Бесплатный фрагмент - Двойное вторжение

Глава 1

Не всё то золото, что блестит; не всё связанное скреплено прочно; не всё доступное даётся свободно. Они, муж и жена, женаты уже три года, пара, которая, какой бы радостной она ни казалась снаружи, внутри несёт в себе потускневшую, надломленную хрупкость.

Они оба находятся в гостиной: он сидит на диване посреди комнаты, она стоит у дверного проёма. В комнате повисла тревожная тишина; ни один из них не решается заговорить, а может, ни один и не хочет говорить с другим.

На кофейном столике чашка стоит на блюдце, и чёрный кофе уже оставил тёмное пятно на деревянной поверхности.

В руках мужа находится только что доставленная газета. Он держит её развёрнутой: ухоженные пальцы поддерживают края, большие пальцы упираются в сгиб. Бумага тихо шуршит, когда его покрытые золотистым лаком ногти переворачивают страницу.

«Какое сегодня число?»

Мягкий, дрожащий голос наконец нарушает удушающую тишину.

«Ты сегодня уезжаешь?»

Она напоминает застывшего солдата.

В её теле столько напряжённой неподвижности, что невольно хочется усадить её, дать ей что-нибудь горячее, чтобы хоть немного согреть её окаменевшее состояние. Но рядом, похоже, нет никого, кто мог бы сделать бы это.

Он складывает газету обратно. Дата, напечатанная крупными жирными цифрами, сразу бросается в глаза.

«Какое сегодня число?» повторяет она.

Он смотрит на сложенную газету у себя в руках. Первая полоса поблёскивает в свете лампы; дата резко выделяется на фоне тёмной типографской краски. В горле у него вдруг рождается смешок, прежде чем он успевает его подавить. Его взгляд мечется между её силуэтом, находящийся в нескольких шагах от него, и газетой, лежащей на влажной поверхности стола.

«Роберт, так какое сегодня число?»

Она почти полностью одета в белое. Но её бледность настолько сильна, что этот цвет не делает её заметнее, а наоборот, придаёт ей болезненный вид.

Мужчина тихо усмехается своими увлажнёнными губами, влажными то ли от бальзама, то ли от мази, и поспешно бросает взгляд на часы на правом запястье.

«Наверное, мне нужно будет выйти минут через двадцать. Через двадцать две, если точнее».

Эта мысль внезапно словно окутывает его целиком; кажется, у него больше нет ни сил, ни желания сдерживать улыбку, медленно расползающуюся по лицу.

«Забавно, да? В последнее время я почему-то всё чаще ловлю себя на том, что число двадцать два кажется мне… интересным».

Он поднимает взгляд на жену, неподвижно стоящую всё на том же месте.

«Интересно, с чего бы это. Как думаешь? Ты знаешь причину? Просто спрашиваю».

Только теперь он замечает, что брошенная несколько минут назад газета успела насквозь пропитаться жидкостью и превратилась в размякшую кашицу. Бумага потеряла плотность, разбухла от влаги и стала настолько хрупкой, что её уже трудно было бы даже разорвать. Типографская краска расплылась и растеклась, сделав текст нечитаемым; поверхность сморщилась, пошла волнами и складками, от её прежней гладкости и сухой чёткости не осталось почти ничего.

После его вопроса, заданного скорее из любопытства, чем с подозрением, её лицо начинает меняться. Перемена проходит по нему стремительно, почти пугающе резко: от линии бровей до самого подбородка.

«Ангельское число, что ли? Как думаешь?»

По одному только выражению её лица он понимает: число, которое он продолжает упоминать, вызывает у неё явное раздражение.

«Ангел, говоришь? Забавно».

Из другой комнаты доносится вибрация телефона, бесцеремонно вклиниваясь в их почти интимную тишину. Мужчина смотрит прямо в глаза своей жены, скрытые за чёрными очками, аксессуаром, странно гармонирующим с её почти полностью белой одеждой, белой от шеи до самых икр. Будто бы это намекало: всё, что начинается с чёрного, с её очков и тёмных домашних тапочек, чёрным же и закончится, а белизна между ними лишь создаёт обманчивую иллюзию чистоты, первой бросающуюся в глаза.

«Не окажешь мне услугу?»

Роберт улыбается с неожиданной дружелюбностью. «Принеси телефон, пожалуйста. Я просто ещё не дочитал новости рынка».

Он произносит это так, словно не замечает, что ни одна страница газеты уже не уцелела от влаги.

«Рози?.. Пожалуйста».

Его голос меняется, из ровного становится почти умоляющим.

«Пожалуйста?!»

Очевидно, это его последняя попытка.

Роберт давно уже проиграл: дыхание Рози едва слышно, а её присутствие будто с каждой секундой становится всё менее ощутимым. Когда вибрация наконец стихает, муж выпрямляется и направляется в сторону затихшего телефона. Оставшись одна в гостиной, жена, неуверенно, но всё же решившись, почти на цыпочках, подходит к кофейному столику, где лежит размокшая газета. Трудно понять, собирается ли она убрать беспорядок на столе или же пытается прочесть напечатанные новости, поднимая одну страницу за другой, давно уже отделившиеся от своего скреплённого когда-то единства.

На страницах всевозможные снимки и фотографии: одни чёрно-белые, другие цветные. Над одной из чёрно-белых фотографий, запечатлевшей человеческую фигуру, виднеется надпись, вся заглавными буквами, курсивом:

ЛЕО ЛЕВИТОН

Мужчина, изображённый под этой подписью с полным именем, слишком красив, чтобы его можно было сразу принять за злодея, и всё же в его взгляде таится нечто настолько тревожное, что увидеть в нём героя тоже невозможно.

«Слушаю. Можешь говорить».

Хриплый, раздражённый голос Роберта доносится со стороны стены у прохода в соседнюю комнату.

«Что? Уже на сегодня забронировано?» мужчина явно ошеломлён.

«Это невозможно», в его голосе нарастает недоверие.

«Переговоры ведь прошли успешно. Сделка была закрыта, насколько я помню», теперь его интонация звучит иначе, твёрдо, уверенно, почти с нажимом.

«Секунду», это слово доносится до невольной слушательницы приглушённым шёпотом.

Она слышит торопливые шаги, приближающиеся к дверному проёму. Затем воздух снова замирает в тишине, будто мужчина остановился, чтобы выглянуть за дверь. В следующую секунду дверь в соседнюю комнату захлопывается.

«Теперь можем говорить. Слушаю».

Весь шёпот, вся суета, вся настороженность исчезают без следа.

ЛЕО ЛЕВИТОН

Надпись на газете постепенно расплывается на мокрой поверхности стола: буквы О, Т и Н начинают течь, словно эту новость одобрили, отредактировали и опубликовали лишь ради того, чтобы ускорить исчезновение его имени из списка жителей этого маленького городка.

«Так когда вылет? Сегодня вечером? Во сколько?»

Чёрной жидкости пролилось уже так много, и всё же на дне чашки ещё остаётся несколько капель, ровно столько, чтобы жена могла допить остатки. Опустошив чашку, она, не выпуская её из руки, направляется вслед за мужем, будто собираясь стать его самым преданным преследователем. Лишь зайдя глубже, она внезапно ударяется лбом о его грудь.

Столкновение мгновенно останавливает её, по крайней мере, одним из них оно явно было задумано заранее. Секундой позже на лазурной рубашке Роберта появляется чёрное пятно: сначала возле сердца, затем оно медленно расползается ниже по ткани, меняя её цвет прямо на глазах. Не веря увиденному, он смотрит на неё сверху вниз, слегка опустив голову, чтобы лучше рассмотреть испачканную ткань.

«Ты куда собралась?»

«На кухню. Поставить чашку в раковину».

К счастью для них обоих, хотя рубашка и была испорчена, сама чашка уцелела, и именно на неё она и указывает.

«К чему такая спешка?» спрашивает он, стоя на пороге, будто всё ещё удерживаемый внутри комнаты тяжестью собственного испачканного тела.

«Я не спешила», она говорит искренне; в её голосе нет даже намёка на ложь.

«Я имею в виду, ты даже не дала мне допить».

Никто уже не смог бы понять, что именно он имеет в виду, потому что остатки напитка теперь украшали либо его живот, либо ткань рубашки поверх него.

Она коротко смотрит на его испачканную рубашку, словно сомневаясь в правдивости только что услышанного.

«Я улетаю сегодня ночью», он бросает эту новость безо всякого перехода, а его взгляд звучит почти как прощание.

«На этот раз надолго?» спрашивает она спокойно, будто давно к подобному привыкла.

«Ты же знаешь, что у них никогда ничего нельзя знать наверняка».

Он делает шаг вперёд, осознанно или нет, вынуждая её отступить глубже в комнату.

«Сначала решают одно, потом в последний момент всё переписывают. По сути своей люди крайне ненадёжные и непостоянные».

Он забирает у неё давно измученную чашку и берёт её в свои руки.

«Забавно. Напоминает кое-кого».

По его инициативе её ладонь, зажатая в его руке, снова оказывается направлена к их привычному месту на диване.

«Что? Прости, что ты сказала?»

«Ничего».

«Значит, мне уже мерещатся голоса призраков», он усмехается собственной несмешной шутке.

«Может быть, голоса мёртвых».

Улыбка исчезает с его лица. Её неподвижное выражение не оставляет сомнений: она говорит серьёзно. Не зная, куда деть внезапно потерявшийся взгляд, он опускает его на стол, на разбросанные бумаги, на единственную страницу, которую пощадила влага.

«А мужчина тут красивый. И почему-то кажется знакомым», он берёт страницу в руку, оставляя чашку без внимания.

«Кто?»

Она почти сразу отворачивается от дверного проёма.

«Неважно. Ничего существенного».

Словно машинально, он сминает страницу в кулаке, пока та не превращается в бесформенный комок, после чего бросает её в сторону мусорного ведра в углу комнаты. Со второй попытки лишь он попадает. И почему-то, по причинам, известным лишь ему одному, на его лице не появляется ни малейшего смущения из-за этого неловкого промаха.

«Ты справишься тут без меня пару дней?» спрашивает он прямо, без обиняков.

«Ты спрашиваешь это каждый раз, забывая, что это далеко не первый и не последний раз, когда ты меня оставляешь. Твоя работа ведь целиком состоит из командировок, разве нет?» почему-то её ответ звучит ещё прямее и честнее.

«Я сейчас уезжаю, но если у меня будет время…»

«Желание, ты хотел сказать?» тихо произносит она.

«Прости, что?»

«Продолжай. Я ничего не сказала. Тебе опять послышалось».

«Ну ладно».

Он отмахивается от вполне справедливого упрёка и продолжает: «Но если сегодня вечером до вылета у меня будет время, я заеду к тебе на ужин».

Он ненадолго замолкает, будто обдумывая что-то, о чём не собирается говорить вслух.

«И ещё кое-что…»

Их вновь прерывают, на этот раз не вибрация телефона, а звук дверной ручки.

«Это я. Рик. Роберт, мне подождать в машине на парковке?»

Ни муж, ни жена не спешат отвечать на вторжение.

«Роберт? Алло? Это Рик».

Глава 2

Лео Левитон. Если попытаться его описать, то окажется, что очень многого он попросту не умеет: например, любить; он почти ничего не знает ни об эмпатии, ни о сострадании; ему безразличны и чужая забота, и сама необходимость заботиться о ком-либо; понимания в нём тоже немного, хотя сам по себе он человек вполне понятный, просто он не понимает: иногда каких-то мелочей, а иногда почти всего на свете.

Время от времени он слушает чужие слова, фразы, целые предложения и порой даже находит в своём несуществующем расписании несколько минут, чтобы потратить их на чужие точки и восклицательные знаки, но чаще всего именно вопросительные знаки оказываются поняты им неправильно, и это происходит ложно, случайно, искренне, намеренно.

Если уж кому и задавать ему вопросы, то лучше риторические, потому что тогда у него появляется пространство строить предположения о вас на основании ваших предположений о нём, ведь сам он никогда не судит, по крайней мере первым; если только вы сами не начинаете этот процесс, позволяя предубеждениям и домыслам течь свободно, а он прекрасно знает, что их всегда позволяют.

Он не принадлежит ни прошлому, ни настоящему, ни будущему, хотя иногда всё же задумывается: а что, если бы все остальные из этих мест принадлежали вместе с ним? Но эту мысль он быстро обрывает, напоминая себе о простой вещи: он не Бог, а всего лишь сочетание плоти, костей и крови, биологическая конструкция, известная как человеческое тело.

Его нередко приводит в замешательство то, что в этой своеобразной троице не находится места для человеческой души, а потом, спустя минуту-другую, он вспоминает, что теоретически всё устроено иначе, и, если смотреть на вещи практично, никакой души у него быть не должно. И всё же он признаёт: несмотря на собственное зло и почти образцовое безумие, какая-то душа в нём всё-таки есть. Поэтому, хотя себя он и не считает человеком выдающейся щедрости или необъяснимой человечности, в нём всё же имеется несколько достойных качеств, которые, возможно, стоило бы принять во внимание тому, кто уже устал от всего сказанного выше.

А раз так, пожалуй, стоит перейти к его лучшим сторонам.

Он чрезвычайно вежлив.

Пожалуй, это всё.

Никого и никогда по-настоящему не интересовало, почему его отвратительные качества раз за разом перевешивают всё хорошее, что он демонстрирует окружающим. Вероятно, потому, что именно хорошие стороны своей натуры он охотно предоставляет на суд общественного мнения, чтобы их обсуждали, оценивали и принимали за истину, тогда как всё остальное, не вписывающееся в эту категорию, он скрывает с почти хирургической аккуратностью. Потому что точность и аккуратность являются единственными инструментами, которыми он действительно владеет благодаря своей так называемой профессии. Профессии, для которой никто никогда не учится и на которую никто не подаёт заявлений, поскольку ни одно учреждение в здравом уме не станет выдавать стипендию или открывать вакансию на изучение и практику искусства убивать.

Да, превращение человека в мертвеца он считает формой искусства.

Для него искусство, это то, чему в идеальном мире никто не должен учиться, что никто не должен практиковать и даже переживать на собственном опыте, иначе человеческий разум утратит ясность, а границы возможного окончательно перестанут существовать. Исходя из этого определения, придуманного им для самого себя, он вывел новое значение слова «искусство», заново обозначив им ремесло убийства.

В выборе своих жертв он крайне разборчив. И жертвами этими в большинстве случаев, а под «большинством» он подразумевает девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, потому что быть уверенным в чём-либо на все сто невозможно, когда почти у любого правила существуют исключения, становятся женщины.

Женщины, определённые им как женщины, поскольку сам процесс определения рождается из восприятия наблюдателя, а не из осознания ничего не подозревающей жертвы. Но выбирает он далеко не любую женщину. Потому что ему известно: у каждого мужчины есть определённый тип женщин, точно так же, как существуют женщины, когда-то говорившие, что он был в точности в их вкусе. До тех пор, пока наружу не начали проступать его настоящие манеры. Пока не стали очевидны его истинные намерения. Пока они не осознали, насколько жестоко их собственные предпочтения в мужчинах их подвели.

Ему никогда не требовалось много времени, чтобы найти подходящий вариант, поскольку, в отличие от большинства волосатых представителей человеческого вида, он не отличался особой привередливостью: не составлял списков; не ставил галочки; ничего не выделял и не подчёркивал; не вычёркивал неподходящие описания и не обводил те, что соответствовали его вкусу.

Значение имела лишь одна деталь: насколько хорошо женщина ухаживала за своими ногтями. Первый вопрос заключался в том, красит ли она их вообще. Но главный вопрос был в том, в какой именно цвет. И вот здесь его привередливость проявлялась уже куда отчётливее, потому что никаких исключений он не допускал: существовало только одно правило, или, если уж говорить совсем точно, как он любил во всём и во всех, только один цвет.

Золотой.

Он дорожил им со всей своей ненавистью и неприязнью, несмотря на то, что остальные люди обожали этот цвет, называя его символом власти и процветания, проповедуя его, молясь на него, расплачиваясь им, обеспечивая себе будущее благодаря ему, строя планы ради него, оставаясь без гроша без него; цветом валюты, не разделённой границами государств; цветом статуй победителей; блеском драгоценных металлов на человеческом теле. Этот список можно было бы продолжать бесконечно, если бы кому-то действительно понадобились новые сравнения.

Однако этим вечером, когда даже поздний час не способен заставить сумерки наступить вовремя, согласно расчётам метеорологов, список жертв, растянувшийся почти на десятилетие его жизни, тоже отказывается соответствовать ожиданиям. Особенно посреди вечерней пробки, разделившей узкую дорогу на две неподвижные линии машин.

Такси ждёт скорее возможности сдвинуться с места, чем зелёного сигнала светофора. На пассажирском сиденье сидит мужчина, наш мужчина, в коричневом худи и свободных штанах и напевает колыбельную, подстраивая её под хрипящий звук сломанного радио. Делает он это с такой упрямой настойчивостью, что водитель не решается возразить, несмотря на всё раздражение, накопившееся за последние три часа бесцельных блужданий по окраинам молчаливых улиц без какого-либо конечного адреса.

Что любопытно, и, пожалуй, даже забавно для самого пассажира, старик-водитель за всё это время не задал ни единого вопроса вслух: то ли из-за отсутствия разговорчивости, то ли из-за страха, вызванного внешностью пассажира.

Не его телом. Его лицом.

Устав от неподвижного пейзажа за окном, пассажир переводит внимание на чёрный внедорожник в соседнем ряду машин. Из приоткрытого окна небрежно свисает человеческая рука с тлеющей сигаретой между пальцев. На ногтях тройной слой золотистого лака, различимый даже в последних лучах уходящего вечернего света, который вытягивает длинные пальцы мужской руки в почти театральном освещении.

«Мужчина. И правда мужчина», шепчет пассажир с каким-то восторженным недоумением в голосе.

Когда пробка наконец начинает рассасываться и машины медленно приходят в движение, мужчина в внедорожнике втягивает руку обратно в салон, чтобы закрыть окно.

«Водитель. Езжайте за ним. За чёрным внедорожником».

Так начинается дорожное преследование, в которое пускается психически неуравновешенный пассажир, уже не способный освободить мысли от нового объекта своего интереса, хотя интерес этот ещё не обязательно означает намерение преследовать в привычном смысле слова. Даже на свободных участках дороги такси продолжает держаться позади внедорожника, сохраняя среднюю дистанцию и полностью игнорируя риск быть замеченными.

Ещё три часа службы измученный водитель отдаёт своему клиенту.

Сам же клиент перестал напевать детские колыбельные и теперь вместо этого отбивает собственный ритм: щёлкает зубами, постукивает ногой, барабанит пальцами. От возбуждённого раздражения это или, наоборот, от внезапной неуверенности в себе, человек за рулём не смог бы угадать никогда.

В какой-то момент внедорожник сбавляет скорость у парковки рядом с двухэтажным стеклянным зданием, принадлежащим, судя по всему, какой-то деловой организации. Единственным человеком, которого психопат замечает входящим внутрь, оказывается обладатель золотых ногтей. Теперь, увидев его в полный рост, психопат определяет его как мужчину лет тридцати, человека, носящего высокомерие и самодовольство прямо на лице, и дорогой костюм на теле.

Другой мужчина, оставшийся у внедорожника, не напоминает ни личного водителя, слишком уж аккуратен и хорошо одет, ни владельца столь внушительной машины, поскольку в его поведении отсутствует характерная хозяйская раскованность. Из водительского сиденья он выходит лишь затем, чтобы остаться рядом с автомобилем. Психопат воспринимает его как человека гораздо старше, одетого в тёплые оттенки и обладающего неожиданно мягкими чертами лица. В ожидании он занят лишь одним: медленно втягивает и выпускает сигаретный дым.

И тогда, запуская привычный механизм собственных умозаключений, психопат постепенно понимает, какая именно связь существует между этими двумя мужчинами. Хотя тот факт, что один из них спокойно курил внутри машины во время поездки, тогда как другой даже при полной остановке предпочитает выходить наружу, вызывает у него почти мучительное замешательство, как и вообще все противоречия, из которых состоит человеческая жизнь.

Его раздражение и усталость от бесконечного ожидания постепенно накапливаются, и водитель бросает взгляд в зеркало заднего вида на пассажира, который ещё раньше пересел на другое место, чтобы лучше видеть происходящее, и теперь сидит слишком спокойно, почти выжидающе, в предвкушении появления «золотого мальчика», которого он заметил.

«Сэр. Вы понимаете, что платите мне не за то, чтобы я вас вёз, а за то, что я вообще держу вас в этой машине?»

Психопат никак не реагирует, предпочитая проигнорировать это честное замечание.

Однако широко известно: старики, вне зависимости от пола или отсутствия такового, несмотря на всё воздействие времени, пусть и ходят согнувшись, но говорят непреклонно. И этот водитель не исключение.

Он без колебаний перестраивает свою речь, не боясь спровоцировать пассажира.

«То есть…» он делает паузу, чтобы подчеркнуть значимость сказанного. «Вы платите мне за каждую минуту, проведённую в машине, а не за каждый метр дороги».

«Я думал, я плачу за оба варианта», наконец подаёт голос психопат, отдавая водителю лишь половину своего раздражённого внимания.

«Ну… так и есть».

Психопат, ощущая, что за последние шесть часов поездки и почти полтора часа ожидания водитель не получил от него достаточной эмоциональной отдачи, решает компенсировать это финансово, заранее передавая ему крупную сумму наличных.

«А теперь заткнись».

«Вы добрый, но грубый», произносит водитель, пересчитывая деньги и неожиданно заметно оживляясь.

«Ты ошибаешься», спокойно отвечает психопат. «Я не добрый. Я злой, но вежливый. А теперь можем вернуться к тишине?»

Поставив в их вынужденном разговоре невидимую, но ощутимую точку, психопат снова полностью переключает внимание на боковое окно, туда, где ему открывается лучший обзор на чёрный внедорожник и его водителя в тёмной одежде, который теперь не только стоит снаружи, но и, кажется, наблюдает за тем, как на него смотрят.

«Неужели этот так называемый водитель, или кто он там, всё это время наблюдал за мной, пока я был занят разговором с таксистом?»

Эта мысль начинает повторяться в его сознании, раскручиваясь по кругу до состояния почти невыносимого головокружения, будто внутри его маленького мозга танцует балерина, выполняющая бесконечное вращение, лишающее его способности думать о чём-либо конструктивном.

Психопат, с проворством марафонца, присущим только ему, закрывает окно такси, раз, швыряет водителя на заднее сиденье, два, сам садится за руль, три, заводит двигатель, четыре, выезжает с территории бизнес-центра, пять.

Очевидно, он не собирается причинять своему пожилому водителю никакого вреда. Но, учитывая возраст последнего и осознавая его неспособность понять срочность и хрупкость происходящего, нашему человеку не остаётся ничего иного, кроме как проявить решимость, рождённую отчаянием. Почти призрачным движением его рука зависает над ртом водителя, словно саван у призрака, чтобы подавить возможный крик, способный прорезать темноту.

Психопат откидывает переднее сиденье назад, вынуждая его лечь, чтобы облегчить водителю принудительное «перемещение» с переднего на заднее сиденье. И вот, после всей этой вынужденной силы, после того как водитель был лишён своего места, в момент, когда граница между пассажиром и водителем стирается, в момент, когда психопат принимает управление над «судном», таксист, если его ещё можно так назвать после того, как его буквально перекатили назад, начинает ощущать запах своего пассажира, ставшего теперь водителем.

Этот запах он не мог различить раньше, во время затянувшейся шестичасовой поездки и полуторачасовой остановки. Теперь же он проникает в него, оседает на нём. Запах, сравнимый со вкусом крови, с привкусом смерти, с ощущением страха, или всего сразу, в одном так называемом «три-в-одном» наборе.

И по мере того как «судно», уносящее психопата и его водителя всё дальше в неизвестность, исчезает в пыльном конце дороги, темнокожий мужчина, прислонившийся к чёрному внедорожнику, оживлённый телом и с взглядом, в котором вспыхивает нетипичное любопытство, наблюдает за такси и всем его движением и ускорением с внутренне противоречивым состоянием, с растерянностью в глазах.

«Хм. Оно что, нас преследовало?» не может не усомниться он в цепочке событий, с которыми столкнулся.

Но, будучи человеком рассудка, а не эмоции, так называемым человеком искусственной мысли, а не интуитивного восприятия, он быстро заставляет себя стряхнуть эти наполовину лишние, наполовину ненужные предположения.

«Нет. С чего бы?!»

В тот момент, когда он позволяет мысли не овладеть им, совпадает с моментом, когда носитель золотых ногтей покидает бизнес-центр. Его приближающийся силуэт становится всё более чётким и различимым по мере того, как он выходит через дверной проём. После обмена кивками и рукопожатиями оба мужчины садятся в автомобиль, каждый на своё место, соответствующее его положению в иерархии их связи.

После поездки в несколько миль чёрный внедорожник останавливается возле детской площадки одного из жилых комплексов, где их пути расходятся: мужчина в образе водителя выходит из машины, а «золотой» мужчина занимает место за рулём, и даже при такой смене ролей не теряет, а вновь обретает, доминирующую позицию. Внедорожник направляется дальше, к другой точке, к следующей остановке.

Как только машина достигает подземной парковки, знакомое такси начинает следовать позади, однако уже с куда большей осторожностью в своём преследовании, учитывая, что некоторое время дистанция между ними остаётся весьма значительной, а само такси останавливается в другом ряду припаркованных автомобилей, выбрав самый тёмный и доступный угол. Двигатель заглушён, передние фары выключены, все двери заперты, и обладатель золотых ногтей покидает свой внедорожник, оставляя его в этой изолированной части парковки в полном одиночестве; со стороны машина выглядит почти интровертной, она даже могла бы показаться настолько переполненной высокомерием, чтобы не становиться рядом с другими бензиновыми двигателями, если бы угол чужого осуждающего взгляда допускал возможность изменения интерпретации.

«Как отец, так и сын», говорят одни.

«Как владелец, так и машина», возражают те, у кого нет детей, лишь ради того, чтобы сохранить разговор живым и развивающимся, а не обрывать его из-за временных исключений.

Сначала «золотой мальчик», чувствуя обязанность нанести прямой визит в сторону своего скромного жилища, берёт курс к входу в свою квартиру. Но затем его полностью охватывает внезапное чувство желания откусить оливку, сделать глоток молока, устроить лёгкий ужин, если можно так выразиться. Это желание влияет на всю изначально заданную траекторию его вечерней прогулки на короткую дистанцию, и, полностью изменив решение, мужчина направляется к ближайшему к его району магазину, который при этом является одновременно и самым дальним, к которому вообще можно было бы направиться.

Выйдя из такси, которое, избавившись от надоедливого пассажира, начинает возвращаться по маршруту, приведшему его в эту точку, психопат, с шагами, в которых слышится ленивость, и с выражением лица, на которое неприятно смотреть, начинает акт преследования, акт следования за мужчиной. Однако его взгляд направлен не на самого человека, не на тело так называемой возможной жертвы, а лишь на минимальный, ничтожный фрагмент этого тела: взгляд психопата с самого начала не отрывается от золотистых ногтей, освещённых чрезмерным блеском уличных фонарей.

С каждым пройденным отрезком пути, совпадающим с течением времени, когда оба этих процесса достигают взаимного соответствия относительно конкретной точки назначения, оба мужчины входят в обозначенный рынок, на вывеске которого написано: «Магазин Али».

В освещённом, тёплом, расширенном пространстве этого гипермаркета, со всеми его поворотами и внутренней планировкой, не просто заметными, а отчётливо выраженными, «золотой мальчик» оказывается в отделе алкогольных напитков. Его взгляд скользит по надписям, указывающим проценты и страны происхождения, а руки, двигаясь слева направо, берут одну бутылку вина за другой, затем виски, затем снова другое в поисках той самой, особенной, соответствующей его изысканному вкусу, его обеспеченному положению и его текущему настроению.

Психопат ведёт себя профессионально, действуя как убедительный притворщик, заинтересованный в конкретном наборе спиртного и готовый купить бутылку в тот момент, когда она совпадёт с его общим настроением и внешним видом.

Его игра настолько убедительна, его исполнение роли настолько интенсивно, что временами кажется: это не психопат бросает взгляды на «золотого мальчика», а наоборот, именно он становится объектом наблюдения, с каждым звуком, который последующий издаёт, складывая, казалось бы, целый аналитический комментарий к выбранному алкоголю, который он берёт в руки и тут же возвращает на полку с пренебрежительным, разочарованным взглядом, словно недоволен собственным выбором.

Затем вмешивается звук телефонного звонка, он дестабилизирует положение «золотого мальчика», уже отягощённого бутылками, которые он не мог отпустить. Благодаря вибрирующему гудению из заднего кармана его бежевых джинсов он всё же отпускает их: бутылка вина падает из правой руки, а бутылка виски выпадает из ослабевшего захвата левой.

Осколки стекла впиваются в пальцы, заставляя их кровоточить, не в кинематографически преувеличенном масштабе, а в более сдержанном, реальном. Кровь окрашивает его золотые ногти в красный оттенок, который мог бы смешаться с другим цветом и дать новую гамму, если бы не лак, защищающий золото от смешения и соприкосновения с другими цветами, в некотором смысле более низкими, уступающими его превосходству, которое не только недостижимо, но и неоспоримо.

«Какого… Давай же. Нет. Аааа…» голос «золотого мальчика» раздражённый, тон недовольный, взгляд разъярённый.

Поскольку телефон продолжает настойчиво мешать «золотому мальчику», у него не остаётся иного выбора, кроме как ответить. Он принимает звонок, несмотря на всё нарастающее нежелание это делать; не сумев отклонить вызов, но успев перехватить его до того, как звонящий мог бы положить трубку, он роняет ключи из того же кармана, где ещё недавно покоился его неумолимый мобильный телефон.

Теперь телефон прижат к уху, которое словно намеренно готово оглохнуть, заранее понимая, что не сможет переварить ни одного слова, которое сейчас услышит, не сможет интерпретировать все в состоянии сочувствия.

«Рик. Что? Что? Что? Почему ты звонишь?» он делает короткую паузу, словно давая другой стороне линии шанс выдать хоть какой-то удовлетворительный ответ.

«Я не злюсь», говорит он с возбуждённой яростью.

«Я говорю, что я не злюсь», повторяет он, и та же ярость остаётся в его тоне и интонации.

«Когда я говорю, что я не злюсь, это значит, что я не злюсь».

На этот раз в его голосе слышится уже не только возбуждённая ярость, но и нечто большее: полное безумие, сумасшествие, если смотреть на это из недоступного для психопата угла.

«Почему ты звонишь?» словно ощущая осуждающий взгляд психопата, направленный в его сторону, «золотой мальчик» начинает бороться со своим собственным состоянием и раздражением.

«Что?» голос мужчины нетерпеливый.

«Что?» после паузы, чтобы выслушать собеседника, его голос становится скорее удивлённым.

«Рик!» теперь в его словах появляется спокойствие, но остаётся твёрдость в подаче.

«Сэр. Вам нужно оплатить это», менеджер рынка, появившись в отделе алкоголя, подходит к «золотому мальчику», стараясь звучать одновременно уверенно и доброжелательно, хотя впечатление, что предыдущий излучает, получается не самым удачным для этого места.

«Вы думаете, я не знаю?!»

Отключив телефон, «золотой мальчик» смотрит по сторонам, но в основном себе под ноги. Плитка пола влажная, покрыта жидкостью и скользкая, усыпанная осколками разбитого стекла.

«Я думаю, вам нужно это оплатить», повторяет менеджер.

Осознав важность соблюдения правил этого места, «золотой мальчик» лишь слегка кивает, показывая понимание произошедшего. Между ними возникает своего рода взаимное признание ситуации. Приняв этот жест как знак согласия, менеджер ведёт нарушителя спокойствия к кассе, а на его место уже приходит уборщик, появляясь из одной из скрытых служебных кабин с ведром и шваброй, направляясь к самой влажной части пола.

Уборщик приступает к своей работе, в которую вмешивается психопат со своим гражданским обращением.

«Извините. Уронил ключи», говоря это, психопат поднимает упавшие ключи от квартиры Роберта.

«Вам нужна сухая тряпка? Я могу…», уборщик, заметив, что в руках у мужчины находятся мокрые ключи, с которых капли алкоголя падают на пол и в его рабочее ведро, прерывает своё действие и начинает рыться в кармане рабочего фартука, чтобы при необходимости оказать помощь, если она здесь действительно нужна.

«Не нужно. Спасибо», однако психопат обладает той самой, присущей только ему особенностью скорости: ускоряющимся движением он достаёт из кармана носовой платок раньше, чем уборщик успевает достать свою новую тряпку. «У меня есть это».

«Новая квартира», психопат, с его теперь чуть замедленными, плавными движениями и нехарактерной для его жутковатого обаяния мягкой улыбкой, принимается вытирать ключи, словно гипнотизируя уборщика, чьи глаза мечутся между этим наполовину необычным, наполовину отталкивающим клиентом и то чуть привлекательными, то слишком заурядными ключами или носовым платком.

«Простите?» уборщик слишком растерян, чтобы понять, к кому именно обращены эти слова.

«Я переезжаю», психопат подтверждает так, чтобы в голосе ощущалось желание продолжить этот небольшой разговор, начатый с незнакомцем.

«Правда?» на этот раз уборщик улавливает смысл и считает, что поддержать диалог самый уместный и безопасный вариант поведения.

«Правда!» каким-то образом этот странный, не такой, как остальные, человек выглядит самым воодушевлённым и довольным, каким он когда-либо был.

«Поздравляю», уборщик, кажется, говорит это искренне, несмотря на собственное замешательство и непонимание, почему вообще это говорит.

«Спасибо».

По мере того как их разговор продолжается, непринуждённый, но при этом столь произвольный, психопат замечает «золотого мальчика», который покидает рынок: без желанной покупки, но с, по-видимому, необходимой. Менеджер провожает его взглядом.

«Я не суеверен», психопат чувствует необходимость завершить разговор с уборщиком, одновременно понимая, что ему нужно поспешить, чтобы догнать ушедшего мужчину.

«Но кто знает?» и, позиционируя себя как одного из вежливых людей этого мира, если не являясь таковым, он вручает своему новому знакомому по гипермаркету подарок: свой только что использованный носовой платок. «Возможно, и у тебя скоро появятся новые ключи от новой квартиры».

«Аминь», уборщик, неожиданно для обоих, резко протягивает руку и принимает переданный ему кусок старой марли.

«Я не религиозен. Но кто знает? Я, пожалуй, тоже скажу это за тебя. Так что. Да. Аминь».

Так, когда разговор двух незнакомцев достигает своей точки завершения, а психопат оставляет уборщика заниматься своей работой, тот, не задавая вопросов о его внезапном уходе, принимает это исчезновение с достоинством, не впадая в состояние отрицания. В нём есть нечто, что подсказывает: этот странный незнакомец ушёл лишь на время, и ещё наступит момент, когда их пути пересекутся вновь, возможно, не один раз. Поэтому, оставив будущее их возможной встречи на усмотрение судьбы, мужчина возвращается к своей работе, заключающей в себя обязанности превращения пол в поверхность, по которой можно безопасно ходить.

Выходя из рынка, первое, что замечает психопат, это прерывистая морось, окутывающая этот участок мира, чьи обитатели готовятся к позднему вечеру, к подготовленной постели, к полноценному ночному сну.

То, что он фиксирует в процессе реализации своей идеи преследования, это то, что вместо того, чтобы направиться прямо к парковке, где он оставил свой сияющий чёрной поверхностью автомобиль, «золотой мальчик» выбирает автобусную остановку неподалёку. Его поза постепенно переходит в режим ожидания, если смотреть со стороны.

Это выглядит как странная кинематографическая картина, особенно если наблюдать её из тёмной открытой зоны возле неработающего уличного фонаря, где именно там сейчас находится психопат, удерживая «золотого мальчика» в своём поле зрения, под непрерывным наблюдением, с расстояния примерно двух миль.

В течение следующих трёх-четырёх минут ранее припаркованный автомобиль вновь появляется в поле зрения психопата, лишь для того чтобы дважды окатить его одежду грязной дождевой водой из уже образовавшихся луж.

Первый раз это происходит в момент, когда машина подъезжает к автобусной остановке, чтобы забрать Роберта. Второй раз, когда сразу после этого она отъезжает от района его проживания, покидая остановку. В этот самый момент преследование «золотого мальчика» неожиданно делает резкий поворот, и каким-то образом приходит к своему собственному завершению. Психопат остаётся на том же месте, не сдвинувшись ни на шаг ни по горизонтали, ни по вертикали, провожая внедорожник взглядом, в то время как его руки продолжают играть с ключами.

Глава 3

Можно было бы предположить, что найти точную квартиру по найденным ключам, задача непосильной сложности. Такое предположение было бы ошибочным.

Психопат находится в пределах района Рози и Роберта, который включает шесть отдельных жилых комплексов, каждый из которых состоит из десяти этажей. Он направляется к детской площадке, расположенной в самом центре этого пространства: его шаги размеренны, поведение спокойно.

Он выбирает первую попавшуюся скамейку и садится. Детская площадка пуста, к счастью для родителей. Ни одной души вокруг в тот момент, когда психопат осматривает окружающее пространство.

«Должен быть способ. Просто должен быть способ», произносит он, обращаясь к себе, одновременно перебирая чужие ключи: подбрасывает их в воздух и ловит в безупречном движении, повторяя этот жест снова и снова.

В этот момент такси останавливается у ближайшего тротуара, высаживая двух пассажиров: женщину тридцать с небольшим и ребёнка раннего подросткового возраста. Пока она считает деньги за поездку, её лицо становится бледным и подавленным, тем самым выражением, которое психопат, полностью поглощённый наблюдением за их действиями, мог бы интерпретировать как сожаление о расставании с последними монетами.

Когда автомобиль трогается с места и направляется к следующему пассажиру, подавленное состояние матери ослабляет её хватку на кошельке, и кошелёк, открытый, пустой, надломленный обстоятельствами, падает на землю, богатую, зелёную, цветущую в соответствии с сезоном.

Женщина опускается на колени, не столько с намерением поднять кошелёк, сколько чтобы оказаться на одном уровне со своим ребёнком.

«Подожди меня здесь, Белль, хорошо?»

«Куда ты идёшь?»

«На работу».

«Но тебя ведь уволили?» вопрос дочери привлекает внимание психопата.

При более внимательном рассмотрении психопат лишь теперь приходит к окончательному осознанию того, насколько почти невозможно для него наблюдать их напрямую: кепки надеты поверх волос до плеч, и не только это, даже их лица также закрыты, а точнее скрыты за медицинскими масками.

К счастью, мать сочла возможным проявить достаточную снисходительность, чтобы избавить ребёнка от необходимости надевать солнечные очки поздним вечером: аксессуар, который она сама посчитала уместным для себя.

«Да, но мама хочет подойти и поговорить с ее бывшим работодателем и спросить, не передумали ли они и нужна ли теперь помощь», её губы изгибаются в улыбке, однако сказать, что лицо этой женщины озарено сиянием её зубов, было бы явным преувеличением.

Мать одета в тонкие перчатки, неподходящие для этого времени года. Он замечает это сейчас. Вид слишком выразителен для его восприятия, учитывая его одержимость ногтями и лаками, особенно когда речь идёт о совершенно незнакомом человеке, с которым его ничто не связывает. Он не может удержаться от попытки определить цвет её ногтей.

Иронично, но в отличие от того, кого он намерен преследовать, он сам не носит никаких аксессуаров: его лицо представляет собой простую, открытую поверхность публичной узнаваемости, без кепок, без масок, без очков.

«А пока подожди здесь. Хорошо, дорогая?» в словах матери есть забота, но психопат не может понять, направлена ли эта забота на неё саму или на ребёнка.

Мать встаёт, но вместе с ней поднимается и психопат. В течение минуты он оказывается на месте, где ранее стояла дочь, тогда как на скамейке, где находился незваный наблюдатель, теперь оказывается девочка, оставленная наедине с собственной внимательностью и настороженностью.

Когда мать делает шаг, психопат делает два, чтобы не отставать. Она входит через четвёртую дверь, и дверь, закрывающаяся с ощущением почти бесконечной задержки, теперь становится свидетелем присутствия психопата.

Звук четырёх ног, ударяющих по лестнице, наполняет пространство: и преследователь, и тот, кого преследуют, движутся в невероятно синхронном тандеме.

Она останавливается. Должно быть, она что-то услышала.

«Есть кто-нибудь?» голос матери эхом уходит вниз, на первый этаж.

Одна нога психопата остаётся позади, другая уже занимает более высокую ступень. Он замирает, не поднимаясь и не спускаясь. Так проходит десять секунд, растягивающихся по ощущению до целой минуты.

«Есть кто-нибудь?» голос матери звучит снова, но на этот раз к нему добавляется звук её стука в дверь.

При этом звуке, с почти фатальным облегчением, психопат возобновляет подъём. Его шаг ускоряется, чтобы успеть вычислить нужный этаж и нужную дверь вовремя. Он поднимается на шестой этаж, где одна из трёх дверей, та, у которой находится мать.

Очевидно, она сняла перчатку, чтобы постучать голой рукой, возможно, чтобы почувствовать себя более удобно или выразить уважение. Но в любом случае её пальцы полностью лишены лака, абсолютно естественные, совершенно нетронутые.

При этом виде, с выражением нарастающего напряжения, психопат снова ускоряет подъём, его шаги становятся менее устойчивыми, чтобы не потерять из виду движение матери, отслеживаемое его острым, почти лезвийным взглядом. Он поднимается на восьмой этаж в тот момент, когда мать поворачивается к своему долгожданному уходу.

Когда звук двух ног, ударяющих по лестнице, затихает, проходит одна минута. И тот, кто привёл его сюда, исчезает. И теперь, как и прежде, он снова возвращается к своему циклу игры с найденными ключами: он вращает их с силой и почти страстной энергией, так что металлические зубцы издают нервные короткие щелчки, сталкиваясь друг с другом.

Он, кажется, не осознаёт самой игры, в которую играет: физически вовлечён, в то время как его разум уходит в состояние отстранённой рефлексии.

Он смотрит на три двери, расположенные перед ним. Все они чёрные, различающиеся лишь числом и характером украшений. Он пробует каждый ключ в каждом из трёх замочных отверстий, но ни один не подходит.

«Ожидаемо. Действительно ожидаемо», на его губах появляется мрачная, напряжённая усмешка, и он замирает на месте, чтобы убедиться, что никто не приближается.

«Удачно. Действительно удачно», шагов не слышно. Вместо того чтобы зацикливаться на своём проценте успеха, он должен решить, подниматься ему выше или спускаться ниже.

Он не склонен к блужданию внутри этого жилого комплекса, поэтому поднимается на верхний этаж.

«Роберт? Это ты?» знакомый нам голос, но пока не ему, поднимается, отражаясь эхом между этажами.

Психопат понимает, что после матери, которая давно ушла, сюда никто не входил, и он не мог упустить момент, чтобы кто-то незаметно покинул пространство.

«Роберт? Твоя поездка отменилась? Алло?» она делает паузу, ожидая ответа, но ответа нет, и она продолжает. «Алло?»

Раздаётся звук слегка приоткрывающейся двери, её долгий, неохотный скрип наполняет стены подъезда.

Мягкий женский голос идёт снизу, с этажа, который психопат только что покинул, направившись к вершине здания. Не веря в происходящее, с ключами в руках, он оказывается в состоянии внутреннего конфликта, не столько относительно того, что делать дальше, сколько относительно того, что он уже сделал.

Пока он пребывает в этом потерянном, задумчивом состоянии, дверь снова закрывается, и звук закрытия он слышит кристально отчётливо.

Он спускается, чтобы найти дверь. Все три закрыты; он не может определить, какая именно открывалась.

Психопат не из тех, кто действует поспешно или делает выводы на скорую руку, но внутри него есть внутренний импульс, с которым он борется изо всех сил, подавляя желание проверить ногти девушки, голос которой он только что услышал.

У него есть проблема, либо ментальная, либо обсессивная: какую бы женщину он ни встречал, он не может отпустить её из поля зрения, не убедившись, что цвет её лака не совпадает с тем цветом, по которому он идентифицирует своих жертв.

Есть у него и другая проблема, столь же жёсткая и непримиримая: если он что-то делает один раз, он не ставит это под сомнение второй раз. Поэтому попытка подобрать ключи к дверям этого этажа превращается в задачу почти непосильной сложности, если измерять её по собственным правилам психопата.

«Думаю, я могу придумать ультиматум», он обращается исключительно к самому себе.

Он поднимается по лестнице, и если бы кто-то прислушался, можно было бы услышать, как он пробует каждый ключ в дверях верхних этажей. Но по тяжёлым вздохам, в которых читается смесь раздражения и недоверия, становится очевидно: ни один ключ не подходит.

Ему требуется двадцать две минуты, чтобы прекратить своё блуждание по верхним этажам. Он возвращается на этаж, с которого ранее услышал мягкий голос Рози, зовущей своего мужа.

«Значит, вы спрашиваете, отменена ли его поездка?» теперь он стоит перед центральной дверью пятого этажа.

«Значит, он в поездке и не вернётся сегодня ночью?» интересно наблюдать, как его мысли требуют своеобразного проговаривания вслух.

Ещё более интересно то, насколько он теперь уверен, что именно центральная дверь была той, из которой минуту назад звучал растерянный голос.

Он пытается открыть дверь, но она заперта. Он вставляет ключ в замочную скважину, направляя металлические зубцы в её узкое горло, и дверь открывается.

Психопат теряет ориентиры. Он не знает, отшатнуться ему или рассмеяться, не способен определить смысл происходящего. Никогда прежде он не совершал такой ошибки, никогда не допускал подобного сбоя в рассуждении, ни разу не нарушал последовательность, к которой обычно приводило его искусство.

Когда дверь открыта, незваный, неожиданный, не сопровождаемый вторжением он позволяет себе войти.

Он переступает порог, но внутри его встречает затемнённое и плохо различимое пространство. Он должен был предвидеть такой приём, если бы обратил внимание на время на своих часах, но стекло разбито, и разобрать цифры ему трудно.

После борьбы с декоративно оформленными границами пространства он наконец находит выключатель на стене. Свет включается, и коридор оживает: высокий зеркальный шкаф в золочёной раме отражает длину коридора в безупречной симметрии, теперь демонстрируя ему его собственный, чрезмерно «красивый» силуэт; полированная латунная подставка для зонтов с одним неиспользованным дизайнерским зонтом и биркой известного бутика; небольшой персидский ковёр-дорожка, приглушённый по цветам, но живой в своей детализации; встроенный обувной шкаф из тёмного лакированного дерева с плотно закрытыми дверцами; женское пальто на одиноком латунном крючке, со строгими складками, словно почти не носимое и редко выходящее наружу; и, наконец, узкий консольный столик с мраморной столешницей, на котором нет ничего, кроме хрустальной вазы с лилиями без запаха и тонкого фарфорового блюдца для ключей, где лежит лишь одна связка и больше ничего.

Больше ничего, пока психопат не кладёт найденные, а точнее украденные, ключи рядом с другой связкой. Он должен был бы продолжить своё продвижение в поисках того, кого пришёл здесь поймать. Но вместо этого он остаётся на месте, словно прикован к полу, задерживается, не двигаясь, позволяя времени проходить мимо него, или, точнее, позволяя своей жертве получить преимущество в подготовке к их будущей игре в прятки.

Он тот, кто будет искать; она та, кто будет прятаться. Но Рози пока не знает об этом. И именно поэтому он никогда не собирался позволять ей держать выигрышные карты или занимать более высокую позицию.

Он сканирует пространство, его взгляд методично, осторожно и расчётливо обходит незанятое помещение. Когда он чувствует, что его «задание» достигло финальной точки, свет, включённый с той же внезапной резкостью, так же резко гаснет, оставляя коридор в прежней брошенной темноте. Словно кошка в полумраке, психопат продвигается дальше, к центру чужой квартиры.

Он выходит в гостиную, единственное место, куда свет проникает через широкую панорамную стену окна. Он движется к этому свету, и в отражении стекла, в котором лунные блики ложатся на поверхность, ему открывается момент: мать и маленькая дочь садятся в такси, которое они либо вызвали, либо поймали.

«Вовремя. Действительно вовремя», он обращается к собственному отражению, которое ловит в стекле.

«По счастливой случайности. Действительно по счастливой случайности».

Его тихий смех несёт привкус победы, ощущение завоевания чего-то неуловимого для любого наблюдателя.

Но наблюдателя нет. Комната лишена любых следов присутствия.

«Пусто. Действительно пусто», снова возвращается его привычная вербализация.

«Интересно. Действительно интересно», что-то, по-видимому, привлекло его пристальное внимание: внимание не к людям, а к вещам и нюансам, какими бы тонкими они ни были.

В комнате стоит мультимедийный центр с набором современных устройств для визуального и аудиовоспроизведения. Но одно из них выделяется, что-то оставленное включённым и без звука: кассетный магнитофон.

Музыка, которую оно воспроизводит, отвратительна.

«Не интересно. Действительно не интересно», он позволяет устройству попробовать собственную тишину.

Большинство дверей закрыты. Психопат не может быть уверен, заперты ли они, но, зафиксировав неподвижный взгляд на дальнем конце коридора, он уверен, что видит слегка приоткрытую дверь слева от открытого «туннеля», в который он сам себя загнал.

Коридор со своим внутренним оформлением мог бы показаться привлекательным для воображения, пространством, по которому интересно было бы пройтись, но психопат игнорирует его, слишком сосредоточенный на той двери, внутри периметра которой он может обнаружить свою цель.

Это спальня, в которой есть ванная комната с отдельным входом.

Вся его одежда покрыта брызгами грязи и пыли, что есть следствие автомобиля, который не сумел различить его силуэт в незаметном, неидентифицируемом углу. И в этом можно было бы увидеть даже некую удачу: его процесс преследования сам по себе становился практически неразличимым, неидентифицируемым действием.

Но последствия ощущаются скорее как проклятие, почти как вкус гнилой травы, когда психопат пробует смахнуть её остатки, вытаскивая прилипшие травинки из своего потемневшего свитера.

Первым местом, куда он заходит при входе в спальню Рози, оказывается не сама комната, а пространство, к которому она ведёт.

И вот он уже в ванной.

Психопат заходит в большую душевую кабину из чёрного мрамора, не снимая костюма. Он включает воду и встаёт под горячие струи, и уже через минуту интерьер кабины становится почти невидимым из-за поднявшегося и насыщенного пара.

Один круг и первый этап душа завершён. Он выходит из кабины, чтобы найти шампунь или мыло, когда совершенно неожиданно обнаруживает шкафчик с набором гигиенических средств иностранного производства, что позволяет предположить: хозяин этого дома принадлежит к высокому деловому статусу, или по крайней мере, человеку, который умеет «вести свои дела».

Выбор психопата падает ни на что конкретное, и в итоге он берёт по одному предмету с каждой полки коробки; его хватка слишком слабая, поэтому он не может ни разу зайти в кабину, не уронив по пути то одно, то другое.

В течение следующих нескольких минут интерьер душевой становится полностью невидимым в пене, которая поднимается, распространяется и продолжает «размножаться» дальше, в то время как поток воды становится всё более мощным и всё более горячим.

Затем он снова выходит из душевой кабины, на этот раз уже полуголый, чтобы забрать ещё часть оставшихся гигиенических средств из шкафчика. Те, что уже лежат на кафельном полу, он снова игнорирует, словно не желая «нагибаться» перед их навязчивостью и, условно говоря, претензией на порядок.

Он заходит и выходит несколько раз, и возникает вопрос: действительно ли психопат настолько увлечён этими средствами иностранного производства, или же его собственное тело, включая одежду и внешний вид, просто стало слишком загрязнённым по сравнению с его прежним состоянием, временем до того, как его взгляд попал в ловушку распознавания лица и формы его так называемой следующей жертвы.

Психопат выходит из душевой кабины в последний раз, чтобы собрать всё, что осталось разбросанным на полу, и занести это внутрь, возможно, из чувства вины, возможно, из внезапного осознания, которое его настигло, а возможно, просто чтобы попробовать ихнее использование. В любом случае сказать сложно: пены слишком много, она слишком плотная и многослойная, и теперь уже невозможно разглядеть, что происходит внутри закрытой кабины.

С точки зрения любого, кто находится в пределах этой широкой светлой спальни, звук капающей воды слышен без помех, несмотря на закрытую и запертую дверь между ними, до такой степени, что создаётся иллюзия водопада в полном потоке, как будто это фоновая звуковая дорожка, состоящая только из природных шумов, чтобы усыпить того, кто лежит под смятыми белыми простынями, если, конечно, там вообще есть спящий.

Поразительным образом белыми оказываются не только постельные принадлежности. Каждый другой предмет мебели, любой угол комнаты, любой материал или вещь, взятая отсюда, всё оказывается белым, словно подчинённым одному и тому же дирижёру, ведомым одной и той же симфонией, звучащей в едином общем ритме.

Дизайн комнаты полностью белый: белые обои, белая мебель, белое постельное бельё, белый светильник, белые тапочки, стоящие у кровати, которая тоже белая, с небрежно смятыми белыми простынями, и этот список, что неудивительно, на этом не заканчивается.

Когда простыни начинают едва заметно двигаться, возникает вопрос: действительно ли под этой почти невесомой периной кто-то спит.

***

Маршрут, который с каждой секундой становится всё более мокрым и скользким из-за усиливающегося дождя, бьющего по асфальту, становится следующим этапом пути для «золотого мальчика».

И вот он, чёрный внедорожник на дороге, и, как обычно, за рулём находится не он, «золотой мальчик», а его прежний спутник, который сначала забрал машину с парковки, а затем подобрал его у автобусной остановки, в тот момент это было наиболее удобное место, позволяющее забрать его без необходимости заранее оформлять парковку.

Водитель сохраняет стабильную скорость движения.

«Рик! Почему ты едешь так медленно?» «Золотой мальчик» начинает разговор, хотя остаётся неясным, продолжится ли он.

«Роберт! Почему ты так поспешно покинул свой дом? До твоего рейса ещё рано, ты мог бы провести ещё немного времени с женой. А если до рейса ещё рано, зачем ехать так быстро?» говорит водитель без малейшего сарказма, ровным и прямым тоном, не отрывая взгляда от дороги и сохраняя спокойное дыхание.

«Рик, с тобой невозможно вести диалог», Роберт, столкнувшись с ответным давлением со стороны водителя, пытается прекратить начатый им же разговор, не допуская его дальнейшего продолжения.

«Роберт, нет, возможно. Я ответил на твой вопрос. Ты не ответил на мой. Почему ты так поспешно ушёл из дома? Разве ты не мог ещё немного побыть с женой?» водитель, похоже, уже не просто наёмный, но и вполне способен затрагивать личные темы, если сочтёт нужным.

Тем не менее, поскольку Роберт не может ответить и явно находится в затруднении, беря паузу, которая кажется бесконечной, чтобы сформулировать ответ, Рик не давит дальше и просто отпускает ситуацию. Так они погружаются в приглушённое молчание, которое дарят друг другу, в то время как за окном, через размытое дождём стекло, внешний мир утопает в ливне, не упомянутом и даже не обозначенном в прогнозах, ни телевизионных, ни сетевых.

***

Там действительно кто-то есть: силуэт девушки среднего роста с длинными волосами и очень хрупким телосложением, с привлекательным лицом и бледной кожей, лежащей на белой постели и спящей.

Несмотря на постоянный шум воды, капающей из крана и льющейся из душевой лейки, звук, доносящийся из-за двери ванной, не выводит её из состояния сна. Она будто очень крепко спящий человек, настолько погруженная в сон, что со временем её дыхание начинает переходить в храп: сначала едва заметный, затем всё более громкий.

Когда дверь ванной открывается, психопат входит и смотрит на девушку, сканируя её лицо, частично открытое из-под одеяла, и слушает её храп, словно проверяя его подлинность.

«Хм. Интересно», психопат явно погружён в состояние заинтересованного наблюдения.

Он подходит к изголовью и подносит палец под её ноздри, не касаясь носа, чтобы проверить дыхание.

«Спит. Действительно спит».

Он слегка проводит пальцем от её лба к скуле, не касаясь кожи.

«Красивая. Действительно красивая».

И всё это время единственным участником этого несоответствующего диалога, вызванного её бессознательным состоянием, остаётся он.

Внезапно он переводит внимание с неё на себя. Он всё ещё в своей недорогой одежде, хотя теперь она чиста, без следов грязи.

«Чистый. Действительно чистый».

Он вдыхает запах, запах мыла и пены, оставшийся на его костюме.

«Свежий. Действительно свежий».

Он доволен. Он хочет сесть на край кровати.

«Неуважительно. Действительно неуважительно».

Он ищет, на что сесть. Белое кожаное кресло-качалка в углу комнаты привлекает внимание его тёмных, выпуклых глаз. Он направляется к нему, чтобы взять его, но останавливается, заметив своё отражение в зеркале шкафа.

«Бедный. Действительно бедный».

Он открывает шкаф, просматривает дорогую мужскую одежду, выбирает чёрные футболку и брюки и легко переодевается.

«Привлекательный!».

«Действительно привлекательный».

Новая одежда вызывает у него улыбку, и он снова чувствует удовлетворение. Через мгновение улыбка исчезает, и он резко возвращает взгляд к ней. К счастью или несчастью, она всё ещё спит, но теперь уже с заметной улыбкой.

Вид её улыбки заставляет его улыбнуться. И вот снова улыбка появляется на его лице, красивом лице, но при этом почему-то далёком от привлекательности. И по мере того как он удерживает эту улыбку, она становится всё шире и шире, словно пытаясь придать его ауре более приветливый оттенок.

«Глубоко спящая. Действительно глубоко спящая».

***

За то время, которое психопат потратил на приведение в порядок своего тела, «золотой мальчик» и его «спутник» успели добраться до аэропорта.

Там, на участке временной парковки, чёрный внедорожник находит свободное место и останавливается, входя в него без каких-либо инцидентов, что само по себе демонстрирует, насколько умелым водителем является Рик.

Когда Роберт и Рик выходят из салона автомобиля, становится очевидно, что первый полностью перешёл в режим ожидания: руки скрещены, плечи расслаблены, вес тела перекатывается с одной ноги на другую. Рику требуется совсем немного времени, чтобы это счесть, и он начинает вытаскивать чемоданы из багажника.

«Я, возможно, твой водитель. Но я не твой носильщик. Сам должен доставать, в идеале», произнося это с довольно решительным тоном, мужчина, не теряя времени, продолжает выполнять именно ту задачу, от которой только что отказался.

«А что мне вообще осталось доставать? Ты уже всё вынес», заглянув внутрь багажника, Роберт видит лишь физическое подтверждение отсутствия багажа, который теперь стоит у его ног и колен.

«Закрой багажник».

«Я, возможно, твой личный водитель. Но это выходит за рамки того, о чём мы договаривались».

«И что?»

«И то, что не командуй. Попробуй хотя бы раз в жизни быть вежливым», однако мужчина не даёт спору развиться дальше и закрывает багажник, демонстрируя простоту выполненного действия.

«Это была самая медленная поездка в моей жизни. Спасибо».

«А для меня всё было наоборот. Это была самая тихая поездка. Ты не ответил ни на один мой вопрос», говоря это, Рик берёт два чемодана, которые до этого стояли на пыльном бетоне.

«Потому что все твои вопросы были о Рози. А я не хотел говорить о Рози».

Двое мужчин в чёрных костюмах подходят к ним с такой походкой и осанкой, которые могли бы указывать на их желание задержаться, но, забрав чемоданы из рук Рика, они исчезают за дверями аэропорта.

«Я…»

На мгновение кажется, что либо внезапное появление этих незнакомцев, либо их столь же мгновенный уход приводит Рика в состояние внутреннего конфликта: слова, которые он хотел произнести, словно застревают в горле, пытаясь вырваться наружу вместе с прерывистым вдохом.

«Я не хочу говорить о Рози», Роберт продолжает всё тем же спокойным тоном, словно ничего необычного не произошло, словно произошедшее не требует ни объяснений, ни эмоционального обсуждения.

«Она больная. Она тихая. Она слабая. А ты оставил её совсем одну в квартире. И уезжаешь на недели».

«Ты ей не отец. Не брат. И не друг. Да и никого из них у неё нет. Так почему тебя вообще это волнует?»

«Может быть, именно потому, что у неё никого нет. Ни отца. Ни брата. Ни друга. Зато есть муж, который о ней не беспокоится».

Хотя водитель произносит это как утвердительное заявление, в его взгляде всё же вспыхивает нечто сомневающееся, не потому, что он не уверен в собственных словах, а скорее потому, что пытается понять, уверен ли в этом сам Роберт.

В этот момент в сцену проникает тёмная фигура, облачённая в чёрное: один из мужчин в чёрных костюмах, спутник тех двоих, что уже подходили ранее. Создаётся ощущение, будто этому своеобразному «начальнику» пришлось подойти лично, самостоятельно, словно его задача имеет куда большую важность, чем простая транспортировка чемоданов в багажную зону аэропорта. Почти незаметно он наклоняется к Роберту, позволяя шёпоту срочных и предельно скрытных слов достигнуть только адресата, так, чтобы смысл разговора оставался за пределами полноценного слуха постороннего. Между ними проходит молчаливое понимание, после чего Роберт принимает папку с документами, содержимое, которое, если смотреть на сцену со стороны, могло бы служить доказательством неких скрытых махинаций. Кивнув в знак принятия, загадочный посланник отступает к гладкому чёрному корпусу внедорожника после того, как Роберт передаёт ему ключи от машины, предварительно забрав их из крепкой хватки Рика, у которого они находились последние несколько часов.

И вот уже силуэт третьего участника вместе с чёрным внедорожником разрезает дождливое полотно городских улиц, растворяясь в объятиях ночи и оставляя после себя лишь трудноуловимый след интриги, части которого Рику ещё только предстоит собрать воедино, даже не осознавая этого до конца.

«Похоже, мне нужно идти. Мои бизнес-партнёры изменили правила игры в последний момент. А это значит, что изменились и мои рейсы. Я уезжаю на дни, а не на недели».

«Роберт, послушай».

«Рик, дай мне закончить».

«Хорошо. Извини. Продолжай».

«Знаешь что? Ты оставишь её наедине с самой собой. Хорошо? Или я опять командую?»

«Если ты с самого начала хотел именно об этом попросить, мог бы оставить ей машину. Во время твоего отсутствия, в свободное время, она могла бы хотя бы иногда выбираться куда-нибудь, чтобы занять себя. Разве нет?»

«Какой смысл? Давай не будем забывать, и позволять этому выскользнуть у нас из головы, что она слепая. Она слепая, Рик».

Когда Роберт исчезает за массивными стеклянными дверями аэропорта, Рик выходит к пустынной дороге, намереваясь поймать другую машину. Он вытягивает руку, пытаясь остановить проезжающее такси. Спустя минуту или две безуспешных попыток ему наконец удаётся это сделать, и водителем оказывается тот самый пожилой таксист, который мог бы показаться психопату знакомым, если бы тот запоминал водителей с той же одержимостью, с какой запоминает своих жертв.

Глава 4: Жертва номер 21

Он ведёт счёт всем женщинам с золотым лаком на ногтях, чьи пути пересекались с его собственным. Каждая деталь их внешности остаётся выжженной в его памяти даже сейчас. Та, чьё воспоминание преследует его сильнее остальных, предшественница Рози. Воспоминанию этому едва исполнилось двадцать дней.

Всего две недели и четыре дня назад, когда рассвет только раскрывался и мягкие объятия утра накрывали землю, солнечные лучи ложились на шерсть собак, на велосипеды велосипедистов, на детские коляски, на наушники бегунов, на зелёную траву, на часы прохожих, на пледы устроившихся на пикник людей, на телефоны гуляющих, рассыпая свет, нисходящий с неба.

Именно в этот момент психопат, сидящий на скамейке, предавался своеобразной смеси многозадачных ритуалов своего внутреннего заблудшего ребёнка: одной рукой он наслаждался алым, сочным эликсиром, другой проводил пальцами по страницам тома в алом переплёте с красной обложкой в тон.

Он искал кого-то среди присутствующих владельцев собак, среди юных велосипедистов, отцов с колясками, бегунов, прохожих и гуляющих. Он всматривался в лица. Повсюду были лишь мужчины. Даже пары, расположившиеся на пледах для пикника, казались состоящими исключительно из одного пола.

«Мужчины. Действительно мужчины».

Он сделал паузу, чтобы отпить ещё один аппетитный глоток.

«Никаких женщин. Действительно никаких женщин».

В эти тихие минуты, прежде чем день окончательно расправил свои крылья, час всё ещё оставался ранним, хотя солнце уже давно поднималось выше; и всё же сама сущность утра продолжала жить, её светящиеся нити всё ещё мягко касались пробуждающегося мира.

К этому часу психопат уже допил сок и дочитал книгу, и когда его блуждающий взгляд скользнул по изменившейся атмосфере вокруг, оно появилось: матери присоединились к отцам с колясками, вместе катя их по дорожкам; девушки присоединились к своим парням на пледах; жёны присоединились к мужьям, выгуливающим собак; даже подруги начали собираться в небольшие женские компании на велосипедах.

«Свежо. Действительно свежо».

И этим словом он, возможно, описывал перемену сцены. А возможно плоть. Никто не может знать наверняка.

Взгляд мужчины блуждал по собравшимся, методично исследуя руки каждой женщины, отмечая все цвета, украшавшие их ногти. К его угасающему терпению, каждый оттенок оказывался уникальным среди этого пёстрого разнообразия, но ни один не был тем самым, который он искал. Каждый набор цветных ногтей выглядел странным выражением индивидуальности, если подобное вообще существует, и именно этого ему тогда видеть не хотелось. Ему был нужен лишь оттенок, способный вписаться в уже установленный шаблон, шаблон, известный только ему.

«Никакого золотого оттенка. Действительно никакого золотого».

И как раз в тот момент, когда он уже собирался попрощаться с тихим убежищем парка, ощущая тяжесть собственной неудачи, почти осязаемого провала, из ниоткуда появилась женщина лет двадцати и уверенно направилась к его скамейке, вызывая у психопата странное, почти тихое любопытство.

Теперь другая сторона скамейки оказалась занята этой молодой леди: ноутбук покоился у неё на коленях.

Он внимательно наблюдал за ней. Точнее, за её ногтями. Точнее, лишь за их цветом. Ничего больше и ничего меньше.

Он не был человеком с привычкой рассматривать женщин с иной, извращённой точки зрения; он был человеком с искривлённым мышлением, неспособным воспринимать какую-либо перспективу, кроме своей собственной, давно сформированной и окончательно закрепившейся.

«Золотой. Действительно золотой».

Даже находясь среди людей, совершенно не обращающих внимания на его произнесённые вслух мысли, психопат никогда не мог отказаться от привычки озвучивать собственные внутренние наблюдения и выводы.

«Простите! Вы что-то сказали?»

Её замечание застряло в нём, не поддаваясь отстранению, и это же выдавали её выражение лица и сама произнесённая фраза.

«Нет, вовсе нет, мэм».

Психопат возвращается в своё прежнее положение на скамейке.

Он продолжал наблюдать за ней с почти преданной сосредоточенностью: её пальцы с поразительной скоростью двигались по клавиатуре ноутбука, печатая одно слово за другим, одно число за другим, комбинации букв и цифр, сменяющие друг друга к его замешательству и даже восхищению. Возможно, её скорость была даже выше его собственной, хотя его талант заключался не в быстроте печати, а в общей скорости движений тела, будь то руки или ноги.

Как он и предполагал, она заметила, что он наблюдает за ней.

«Красивая. Действительно красивая».

Улыбка на его лице делала его похожим на самого искреннего, доброжелательного и тёплого человека, которого только можно встретить, возможно, потому, что рождалась она из чувства триумфа после его затянувшихся поисков этим утром.

«Простите! Вы это мне сказали?» cпросила она с любопытством и игривостью, без малейшего оттенка раздражения или грубости в голосе.

Он не ответил, но и зрительный контакт не разорвал, выстраивая между ними тонкую связь, несмотря на расстояние, сохранявшееся между ними на скамейке. Впрочем, расстояние уже ничего не значило.

Она смутилась, но сохранила кокетливую манеру поведения. Ей это нравилось. Точнее, нравился он.

«Двадцать один. Вы выглядите на двадцать один».

«Простите! Вы сейчас о моём возрасте?»

«Не совсем».

«Просто случайное число?»

«Не совсем!»

«Но мне действительно двадцать один», в её голосе звучала польщённость, а улыбка так и не сходила с губ, несмотря на ошибочность её предположения.

«Просто удачное совпадение».

Хотя она восприняла это как комплимент, у него не было подобного намерения: все его мысли были сосредоточены исключительно на нём самом.

«Удачное для кого?»

К этому моменту она уже изменила угол наклона ноутбука из вертикального положения в горизонтальное.

«Для меня».

«Ну, значит, вам повезло встретить меня».

Её почти безупречная способность неверно интерпретировать происходящее склонялась скорее к опасности, чем к чему-то хорошему, если бы она только это понимала.

«Поверьте, я знаю».

«Вот как? И как вы это докажете?»

«Свободны сегодня вечером?»

Её губы уже раскрылись, будто собираясь что-то сказать, но в последний момент слова уступили место действию: она кивнула.

Хотя пользовалась ноутбуком, её сумка всё ещё хранила вполне традиционные письменные принадлежности; создавалось впечатление, будто современность присутствовала лишь как внешний фасад, тогда как сама её сущность оставалась старомодной. Вооружившись шариковой ручкой, она вывела длинную последовательность цифр на его раскрытой ладони. Он кивнул.

Позже тем же вечером психопат сидел в подвесном кресле внутри квартиры жертвы номер двадцать один, точнее, в спальне, и раскачивался вперёд-назад, туда-сюда, пока за закрытой дверью спальни раздавались её крики. Эти звуки было больно слышать; её вопли разрывали слух, а удары в дверь было почти невозможно спокойно выдерживать даже по ту сторону.

В ванной, соединённой с главной спальней, женщина металась из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы помочь её кровоточащим глазам.

Она дёргала дверь, но та была заперта.

Она ударялась о стены, и боль лишь усиливалась, доводя физическое страдание почти до невыносимости.

«Помогите. Помогите. Помогите».

Это была единственная мольба о помощи, единственные слова, на которые ещё был способен её голос, отчаянно цепляющийся за надежду на спасителя.

Психопат продолжал раскачиваться в кресле, довольный собой; именно её крики доставляли ему наибольшее удовольствие.

«Почему ты продолжаешь кричать?»

«Кто-нибудь. Помогите».

«Я дал тебе шанс увидеть этот мир с моей точки зрения».

«Пожа-а-а-луйста».

«С чёрной точки зрения».

«У меня есть деньги. Я дам тебе деньги».

«С точки зрения темноты».

«Много денег».

«С точки зрения темноты».

«Всё, что захочешь».

«Это все тебе разве не нравится, также как мне?»

«Помоги-и-и-и-и-и-ите!» её крик был настолько громким, что режущая последовательность звуков достигала его без всяких препятствий.

«Совсем не нравится?»

«Что тебе нужно? Что-о-о?»

«Ты впустила меня в своё скромное жилище. И я скромно принял приглашение».

«Помоги-и-и-и-и-и-ите».

«Я скромно остался».

«Пожа-а-а-луйста».

«Я скромно даровал тебе новое видение».

«Пожа-а-а-а-а-луйста».

«А взамен скромно заберу то, на которое ты полагалась раньше».

Психопат с той стремительностью, которую требовал его эксцентричный темперамент, резко поднялся с кресла.

«Видишь? Я такой скромный».

Он направился к двери ванной.

«Скромный. Действительно скромный».

И вот дверь распахнулась под его толчком.

«Не подходи. Не подходи».

Её отчаянной решимости хватило на то, чтобы сорвать держатель для полотенец с мраморной стены и направить его в сторону психопата; при этом инстинктивная осторожность не позволила ей отбросить полотенца: мягкая ткань всё ещё прижималась к её кровоточащим глазам.

«Шшш. Я не причиню тебе вреда».

Неужели он действительно предполагал, что жертва сможет хоть на мгновение ему поверить после всего произошедшего?

«Обещаешь?» отрицание всё ещё удерживало её сознание.

«Я не могу давать обещаний, которые не собираюсь выполнять. Прости. Мои извинения, жертва номер…»

«Перестань. Перестань. Перестань нумеровать своих жертв».

«Это было оскорбительно?» неожиданное замешательство заставило его даже слегка отступить назад. «Если так, я больше не буду».

«Обещаешь?» возможно, теперь это уже было не отрицание, а попытка торга.

«Снова, жертва номер двадцать один, я не могу давать обещаний…»

«А-а-а-а-а!» направив держатель полотенец ему в грудь, она вынудила его поменяться с ней местами; держатель упал на пол.

Похоже, её зрение действительно было серьёзно повреждено: она не увидела и не почувствовала предмет. Сделанный из пластика, он был безвреден. Но гораздо больше вреда позже принёс тот, кто держал этот предмет в своей хватке, с усмешкой наблюдая за ней, если бы только она могла видеть. Но как она могла?

«Если бы ты только могла видеть, жертва номер двадцать один. Если бы только».

Под силой, приложенной с обеих сторон, держатель окончательно выскользнул; пронумерованная жертва упала животом вниз прямо на пластиковую перекладину.

Глава 5

В квартире Роберта, в спальне Рози, психопат с педантичной тщательностью бродит по комнате и её содержимому, ничто из которого ему не принадлежит.

Он поднимает с пола упавшее одеяло и накрывает им Рози.

«Я всего лишь человек. Так что позволь мне совершить этот человечный поступок».

Поскольку она остаётся единственной спутницей, разделяющей с ним эту грозовую ночь, он вновь обращается к той, кто всё ещё пребывает в тяжёлом бессознательном сне.

С взглядом столь же диким, как у охотника, выслеживающего добычу среди необузданной глуши, пока над открытыми равнинами бушует гроза, он задерживает глаза на её ночной сорочке, прослеживая очертания ткани, прежде чем та окончательно скрывается под тяжестью одеяла, которое он набрасывает на неё мягким движением своих бесчувственных пальцев.

«Не волнуйся. Меня интересует не твоё тело».

Тиканье часов заполняет тишину.

«То есть».

Он позволяет словам зависнуть в воздухе.

«Всё-таки именно твоё тело меня и интересует».

Он смотрит в потолок, пересчитывая трещины.

«Но это другое. Я не хочу обладать им. Я хочу забрать его. Нет… Это другое. Я не хочу забрать его. Я хочу обладать им».

Он тяжело сглатывает, будто следующие слова весят слишком много.

«Хотя. Эти трактовки так похожи».

Он переносит вес тела с одной ноги на другую.

«Можно я буду прямолинеен?»

Он убирает прядь волос со лба.

«Я не хочу тебя насиловать. Я хочу тебя убить. Физический вред, физическое насилие другого рода, скажем так, а затем закончим всё это, разумеется, с твоего согласия».

Тяжесть сказанного оседает в комнате.

«С твоего согласия. Не то чтобы оно было нужно мне для самого желания причинить тебе боль, но для решения завершить начатое, начатое сказанного».

Он ждёт, словно ожидает разрешения от самой темноты.

«Так чего я хочу? Забрать твоё тело? Или обладать твоим телом?»

С кровати доносится едва различимый звук храпа.

«Почему я продолжаю задавать тебе вопросы?»

Он изучает её лицо в ожидании хоть какого-нибудь движения, которого так и не происходит.

«Ты меня не слышишь».

Он наклоняется ближе, проверяя тишину.

«Глубоко спящая. Действительно глубоко спящая».

Когда храп спящей Рози, утомлённой прошедшим днём, наполняет воздух, мужчина неожиданно для самого себя оказывается втянут в череду неконтролируемых зевков, непроизвольную реакцию, которую его тело и разум совместными усилиями посылают наружу, словно вынуждая его обратить на неё внимание.

Звуки, издаваемые обоими обитателями комнаты, складываются не более чем в своеобразный дуэт, дуэт мирного покоя, и единственной причиной того, что этот покой остаётся мирным последние несколько часов, является то, что она глубоко спит.

Поэтому, уловив намёк всех сигналов, которые посылает ему собственное тело, психопат смотрит на часы.

Два часа ночи.

И действительно, время присмотреться к распорядку Рози и отправиться в постель. Однако другой кровати в этой комнате нет. Есть только та, которую уже заняла Рози своим постепенно успокаивающимся телом.

***

Два часа ночи сейчас не только у них дома, но и в аэропорту, где самолёты слишком долго простаивают на промёрзшей взлётной полосе, испытывая терпение пассажиров до предела: с каждой секундой остатки их понимания и сочувствия к экипажу тают всё сильнее, и многие уже готовы взорваться накопленными и сдерживаемыми жалобами.

«Бортпроводникам приготовиться к взлёту. Экипажу занять свои места для взлёта».

Но прежде чем эмоционально заряженные последствия успевают вырваться наружу, вмешивается голос капитана, и этого оказывается достаточно, чтобы вернуть всем ощущение спокойствия и удовлетворения.

Проснувшись, Роберт первым делом выключает музыку, после чего отключает телефон, как того требуют правила. Бросив быстрый взгляд на время, убрав устройства, которыми только что пользовался, вернув кресло в вертикальное положение, мужчина вновь сосредотачивает всё своё внимание на досье, в которое был погружён до того, как задремал, если подобное состояние вообще ещё можно назвать дремотой в такое время ночи.

Если покинуть тесное пространство самолёта, отдалиться от его неподвижного силуэта на земле и окинуть взглядом окружающий пейзаж, становится ясно, почему капитан сказал именно то, что сказал: гроза закончилась, и дождь тоже решил прекратиться. Красота ночного неба одновременно подчёркивается и нарушается появлением самолёта, пронзающего мрачную завесу облаков; его силуэт уменьшается с каждым ускользающим мгновением, одновременно неторопливо и стремительно растворяясь в далёкой бездне, пока наконец горизонт полностью не поглощает его. И он исчезает. Будто его никогда и не было.

***

Психопат лежит на полу возле кровати Рози, раскинувшись на спине. Под ним нет простыней. Да и матраса тоже нет. Единственное, на что давит тяжесть его тела, это шерстяная одежда из гардероба Роберта. Его веки отяжелели от усталости, но всё ещё сопротивляются притяжению сна; поэтому, несмотря на все попытки держать глаза открытыми, они вновь и вновь беспомощно смыкаются.

«Почему я не разбудил тебя раньше?»

Он растирает висок, задумавшись.

«Теперь я устал, хотя ничего и не сделал».

В голосе звучит изнеможение.

«То есть… возможно, я устал от того, что слишком много говорил».

Его речь начинает замедляться.

«Знаешь? Я ведь ещё и твою часть диалога вёл».

И действительно вёл.

«Знаешь… я жалею об этом. Понимаю, что не должен, но жалею, что отдал тебе одеяло».

Его тело, не способное привыкнуть к холодной поверхности пола, ворочается то вправо, то влево, пытаясь устроиться удобнее.

«Холодно здесь, на полу».

Теперь уже дрожит он сам.

«Спокойной ночи, жертва номер двадцать два».

С этими словами он закрывает глаза.

«Я убью тебя завтра утром».

Голос его звучит настолько твёрдо и уверенно, что любой, кто услышал бы эти слова, поверил бы им без малейших сомнений.

Через минуту комнату наполняет звук его храпа. Он храпит, она храпит, храпят оба. Глубоко спящие.

И не только они погружены в сон, сама природа за закрытым окном кажется покинутой и опустевшей; асфальтированные дороги, пустынные переулки утопают в полной темноте, если не считать редких фонарей, стоящих на далёком расстоянии друг от друга лишь затем, чтобы своим слабым, но мерцающим светом освещать безлюдные тротуары.

Глава 6

С наступлением рассвета, когда солнце поднимается над горизонтом, некогда пустынная улица заливается мягким сиянием его лучей, тёплым золотистым светом, окрашивающим безлюдные переулки в спокойное и умиротворённое свечение, наполняющим пустое пространство своим приветливым теплом. Среди этого безжизненного пейзажа, лишённого какого-либо присутствия живой души, появляется фигура мужчины, чей внешний вид далёк от опрятности и привлекательности: волосы спутаны, борода всклокочена, вся одежда изношена и истёрта, кожа обветрена, глаза опухшие, а исходящий от него запах пропитан тяжёлым смрадом.

Он подходит к углу, где стоят мусорные баки этого района, в поисках вещей, которые ещё могут принести ему хоть какую-то пользу, даже если для прежних владельцев они уже утратили всякую ценность и потому были благоразумно выброшены, решение, которое этот бездомный мужчина считает вполне мудрым.

И среди всего оставленного и ненужного именно один пакет привлекает его внимание сильнее прочего: пакет с недорогой выстиранной одеждой психопата, той самой, в которой тот впервые появился на пороге дома Рози.

Гипермаркет Али этим ранним утром совершенно пустует, если не считать менеджера и уборщика, что здесь скорее обычное явление, чем повод для беспокойства. Появление первого покупателя у порога магазина застаёт их врасплох, и это удивление лишь усиливается с каждым его шагом вглубь прохладного помещения, всё ещё пропитанного вчерашним смешанным запахом вина и виски, пролитых на пол.

Следующий момент, нарушающий установившуюся мирную атмосферу, наступает тогда, когда уборщик замечает в этом посетителе знакомые черты лица, что постепенно позволяет ему прийти к выводу о личности обладателя этого лица. Под личностью он, конечно, не подразумевает имя, лишь воспоминание об их вчерашней встрече.

Их обоюдное изумление достигает пика, когда менеджер и уборщик вместе наконец внимательно осматривают внешний вид психопата с головы до ног. Не обязательно до ног. Скорее, до обуви. Их поражает, насколько привлекательным и внушительным кажется весь его облик: на нём дорогой бархатный костюм, принадлежащий Роберту; в каждой руке блистает по аксессуару из той самой коробки: часы в одной, кольцо на пальце другой.

Медленно, но уверенно психопат, теперь облачённый в вещи Роберта, проходит мимо менеджера, затем мимо уборщика, направляясь вглубь магазина. Однако, добравшись до отдела алкоголя, он отклоняется от первоначального маршрута, решив сначала собрать себе завтрак. А возможно, и своей жертве тоже.

Шум воды, льющейся из душа, резонирует в пределах спальни, оставаясь отчётливо слышимым для любого, кто находится в этой комнате, однако кровать, занимающая её пространство, заправлена и пуста.

Одежда психопата со вчерашнего дня, его джинсы и футболка, которые прежде принадлежали Роберту, пока тот не решил, что именно они станут лучшим выбором после горячего душа, теперь аккуратно сложены на постели.

Когда шум текущей воды из крана прекращает свою монотонную мелодию, а дверь ванной приоткрывается, словно ей необходимо быть открытой как порталу между двумя мирами, силуэт Рози, в привычном для нас горизонтальном положении, теперь появляется в спальне уже в вертикальной ориентации.

Белый халат закрывает её плечи, а в сжатой руке зажата белая трость, которая принимает на себя вес левой стороны её тела, помогая при каждом шаге вперёд. Лишь теперь девушка осознаёт, что в квартире слышны отчётливые звуки, и они исходят не из спальни и не из ванной. Это заставляет её разум прийти к выводу, что в её жилище, на столь раннем утре, присутствует кто-то ещё.

Его резка, готовка и сервировка подходя к финальным штрихам, психопат снимает с себя передник в горошек и, расставив приготовленный завтрак на кухонном столе, добавляет его к уже разложенным тарелкам и приборам. Он с удовлетворением оглядывает почти сценическую композицию будущей трапезы, которую создал, успешно справившись со всей непривычностью устройства техники и содержимого шкафов этого нового места.

Он уже тянется к стулу, чтобы сесть, когда в дверном проёме появляется фигура Рози. Её присутствие задерживается в дверях, как некое явление; кожа бледная, халат белый, длинные прямые волосы распущены, рост почти «достигает» потолка, ещё один шаг, и она могла бы застать психопата врасплох.

Он видит, как эта девушка смотрит на него незрячими глазами.

Вдыхая распространяющийся аромат только что приготовленной еды, она дважды кивает, выражая своё восхищение кулинарными усилиями, затем, опираясь на трость, делает ещё один шаг вперёд и наконец опускается в стул, который психопат готовил для собственного использования и удобства, но вовсе не из соображений джентльменства, если именно в этом заключается её ошибочное толкование, если именно так он ввёл её в заблуждение относительно её критического восприятия.

Пока она начинает есть, он берёт со стола нож и направляет его к её глазам, внимательно наблюдая: зрачки не следуют за движением лезвия. Затем он берёт оставленную в стороне трость и начинает тщательно её осматривать, изучая каждый конец и изгиб конструкции, на мгновение избегая мысли о её функциональном назначении.

Рози же полностью погружена в еду, делая глотки и укусы приготовленного утреннего блюда: омлета из трёх яиц, двух помидоров, одного ломтика сыра, нарезанных фруктов, от манго до папайи, и чашки кофе из кофейных зёрен без молока, без сахара и без какой-либо корректировки горечи.

«Я не смогла найти тебя сегодня утром, когда проснулась», начинает Рози разговор спокойным тоном, будто перед ней вовсе не незнакомец, не вор, укравший ключи от квартиры, не незваный проникший в дом человек и уж тем более не психопат. «Я думала, ты действительно ушёл».

Мысленное состояние психопата сейчас напоминает путника, потерявшегося в туманной бескрайности замешательства; способность собирать воедино разрозненные осколки реальности утрачена, затянута запутанными нитями неопределённости. Его взгляд растерян, блуждает, как у дезориентированного человека в джунглях, которые сами по себе являются лабиринтом сложной паутины, паутины его же собственного смятения.

«Ты же сказал вчера. Вчера утром. Ты сказал, что уедешь на короткое время. Так ты не уехал? Ты ведь уезжал?»

Он не может не испытывать отвращения к тому, что она говорит; более того, ему не нравится и то, как она говорит: не глядя ему в глаза, не созерцая его.

И когда психопат теперь наклоняется рядом с ней в своей неосознанной попытке установить несуществующий, но столь желанный зрительный контакт, приближаясь всё ближе и ближе, в этой близости, настолько плотной, что она почти становится удушающей, одно из её чувств обостряется, уловив странный запах, который теперь словно определяет всё его существование.

«Вначале мне мог не понравиться запах твоего одеколона. Но, кажется, я привыкаю к нему на твоих рубашках… Как когда-то я привыкла к твоему присутствию в моей жизни».

Психопат выпрямляет спину, создавая дистанцию между ними, и чуть отстраняется от её стороны, всё ещё сжимая нож. Он делает глубокий вдох, поднимая ткань воротника рубашки к носу. Он резко подаётся вперёд, почти касаясь её ножом, другим концом лезвия он нацелен в сторону её глаз, но движение останавливается, сдержанное точным усилием самоконтроля, вместе с выдохом и тихим вздохом девушки, которая продолжает свои замечания.

«Я могла бы оценить блюдо…»

Он становится ещё внимательнее к тому, что она говорит, или комментирует, или оценивает, или к чему бы это ни сводилось.

«…по внешнему виду. Но поскольку я не вижу, всё, что я могу сказать, что оно на вкус…»

Она не считает нужным завершать фразу; следующий её жест становится лучшим возможным ответом, позволяющим ему самому оценить результат его кулинарного труда: она доедает последний кусочек омлета и допивает последнюю каплю кофе, его кофе.

«Почему я не знаю, что ты умеешь готовить?»

«Может, это просто я», отвечает она после паузы, не получая реакции, и продолжает уже в более домашнем, но всё ещё дипломатичном тоне. «Просто я та, кто привыкает. Но ты никогда не смог бы привыкнуть к моему присутствию в своей жизни».