и ночью покрыто если не тучами, то грязно-серыми облаками, из которых то и дело сыплется дождь вперемешку со снегом. Под ногами — непролазная грязь, снежинки оседают в неё, чернея. От промозглой сырости и холода стынет любая мысль. Световой день становится короток, а без снежного покрова на дворе совсем темно.

Впрочем, весь октябрь можно было и не покидать тёплой избы Зульфии Халиловны — разве что дров наколоть, воды принести да в баню сходить. Конечно, после физических трудов бывало, что ломило всё тело, но Пушкин относился к этому как к необходимой тренировке и Мите это внушал. Иногда Саша даже увлекался и колол дрова с азартом, попутно упражняясь в метании топора, вонзая его в отдалённую колоду, до изнеможения. Зато потом ждал обильный обед. Кормила аби сытно, иногда даже чересчур. По крайней мере, в постные дни Дмитрий упорно пытался соблюдать христианские ограничения, но это ему слабо удавалось. Иногда он из принципа ел только лепёшки, отвергая мясные татарские блюда, но Зульфия аби могла быть и строгой бабушкой. Митя разрывался между привычными религиозными обязанностями и суровым взглядом хозяйки, превращающим его в пятилетнего малыша.

— Кушай, дорогой, разве не вкусно? — ласковым голосом предлагала татарка, сверкая чёрными глазами из-под платка.

Гончаров был вынужден подчиняться, а потом, после обеда, на своей половине дома, открыв Псалтырь и встав на колени, замаливал грех чревоугодия.

Имелись и другие грехи. Пушкин от скуки приучил Митю к картам. Хотя и впрямь не было никакого азарта в том, чтобы ставить на общие капиталы, но Александр томился без большой игры, дающей работу разуму и напряжение чувствам.

Книги были все прочитаны, Пушкин уже два раза ходил к мулле и взял у того всё, что мог хоть как-то понять. Теперь оставалась одна надежда — на Лёвушку, но посылка не шла, во всяком случае, ни Касаротов, ни его жандармы в Эуштинские Юрты не приезжали.

Наступило долгожданное двадцатое число. Гончаров, тоже изнывающий от безделья — не считать же делом физическую работу по ведению хозяйства, с которой справится любой крестьянин, — с самого утра уже был при параде. Решили ехать, не дожидаясь известий из Магистрата и несмотря на погоду. Шёл дождь с хлопьями снега, ветер завывал, как в декабрьском Петербурге. Саша слонялся по комнате в попытках одеться и тепло, и нарядно одновременно, когда к воротам подъехал, громыхая и хлюпая, казённый экипаж. Дмитрий кинулся к дверям. Ерофей Арсеньевич забежал в дом, утирая с лица капли растаявших снежинок. Он был одет уже по-зимнему — в тёмную шинель из шерстяной ткани; высокие сапоги заляпались грязью.

— Уф, — выдохнул он, — день добрый, господа. Я на минуточку за вами. Собирайтесь, а я заскочу к хозяйке, авось не сильно напачкаю. — Он с сомнением поглядел на свою обувь, но, решительно постучав, вошёл к Зульфие Халиловне и прикрыл за собой дверь.

Движимые понуканием укутанного в стежённый армяк кучера лошади тронулись, экипаж с чавканьем вырвался из вязкой трясины. Касаротов задёрнул шторки.

— Холодно нынче, а? — сказал он. — Скорее бы снег лёг, чтоб на возок пересесть. Кажется, по такой размазне даже полозья ловчее б пошли.

Река бурлила, вздымая крупные для своего русла волны. Паром ходил ходуном, Пушкин с Гончаровым то и дело были вынуждены хвататься друг за друга, чтобы не вылететь за борт.

— Хотел за вами позже приехать, — прокричал Ерофей Арсеньевич, — но Бог знает, что там будет! Погода с каждым днём всё хуже, вот-вот переправу вовсе закроют.

— Как?! — воскликнул Митя. — Это что же — до весны мы будем оторваны от мира?

— Что вы! — засмеялся Касаротов. — Через месяц река встанет, на санях по льду помчимся! Зима в наших краях за счастье после осенней распутицы, коли шуба есть. У вас, кстати, как с этим?

Разговор продолжили на берегу, усаживаясь снова в экипаж.

— Если надо, я подсоблю. Казённые тулупы, конечно, не в свет ходить, но на двор у Халиловны подойдут.

— Хорошо бы, — согласился рачительный Митя. Трепать купленную на свои деньги одежду во время, к примеру, колки дров ему не хотелось.

В Магистрате кроме денег, по ходатайству Ерофея Арсеньевича, им выдали синие тулупы с прямоугольником на спине, две пары валенок, письма и посылку с книгами для Пушкина.

— Вы так, Александр Сергеевич, станете обладателем самой большой библиотеки в нашей губернии! — пошутил Соколовский, передавая коробку. — Дадите почитать?

— То же самое хотел вам предложить, Игнатий Иванович! Давайте меняться: ведь у вас наверняка есть что-нибудь интересное.

— С удовольствием! Не хотите ли зайти ко мне домой прямо сейчас? Боюсь, потом мы до зимы не увидимся. А ваши вещи подождут вместе с экипажем. Я договорюсь, чтобы за вами заехали после обеда.

— О, в ближайшее время мы полностью в вашем распоряжении. — Пушкин зубами потянул узел, развязывая посылку. — Только позвольте взглянуть, что там.

— Разумеется. Пройдёмте в мой кабинет, так будет удобнее. А я пока доделаю кое-какие дела и оденусь.

Соколовский проводил Александра и Дмитрия в комнату, широким жестом расчистил им часть письменного стола и вышел. Мельком взглянув на книги — Вольтер, Гомер, труды по русской истории, несколько новых романов, — Пушкин торопливо достал из-за пазухи уложенные письма. Митя своё единственное уже вскрыл и полностью погрузился в чтение.

Саше писала мать. Пространно выражая печаль по поводу участи своего непутёвого старшего сына, она, впрочем, ничего важного не сообщала. Казалось, Александр всё ещё сидит в Михайловском, и его ссылка надолго не затянется. Письмо было полно незначительных подробностей домашней жизни и придворных сплетен.

Послание от Прасковьи Александровны Пушкин засунул обратно за пазуху, чтобы прочесть дома.

Третье письмо стало неожиданностью. Соболевский! Сергей был давним другом и поверенным в делах Александра, восемь лет назад он учился в Благородном пансионе вместе с Лёвушкой, тот их и познакомил, на счастье.

«Вот это новости я узнаю! — писал Сергей. — Сашка, как мог ты попасть в Сибирь?! С кем мне теперь пить бургундское? Я в печали, рыдаю и рву на себе бакенбарды.

Где ты? В тайге или в горах? Сыт ли, одет ли в тамошних снегах? Пиши мне всё, что тебе нужно — постараюсь найти и прислать. Пока передаём тебе с Лёвкой немного книг, часть из них — твоей же библиотеки. Я подумал, что ты будешь по ним скучать. Обязательно вышлю ещё, говори, чего хочешь. В обмен жду твои труды. Как там Евгений наш Онегин? Не зачах в ссылке? Давай хотя б его вернём в Москву! «Телеграф» напечатает, ручаюсь. Полевой — отчаянный человек, я его уговорю…»

На этих строках письма Пушкина охватил такой восторг, что он сплясал какой-то диковатый танец, размахивая листком бумаги над головой.

Митя ошалело посмотрел на него.

— Александр Сергеевич, что-то случилось?

— Друг обрадовал! Буду, буду я ещё печататься!

Гончаров придвинулся ближе к столу и аккуратно повернул к себе конверт, чтобы прочесть имя отправителя.

— Сергей Александрович Соболевский?! — удивился он. — Mylord qu’importe*? (Милорд «Ну и что»)

— Да, это его так называют, — тепло улыбнулся Пушкин, вспомнив нечто весёлое. — А откуда вы его знаете? — спохватился он.

— Да мы же с ним в Архиве вместе служили. И у Володи Одоевского встречались на литературных вечерах.

Пушкин поднял обе брови сразу.

— Так, вот с этого места вы мне расскажете поподробнее, но не здесь, хорошо? Интересный вы человек, Митя. Полный неожиданностей.

Гончаров хотел было смущённо ответить, что ничего подобного, но в этот момент вернулся Соколовский, чтобы всем вместе ехать к нему обедать.

Гостей явно ждали. Хозяйка с дочерьми встретила их радостно, как добрых друзей. Владимир долго жал руки, увлекая Пушкина в комнаты, но обед уже стыл, поэтому, что бы там ни хотел от Александра младший Соколовский, пришлось считаться с распорядком дня. В доме Игнатия Ивановича, видимо, и для себя так же предпочитали русскую кухню, а может, просто повар был из России, а не, по моде, из Франции, но на столе преобладали блюда из речной рыбы, в том числе большая целая стерлядь, украшенная зеленью, дичь и разнообразные пироги. По осеннему сезону на десерт были привозные — дома бы Саша подумал «заморские» — фрукты и ягодные блюда.

После обеда дамы ушли в гостиную, а мужчин хозяин дома провёл в кабинет. Крашенные в зелёный цвет стены и того же тона тяжёлые спущенные шторы создавали полумрак, отгораживая от буйства стихии на улице. Игнатий Иванович сам зажёг свечи в канделябре, и их мерцание осветило убранство комнаты. По обеим стенам стояли резные стеллажи с книгами и бумагами, лежащими то тут, то там внушительными стопками.

— Выбирайте, Александр Сергеевич, — широким жестом указал на полки хозяин дома. — У нас в городе сложно достать литературу — ни одной книжной лавки, дело неприбыльное. Это мне, в основном, сыновья из России привозили, когда учились в Кадетском корпусе, но есть и старые издания, с которыми я в Сибирь из Смоленска приехал.

— Неплохая библиотека, — вежливо отозвался Пушкин, разглядывая корешки. Здесь были и переписка Екатерины Второй с Вольтером, «Гомер в девяти песнях», «Россиада» Хераскова, и даже многотомник «История государства Российского» Карамзина — совсем свежее издание. На отдельном стеллаже, ближе к входу, стояли романы: «Юлия или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, Гёте «Страдания юного Вертера», «Памела или Награждённая добродетель» Ричардсона и снова Карамзин — «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь». Гончаров, тоже изучавший содержимое полок, потянул Александра за рукав, указывая на тонкую книжицу некоего Пушкина «Евгений Онегин», лежащую поверх остальных.

— А вы, Дмитрий Николаевич, читаете? — спросил Владимир, устроившийся на широком диване.

— Разумеется, — ответил Митя, оборачиваясь к собеседнику. — У деда в Полотняном Заводе огромнейшая библиотека. Дома, правда, maman признаёт только учебники, — он скривился, — но мы в деревне каждое лето, да и дед всегда рад дать денег, если это на книги. — В его глазах блеснул озорной огонёк, который тут же угас, сменившись привычным здесь тоскливым выражением.

— А пишете? — снова спросил Володя.

— Нет, — почему-то смутился Гончаров.

— А я пишу! — с вызовом заявил младший Соколовский.

Игнатий Иванович издал тихий стон и возвёл очи горе. Пушкин оторвался от книг и, закусив краешек губы, спрятал усмешку. Носок его сапога отбивал что-то аритмичное.

— Почитаете? — неуверенно поинтересовался Дмитрий, поддерживая беседу.

— Конечно! — Владимир вскочил и, торопясь, продекламировал наизусть.

«Русский император

В вечность отошёл.

Ему оператор

Брюхо распорол.

Плачет государство,

Плачет весь народ —

Едет к нам на царство

Константин-урод.

Но царю вселенной,

Богу вышних сил

Царь благословенный

Грамотку вручил.

Манифест читая,

Сжалился творец —

Дал нам Николая,

Сукин сын, подлец!»

Несколько долгих мгновений в кабинете царила тишина. Сам автор всплеснул руками и сел, ожидая реакции публики.

— Ну за что ж вы так с Константином? — первым подал голос Пушкин, продолжая улыбаться уголком рта. — Это была не худшая кандидатура.

Митя покосился на Игнатия Ивановича и, сведя брови, неожиданно чопорно произнёс:

— Я очень ценю литературный талант, которого сам лишён. Но мне бы не хотелось усугублять наше положение разговорами о политике.

Старший Соколовский одарил его испытующим взглядом.

— Действительно, — сказал он, — не пора ли нам вернуться к дамам? Я думаю, они уже скучают. Вы не представляете, как мои дочери вас ожидали. Это даже не совсем прилично, — он улыбнулся Александру. — А уж как наряжались! Вы произвели впечатление. Надеюсь, что благородное происхождение и воспитание не позволят вам обидеть моих девочек.

В голосе Соколовского прозвучала не открытая угроза, но беспокойство любящего отца.

— Их обидишь, как же, — пробурчал за спиной Владимир, уязвлённый недостаточным вниманием к его виршам.

В гостиной на ломберном столе было разложено лото. При виде вошедших гостей Ольга резко встала, шурша жёсткими кружевами голубого платья, и ссыпала бочонки с карт обратно в мешочек.

— Сыграете с нами? — она кинула быстрый взгляд на Александра и, не дожидаясь ответа, собрала и вновь раздала карты с цифрами.

— Кажется, вы не оставили нам выбора, — рассмеялся Пушкин и сел на свободный стул рядом с Ольгой. Он поставил подбородок на руки, сложенные домиком, и теперь глядел на девушку снизу вверх своими бессовестно хитрыми глазами. Предупреждение отца, вопреки чаяниям, лишь разожгло его интерес.

За столом разместились все с трудом, по двое на каждую сторону. Александр чувствовал тепло Олиного бедра даже через пышные юбки, но не спешил отодвигаться, наоборот, расставляя фишки на карте — ему везло, — неуклюже касался девушки то локтем, то коленом. Ольга делала вид, что ничего не происходит, и упорно не смотрела на Сашу. Гончаров сидел рядом с Соней; напротив них — Володя и Лиза, которая, в отличие от сестры, не спускала с Дмитрия зачарованного взора. Впрочем, Митя этого не замечал, поглощённый партией. Объявляла номера Анна Афанасьевна. Близоруко щурясь, она подносила бочонок к самому носу и громко называла число. Деньги не ставили — так пожелал Игнатий Иванович, кивком указав на младшую дочь как на причину, — но игра и без того шла живо.

Занятый расставлением ловушек Купидона Саша чуть не пропустил собственный выигрыш. Но главный куш он сорвал — Ольга одарила его пылким взглядом и лично вложила в ладони последний бочонок, который хотела было поместить на свою карточку. Пушкин, вполоборота к родителям девушки, незаметно для них поднёс руку, которой коснулась Оля, к своим губам. По лёгкому румянцу на девичьих щеках он понял, что игра удалась, и, довольный, стал принимать поздравления с победой.

Чуть позже, за чайным столом, накрытым сегодня прямо в гостиной, Александр спросил:

— А как, к слову о досуге, в этом славном городе обстоят дела с картами?

— Вы игрок? — нахмурился Игнатий Иванович. — В Томске, как в месте, куда с самого основания направляют ссыльных, давным-давно запрещены всякие азартные игры, особенно карты.

— Даже шахматы запрещены! — возмущённо добавил Владимир. — Хотя, конечно, всё равно все играют. Картами игорные дома промышляют, им на откуп дано разрешение. Полный Мухин бугор шулеров и мошенников. А в приличных домах нельзя! — он с вызовом посмотрел на отца.

— Володя, какая муха тебя укусила сегодня? — мягко упрекнула его Анна Афанасьевна. — Девочки, спойте нам лучше что-нибудь de romantique.

— Да, Ольга, вы не сыграете нам? — подхватил Пушкин, с готовностью переводя тему.

Он подскочил вслед за девушкой и сопроводил её к фортепиано. Пока она садилась и открывала крышку, Александр взял ноты, лежавшие на инструменте, и бегло перелистал их.

— А вальса вы не знаете? Мой приятель, Александр Грибоедов, как-то написал чудесную мелодию. Та-та-та, та-та-та, — напел он, фальшивя. — Я бы закружил вас в вальсе, коли б тут давали балы, — добавил он чуть слышно, подавая ноты.

Ольга фыркнула, словно кошка, но её губы сморщились в сдерживаемой улыбке.

Вернувшись домой, Саша первым делом набил трубку драгоценным табаком и снова вышел на улицу, позвав с собой Гончарова.

— Знаете, Митя, — начал Пушкин, — был у меня товарищ один… — Он затянулся, задержал дыхание, а после с наслаждением выпустил изо рта вереницу ароматных колечек. — Можно сказать, correspondant* (друг по переписке).

Гончаров поднял бровь — мол, и? Пушкин тем временем попыхтел трубкой и продолжил:

— Общались мы, когда я был в предыдущей ссылке. — Он усмехнулся. — Стихи сей молодой человек писал.

— И что? — не выдержал Митя.

— Повесили его. В крепости. Вы поди видели.

— Это был Рылеев?

— Точно так. Рылеев, Кондратий Фёдорыч.

— Это вы к чему сейчас вспомнили?

— Когда по лету меня пригласил на аудиенцию помянутый в неких виршах царь Николай… — Пушкин сделал паузу и выпустил ещё пару дымных колец. — Не сошлись мы с его величеством во мнениях. Он считал, что повесить Рылеева и остальных было можно, а я — что нельзя.

— И поэтому вы здесь? — изумился Митя.

— Представьте себе! — развёл руками Пушкин. Посмотрев на удивлённого Гончарова, он добавил:

— Вот потому я рад, что вы отказались сегодня продолжать разговор о политике.

Они помолчали. Ветер утих, и теперь снег падал медленно, большими белыми хлопьями ложась на бугры грязи, засыпая двор пушистым покровом.

— А Ольга-то хороша! — вдруг мечтательно произнёс Александр и посмотрел в серое небо. На нос села лохматая снежинка, и Саша звонко чихнул.

— Будьте здоровы, — отозвался Митя. — Мне больше Лиза понравилась.

— Вот и славненько, — шмыгнул носом Пушкин. — Ещё не хватало на дуэли с вами драться.

Гончаров поёжился.

К утру всё — земля, крыши домов, ветви деревьев — покрылось снегом. Мир стал графичен, словно потерял все иные краски, кроме белой и чёрной. Пушкину захотелось даже перенести этот зимний пейзаж пером и чернилами на бумагу, но на дворе было холодно. После вчерашнего вечера он чувствовал себя неважно — болела голова, будто с похмелья, и чесался нос. «Баня всё поправит», — решил Александр.

Митя, будучи здоров, наколол дров и натаскал воды, пока Пушкин, лёжа на нарах, читал взятый у Соколовского том Карамзина. На дворе завьюжило, и окно быстро залепило снежинками, но, благодаря их сияющей белизне, в доме темнее не стало. К вечеру навалило самые настоящие сугробы — Саше пришлось пробираться в баню по щиколотку в снегу, жмурясь от бьющей в лицо метели. От жара натопленной печи головная боль утихла, потянуло в сон. Чтобы совсем не сморило, Александр выскочил из парной на мороз и, ухая и хохоча, растёрся жгучим, плавящимся в руках снегом.

На следующий день стало ясно, что баня не помогла. Голова раскалывалась так, что казалось, стоит поднять её с подушки — и взорвётся перезрелой тыквой. И не только голова — болело всё тело. В горле пересохло и саднило. Гончаров, разбуженный стоном, осторожно прикоснулся к Сашиному лбу материнским жестом, но тут же отдёрнул руку.

— Александр Сергеевич, у вас жар! — испуганно сказал он.

Пушкин хотел ободрить Митю, мол, не впервой болеть так, но закашлялся. Он смог лишь шевельнуть пальцами и просипеть, сердясь на самого себя:

— Пить дайте!

Дмитрий метнулся к печи, налил из кувшина остывшей за ночь воды. Саша привстал на локте, выпил, обливаясь. Остатки из кружки плеснул в ладонь и протёр мокрое от пота лицо.

— Завтракать не б-буду, пожалуй, — немного бодрее сказал он, но зубы не попадали друг на друга. — Здесь н-нет ещё одеяла? Хол-лодно.

Митя, недолго думая, отдал своё и поспешил затопить печь.

После завтрака пришла с визитом Зульфия Халиловна. Обычно она не входила на половину постояльцев, но сегодня её привёл запаниковавший Гончаров. Саша лежал в полузабытьи, кудри его слиплись, одеяла сползли. От стука двери он проснулся, вздрогнул. Ему пригрезилось, что грузная фигура няни показалась в проёме.

— Мамушка… — одними губами позвал он.

Но аби услышала.

— Плохо тебе, сокол?

Она подошла ближе, внимательно посмотрела Александру в лицо. Затем прикрыла веки и провела рукой над его головой, шеей, замерла над сердцем. Митя смотрел, затаив дыхание.

Открыв глаза, Зульфия Халиловна сказала будничным голосом:

— Травок тебе заварю. А ты, — её палец упёрся в грудь Гончарова, — будешь поить его шесть раз в день.

Митя расположился прямо на полу возле низкой постели с большой глиняной кружкой, полной ароматного отвара. Запах полыни и мёда, с примесью чего-то пряного, уносил помутнённое сознание Пушкина в жаркий август, на берега Сороти. А Гончаров тем временем рассказывал сбивчиво:

— Представляете, Александр Сергеевич, прихожу я, простите, на обед к нашей хозяйке, а у неё лоскутки разложены, и она из них мастерит нас с вами! То есть, вас я сразу узнал, лицо так похоже нарисовано углём и бакенбарды. Оба в белых рубашках до пят. Страшно! Я спрашиваю: «Извините, для чего эти идолы?» А она отвечает так с надрывом: «Моя вина, давно нужно было сделать, да я, старая, всё откладывала! Теперь буду кормить-поить, будете здоровеньки». Ведьма она, Александр Сергеевич, как пить дать — ведьма!

Глаза у Дмитрия и впрямь были испуганные. Пушкин хрипло рассмеялся:

— Не бойтесь, Митя, моя няня тоже не из простых, я знаю — это ведовство не злое. Если за душу свою переживаете — помолитесь, успокоите себя, — он закашлялся.

— А еды вам не дала, — не унимался Гончаров. — Сказала, пусть поголодает. Но у нас есть сыр и хлеб, будете?

— Нет, я не хочу. Давайте моё пойло.

Лекарство оказалось не таким уж противным на вкус, но очень горьким и вяжущим. Мёд обволакивал и смягчал больное горло, а пар, идущий от кружки, облегчал дыхание. Согревшись, Александр укутался в одеяло и провалился в сон, выныривая из забытья только затем, чтобы снова выпить целебного отвара.

Оказалось, без еды можно обойтись два дня. На третье утро Зульфия Халиловна передала с Дмитрием овсяный талкан с молоком и чашку чая с халвой. Лихорадка немного поутихла, так что Саша с удовольствием позавтракал, не вылезая из-под одеяла. Но как только жар спал, Пушкина одолел сильный кашель, отдающий болью где-то под рёбрами. Несмотря на то, что аппетита прибавилось, да и сил тоже, до выздоровления было ещё далеко. Зульфия Халиловна строго-настрого запретила Саше выходить из дома и продолжала заваривать своё горькое зелье. Кашель после него сперва усилился, но вдруг пропал совсем, оставив только боль за грудиной.

На пятый день, воротясь с обеда, Гончаров обнаружил Александра, свернувшегося в калачик под одеялом и почти бездыханного. На бледной, в синеву, коже выступили бисеринки холодного пота, пальцы рук заледенели, но от тела шёл жар. Митя ринулся к хозяйке.

— Пушкину плохо, надо врача из города вызывать! Скажите, куда ехать — я немедля поеду!

Зульфия Халиловна вытерла руки полотенцем, укуталась плотнее в шаль и пошла посмотреть на больного сама. Поцокав языком и покачав головой, она сказала:

— Не добраться до города в эту пору. Ледостав — реку уже не переплыть, но ещё не перейти.

— Что же делать? — чуть не заплакал от беспомощности Митя.

— Пойду за камом, — загадочно ответила аби. — А ты пока печь затопи пожарче и стол отодвинь в угол.

Гончаров ничего не понял, но всё сделал, как она велела.

Вернулась Зульфия Халиловна довольно скоро, ведя за руку крепкого старика в расшитой яркими рыжими и жёлтыми лентами шубе. Мех торчал из-под пол и из рукавов неопрятными прядями, а ленты гремели монетками и бубенцами. Длинные седые волосы лекаря были повязаны белой полосой материи, концы которой кистями спускались на глаза и ниже, скрывая лицо. Сверху убора, отороченного мехом, торчали ветки наподобие рогов или короны. Митя тайком перекрестился и вжался в дальнюю стену, стараясь стать невидимкой. Шкурка горностая на плечах шамана будто с насмешкой глядела своими блестящими металлическими глазками на попытки Гончарова оставаться в стороне. Аби поставила на середину комнаты курительницу и зажгла её лучиной от печки. Комната наполнилась горьковатым травяным запахом. Старик поднял туго обтянутый пожелтевшей кожей бубен, подержал его над дымом, затем, дробно ударяя в него большой красной деревянной ложкой, пошёл вокруг сосуда. На ручке колотушки звенела связка колец в такт его движениям. Шаман что-то то ли бормотал, то ли напевал себе под нос, наклонив голову и весь сгорбившись, но по мере того, как его шаги ускорялись, перемежаясь подпрыгиванием, голос становился громче, перекрывая низкое гудение бубна и бряцанье бубенцов. Митя, оглушённый и потрясённый, сполз по стенке на пол. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. И тут Пушкина пронял страшный кашель. Он весь содрогнулся и, казалось, вывернулся наизнанку, выкашливая лёгкие. Если бы Дмитрий не кинулся к нему, Александр бы упал на пол, так и не проснувшись. Зульфия Халиловна, незаметно подойдя с другой стороны, подала кувшин с зельем. Гончаров влил в больного порцию питья, придерживая его за плечи, и уложил обратно в постель. Шаман продолжал пляску, ничего не замечая вокруг, пока вдруг не опустился на пол возле нар, замолчав. Нахлынула густая тишина, длившаяся несколько ударов сердца. С лёгким позвякиванием старик провёл колотушкой от ног к голове Пушкина и в последний раз отрывисто стукнул в бубен. После этого шаман тяжело поднялся и молча вышел. Зульфия Халиловна забрала погасшую курительницу и поспешила за ним, бросив Дмитрию:

— Проветри тут хорошенько!

Наутро Александр почувствовал себя настолько лучше, что встал с постели. Он всё ещё сильно кашлял, но без надрыва. Жар спал, лихорадка не возвращалась. Но о приходе шамана или, как его назвала Зульфия Халиловна, кама, Пушкин не помнил. Митя не знал даже, рассказывать ли ему, уж очень это всё походило на бред или плод воображения. Да и Александр ещё долго был очень слаб — болезнь отпускала с трудом. Он много спал, а когда вставал — бесцельно бродил по комнате из угла в угол и мрачно молчал, не желая вести беседы. Первым признаком выздоровления, который отметил Дмитрий после визита кама, стало то, что Пушкин взял в руки книгу. Ещё через несколько дней Митя проснулся от скрипа пера по бумаге. Он с облегчением вздохнул и притворился спящим, не желая мешать поэту.

Здесь, в Сибири, ноябрь — зимний месяц. Снег ложится в конце октября и не тает до самой весны. Обильные снегопады быстро наметают сугробы, и уже ничего не напоминает о недавней золотой осени и тепле «бабьего лета».

В один из дней, когда Саша только начал выходить на двор, после ночной метели он не смог сразу открыть наружную дверь.

— Пора ставить навес, — сказала Зульфия Халиловна, выглянув из своей половины дома. — А то нас совсем засыплет. Снег падает быстрее, чем Дмитрий Николаевич чистит дорожки.

Навалившись всем весом, Пушкину удалось стронуть дверь с места, и она приотворилась, оставляя в сугробе след глубиной не меньше пяди.

В этот же день Гончаров, отмахнувшись от предложенной помощи, под руководством аби достал из сарая и установил над входом небольшую крышу с подпорками из снопов рогоза. Митя на удивление ловко управлялся с инструментами. От похвалы Пушкина он слегка смутился, ответив, мол, небалованные они, Гончаровы, не князья, чай. Да и детство проводили в деревне у деда. Но Саша уже знал, что «деревня» — это Полотняный Завод, огромное имение с большим домом и парком, с конюшнями, псарнями и обилием дворни, так что воспитание Дмитрия действительно должно было быть спартанским по убеждениям, а не по положению в обществе, чтобы он имел привычку к физическому труду. Все работы по дому легли на его плечи, пока Александр болел, а потом медленно выздоравливал, но юноша не жаловался и, кажется, понемногу привыкал к жизни ссыльного.

Для Пушкина перемена статуса оказалась мучительнее. Несмотря на то, что последние несколько лет он и так провёл вдали от столиц, всё-таки светское общество много значило для него. Творчество требовало пищи для ума, разговоров с разными людьми, а тут вокруг одни татарские крестьяне. «Всё, — решил угрюмо Александр, — буду писать „Кучума“. Или „Ермака“. Судьба, знать, такая». Визиты к Соколовским давали отдохновение, позволяли на время забыть о своём унизительном положении ссыльного, но и те случались всего раз в месяц. Зато после них отлично писался «Онегин». И стихи. Хорошо, что есть, кому их посвящать. Жаль, что не с кем поделиться. И Пушкин стал составлять подборку своих работ для отправки Соболевскому.

Заветной даты явки в Магистрат ждали с нетерпением. Но, хоть лёд на реке уже схватился, всё ещё виднелись кое-где полыньи и длинные промоины. Переправа была закрыта.

— Нет, не встала пока Тома, — сказала им Зульфия Халиловна за завтраком. — Не холодно ещё, надо недельку подождать.

— В каком смысле «не холодно»? — озадаченно спросил Митя. — Морозы же уже почти месяц стоят!

Старушка скрипуче засмеялась и долго не могла успокоиться, вытирая слёзы и хлопая себя по колену.

— Когда идёт снег — это тепло, — наконец объяснила она. — Когда придут морозы — уже совсем скоро, — небо прояснится, будет голубое-голубое, как цветы льна, и на нём почти белое солнце. Вы наденете тулуп, а сверху шубу, а в валенки — овечьи носки и стежённые штаны, ваши носы станут сначала красные, а потом белые, если не будете их тереть рукавицами. Вот тогда лёд на реке станет крепкий, и санный путь через Тому наладят. А сегодня сидите дома.

Приунывшие, Пушкин и Гончаров затеяли игру в карты «по маленькой», когда в дверь громко застучали. Александр быстро сгрёб всё в сундук, а озадаченный Митя пошёл открывать. Вернулся он вместе с невысоким татарином лет сорока, в форме полицейского управления и с карабином на плече. Весь заснеженный, гость долго топал в сенях, отряхиваясь и разуваясь по местному обычаю.

— День добрый, — широко улыбаясь, поздоровался он. — Давайте знакомиться! Сотский староста Муслим Кагатаев, к вашим услугам. Вы — Пушкин Александр Сергеевич и Гончаров Дмитрий Николаевич? Вроде как, вы не по моему ведомству, это дело жандармов из Третьего отделения, но Эуштинские Юрты — мой участок, я здесь слежу за порядком. Вот, почту вам привёз и содержание. — Он выложил на стол три конверта и небольшую стопку монет.

— Но как вы добрались?.. — удивился Дмитрий.

— Это просто! — махнул рукой за окно сотский. — На лыжах. Для верховых и саней переправа ещё закрыта, а своим ходом за час можно добежать. Есть у вас жалобы, просьбы, ответные письма?

— Не жалуемся, спасибо! — отозвался Пушкин. — А письма будут. Подождёте немного?