18+
Два коротких, один протяжный

Бесплатный фрагмент - Два коротких, один протяжный

Воспоминания курсантов о легендарном Львовском ВВПУ

Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее

Объем: 278 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

ДВА КОРОТКИХ, ОДИН ПРОТЯЖНЫЙ

Сборник рассказов и воспоминаний курсантов бывшего

Львовского высшего военно-политического училища

Тексты:

Вячеслав Лобода, Сергей Вильгельм,

Альбий Шудря, Олег Кутуев, Калинур Болысов, Юрий Ржевцев, Александр Русин, Василий Киселев, Александр Иванов, Виктор Пятков, Сергей Палкин, Андрей Иванов, Олег Корчиганов, Альберт Токаев, Александр Кутченко, Сергей Шпак, Олег Постников, Иван Игошин, Сергей Мойсеенко, Павел Мухортов

Сборник рассказов и воспоминаний курсантов бывшего Львовского высшего военно-политического училища. Авторы учились в нём в далёких восьмидесятых. Возможно, это были лучшие годы: юность, жажда жизни и любви, первые победы и первые разочарования. Но главное — это наша дружба, которая связала курсантские сердца и не покидает по сей день. Именно она тянет седых (или лысых) мужиков вновь и вновь общаться, созваниваться, делиться чем-то сокровенным, приходить на помощь, встречаться по мере возможностей, хотя бы ненадолго становиться все теми же бесшабашными пацанами, вспоминать — как это было!

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Предисловие

Воспоминания пишутся по-разному.

Есть стиль сухой, но исторически точный и достоверный, как, например, в мемуарах Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления». Есть литературно-публицистический стиль, который ярко воплотился в трилогии Л. И. Брежнева «Малая земля», «Возрождение», «Целина». Художественно-литературный стиль представлен в книге В. А. Гиля- ровского «Москва и москвичи». Литературно-иронический стиль характерен для прозы Сергея Довлатова, а иронично-сатирический — для творчества Ярослава Гашека («Похождения бравого солдата Швейка»). В две тысячи десятом году мне в руки попала книга Вячеслава Лушнова «Рубиновые квадратики», посвященная истории Львовского высшего военно-политического училища. Читать ее было невероятно скучно, хотя события в ней излагались с хронологической точностью, а еще были указаны даты, фамилии, звания, должности командиров, начальников, преподавателей, выпускников, описывались их заслуги, подвиги и достижения. Создавалось ощущение, что речь идет не о живых людях, а о винтиках государственной машины, функционировавших когда-то в уже не существующей стране — СССР. В две тысячи семнадцатом году мой коллега и начальник времен службы в газете группы советских войск в Германии (ВВС ГСВГ/ЗГВ) Игорь Кошель подарил мне книгу «Честь! История одного курса», написанную выпускниками факультета журналистики ЛВВПУ тысяча девятьсот восемьдесят первого года. В поезде «Львов — Днепр», отправ- лявшемся в час ночи, я не сомкнул глаз. Читал, не силах оторваться, и лишь под утро очнулся от гипноза, навеянного этой книгой.

Именно тогда у меня родилась идея: а почему бы не собрать воспоминания о наших курсантских буднях? Составить коллективный портрет поколения, пережившего расцвет и закат Львовского ВВПУ…

Вячеслав Лобода

Родное училище мое…

(Автор — Вячеслав Лобода)

Львовское высшее военно-политическое училище, которое мне довелось окончить в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, многие курсанты называли бурсой1.

Было у этого учебного заведения и еще одно определение — система. Почему я там оказался? Хотел стать журналистом.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Получив диплом, я работал корреспондентом-организатором газеты ПВО в Чите, затем корреспондентом отдела пропаганды единственной в СССР ежедневной газеты ВВС ГСВГ. Военно-журналистскую карьеру я завершил в звании капитана, занимая должность ответственного секретаря той же газеты.

Но все это случилось позже.

1 Бурса — презрительное, устарелое) духовное училище, семинария.

А тогда, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, школьный военрук на очередном занятии зачитал список военных училищ СССР, пообещав лояльное отношение ко всем, кто выберет профессию офицера.

Пацаны нашего дружного десятого «А», скорее ради шутки, изъявили желание связать жизнь с Советской армией.

Перечитав список высших учебных заведений, я и мой друг Саша Врублевский, юнкоры местной комсомольской газеты «Прапор юності», выбрали Львовское училище — единственное в СССР, где готовили военных журналистов и культпросветработников (начальников армейских клубов).

Помимо обещанной лояльности военрука, нас привлекало еще и то, что вступительные экзамены в училище проходили в июле. Это давало шанс в случае неудачи попробовать свои силы еще раз и поступить в гражданский вуз.

Абитура

(Автор — Вячеслав Лобода)

В кулуарах шептались, что конкурс в ЛВВПУ — шестнадцать человек на место. Меня это не смутило. Я рассуждал просто: не поступлю — вернусь на гражданскую стезю.

Первым, с кем я подружился на «абитуре», был Витя Пятков. Он мечтал о военной службе с детства, а поступление в «политуху» считал главным успехом своей жизни. Прикуривая от его сигаретки и выпуская дым, я с упоением слушал рассказы Виктора о службе, о ее суровой романтике. В тот момент я думал: вот есть же люди, искренне влюбленные в воинскую муштру и парадную показуху.

Хотя нет, это я осознал уже позже.

Экзамены сдавали в учебном центре в Старичах. Жили в палатках. Строем ходили в столовую и на экзамены, а потом собирались в курилке, травили анекдоты и грелись под июльским солнышком. Но этот полувоенный уклад жизни быстро мне наскучил. Подсознание все чаще пронизывала одна крамольная мыслишка: а туда ли я попал? Или, как говорил Попандопуло, «шо-то мне не нравится здешний режим: чует мое сердце, шо мы накануне грандиозного шухера». А если это и правда так, то не пора ли рвать когти?

Оказалось, что раздумывать об этом было уже поздно. Оставался последний и главный экзамен — сочинение. Все предыдущие я сдал на отлично.

Выбрал тему: «Книги Брежнева «Малая земля», «Возрождение»,

«Целина»».

Родилась шальная мысль — написать о книгах дорогого Леонида Ильича в пафосно-гротескном стиле. Я решил всячески превознести его заслуги на определенных исторических этапах жизни СССР. Надеялся, что этот пафос будет воспринят как антисовет-ская выходка незрелого юноши, а сочинение отправится прямиком в мусорную корзину.

Но случилось все с точностью до наоборот. Сочинение всем понравилось.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Подъем

(Автор — Вячеслав Лобода)

После объявления приказа о зачислении в ЛВВПУ нас быстро переодели в военную форму: х/б, пилотки, ремни с бляхами, портянки, яловые сапоги. Зеркала, чтобы увидеть себя со стороны, не было, но, глядя на других «счастливцев», я мысленно улыбался: мы стали похожи друг на друга, как две капли воды.

Сразу после поступления, прекрасным июльским утром, ровно в семь часов наш безмятежный сон прервал резкий и протяжный вопль, напоминающий крик индейского вождя. Как выяснилось позже, это был старшина. Он скомандовал:

— Рота, подъем!

Кое-как облачившись в новую форму, мы построились, как было велено, и тут же услышали от старшины Лагузова, державшего в руках секундомер:

— Разойтись, отбой! Время на построение — две минуты.

Мы разошлись.

Через пять минут снова раздалось: — Подъем! Секундомер затикал. — Уложились!

Командир группы, прапорщик Диденко, говоривший с украинским акцентом, начал перекличку.

— Курсант Лобода! — Я.

— Курсант Комиссаров! — Я.

Диденко, не лишенный чувства юмора, усмехнулся:

— Хорошая фамилия. За такую тебя в восемнадцатом году расстреляли бы.

Развеселил…

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Как это было

(Автор — Вячеслав Лобода)

В две тысячи седьмом году, нам, уже сорокалетним дяденькам, захотелось окунуться в курсантское прошлое. Так родилась идея встречи выпускников тысячи девятьсот восемьдесят седьмого года по случаю двадцатилетия окончания ЛВВПУ.

Что поделаешь — ностальгия.

В назначенное время у главных ворот училища начали собираться уже не молодые, но еще и не старые мужчины в гражданской одежде. Рукопожатия, объятия, селфи и групповые фото на смартфоны. Наконец появился и человек в военной форме.

Полковник Луньков, заместитель начальника училища. В прошлом — командир нашего взвода курсантов-журналистов. В тот день он высту- пал в роли проводника по местам нашей юности.

Когда мы пересекли КПП, ностальгия нахлынула с новой силой. С одной стороны, все вокруг казалось до боли знакомым, с другой — надписи на плакатах и стендах теперь были на украинском языке, а их смысл кардинально отличался от того, что мы помнили с наших курсантских времен.

Вот знаменитый пост номер два, который мы когда-то называли «обезьянником». Он находился в эдаком каменном мешке между учебными корпусами, отделенный от внешнего мира натянутой цепью. Часовой с «калашом» на плече, охранявший склад артвооружения, вызывал искреннее сочувствие у проходивших мимо курсантов. Когда же рядом с ним маршировала рота, кто-нибудь особо одаренный показывал часовому язык, понимая, что в ответ не получит автоматную очередь, зато вызовет ржач в строю.

Пост номер два давно ликвидировали за ненадобностью. Теперь на его месте — вход в церквушку. Бывшие коммунисты-политработники тысяча девятьсот восьмидесятых не преминули посетить это святое место. Осенив себя крестным знамением, почтили память погибших в разных войнах выпускников училища.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

В просторном актовом зале, куда нас привел полковник Луньков, свободных мест не осталось. По уже сложившейся традиции (выпускники разных лет регулярно наведывались в альма-матер), после короткой вступительной речи на большом экране показали пропагандистский ролик о Львовской академии сухопутных войск, бывшем ЛВВПУ. Ролик призывал юношей и девушек (!) поступать в это высшее военное учебное заведение. Конечно, речь уже давно не шла о журналистике и культпросветработе. Все советское, казавшееся вечным и незыблемым, как и монумент Славы в Стрыйском парке, кануло в Лету.

Мы смотрели на экран с серьезными лицами. «Кино» вскоре закончилось, и в зале воцарилась тишина. Вдруг поднятая рука привлекла внимание всех присутствующих. На сцену вышел выпускник тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года Лобода (то есть я):

— А давайте посмотрим мой фильм.

Все знали, что за четыре года в училище я почти не выпускал из рук фотоаппарат «Зенит» и кинокамеру.

За пару недель до поездки во Львов я смонтировал фильм, составив его из чудом сохранившихся архивных восьмимиллиметровых пленок, оцифрованных на компьютере.

Фильмец назывался «Как это было…» и состоял из одиннадцати разделов: «Картошка», «И это — будущие политработники», «Жеребцы»,

«Если завтра… ПАРАД!», «Нелегко в учении…», «Полевой выход»,

«К бою!», «Олесский замок», «Скоро госэкзамены…», «Старичи»,

«Вождение БМП».

С этими любительскими кадрами связана одна забавная история, которая случилась в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.

Кинопроектор, на котором можно было воспроизвести отснятый материал, был всего один, и находился он на кафедре партийно- политической работы. Доступ к нему был строго ограничен.

— Товарищ полковник, разрешите воспользоваться кинопроектором для просмотра кадров, отснятых на полевом выходе!

Очки преподавателя, стоявшего на страже средства политической агитации — кинопроектора «Экран», резким движением руки были перемещены с носа на седую шевелюру. Пристальный, в высшей степени политкорректный взгляд пробуравил меня насквозь:

— Прежде чем продемонстрировать массовому зрителю это ваше так называемое кино, его нужно сначала показать мне для проверки на предмет идеологической зрелости.

Речь полковника длилась минут пятнадцать, поток сознания чере- довался с пропагандистскими клише типа «наш ответ Чемберлену». Завершилась гневная тирада фразой:

— И не дай бог там будет нарушение уставной формы одежды… Насчет упоминания бога полковник-коммунист быстро спохватился и поправился:

— Ну, вы меня поняли, товарищ курсант.

— Так точно, никаких нарушений, все строго по Уставу.

В общем, кинопроектор нам так и не дали. Но это не остановило юного оператора. Пришлось выложить целых три рубля восемьдесят пять копеек и взять заветный аппарат напрокат во львовском ателье быта. Премьера состоялась весной тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в общежитии десятой роты. Лейтенантская форма уже красовалась в шкафах, шитые на заказ сапоги источали запах новенькой кожи. Без пяти минут офицеры, мы всматривались в кадры, запечатлевшие наши будни, еще не зная, что через двадцать лет снова соберемся вместе и будем с ностальгической улыбкой узнавать на экране своих повзрослевших товарищей и пытаться разглядеть среди них свое собственное лицо.

После скучного пропагандистского ролика о ЛВВПУ двадцати- минутная документальная короткометражка вызвала неописуемый восторг у всех, кто находился в аудитории.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Предварительно растиражировав фильм в формате DVD, я раздал десять копий по разным направлениям: москвичам, питерцам и львовянам — по три диска, а один оставил в академии.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Помнится, спустя еще лет пять, находясь в командировке в Москве, я встретился с кем-то из выпускников училища, но не с нашего курса. В приватной беседе он по секрету рассказал мне, что по бывшему Союзу гуляет какой-то фильм о львовской бурсе: кто его снял — неизвестно, но там «есть что посмотреть»…

Это было… давно

(Автор — Вячеслав Лобода)

О неологизмах

Однажды ранним утром я стал свидетелем лингвистического открытия: наш старшина Лагузов изобрел новое, сочное и меткое слово-команду. Это вызвало у меня неописуемый восторг.

Утро. После команды «подъем» старшина Лагузов повел роту на коллективную пробежку по окрестностям учебного центра. Лето. Форма одежды — номер два: штаны, сапоги и голый торс.

Рота, синхронно топая сапогами, удалилась от расположения километра на три. Обычная дорога: пересеченная местность, яркая зелень бескрайних полей, перемежающихся живописными рощицами, туман в низинах — природная красота, от которой захватывает дух, хоть стихи пиши.

Вдруг эту романтическую гармонию летнего утра нарушил звонкий голос старшины: «Рота, стой! Направо!» Мы оказались на возвышенности, под нами — кювет. Вот тут Лагузов и совершил свое лингвистическое открытие, отдав сотне молодых бойцов — будущих журналистов и по умолчанию филологов — команду-приказ- разрешение: ПЕРЕССАТЬ!

О, это было так своевременно и прекрасно!

Сотня молодых, здоровых парней дружно помочилась в кювет. Мощный водопад оросил подсохшую траву, напитывая ее новым ароматом. И я понял, что в этом нет ничего плохого или противоестественного. Это нормально — сходить утром по-маленькому. Сам же ритуал почему-то запомнился надолго, а яркий неологизм, его обозначающий, — «перессать» — до сих пор приводит меня в неописуемый восторг. Бунин, Чехов, Достоевский отдыхают.

Газы

Старичи. Очередной полевой выход.

Мы уже не маршируем, а просто бредем по дороге. В полной выкладке, после марш-броска. Потные и уставшие. Командир группы, Гена Тимченко, чем-то раздражен и недоволен. Пытается нас «построить». Но мы — третьекурсники, с нами нельзя уже по-солдафонски, как с первогодками: «упал-отжался».

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Бредем, не подчиняясь командам и счету… Сержанта-командира Тимченко это бесит. Группа переходит мосток, где еще висит туман, и погружается в облако естественного «дыма». И вдруг, неожиданно для всех, раздается команда: «Газы!»

Сержант Тимчен- ко, наш командир, не шутит. Все выпол- няют приказ, напяли- вают на свои уставшие морды противогазы. Ладно, хрен с ним, как-нибудь пережи- вем. Но тут звучит но- вый приказ:

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

— Группа, бегом!

Задыхаясь, бежим километр или два… Мы со Змеем (так мы называли нашего товарища Зелинского — его фамилия сначала превратилась в Зелю, потом в Змеинского, а затем и вовсе в Змея), уже известные в то время как «невоенные», сдираем с себя противогазы и отказываемся подчиняться. Самый натуральный залет.

Командир Тимченко на полном серьезе: — Вы не выполнили приказ! Все одногруппники — в противогазах, смотрят на нас, «отщепенцев», то ли со страхом, то ли с сочувствием. Но мы со Змеем противогазы так и не надели. С тех пор за нами прочно закрепилось прозвище — «пацифисты, бл@».

Священное место — плац

В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году мы стали курсантами Львовского ВВПУ. Каждая неделя начиналась с общего «развода». Всем училищем мы выстраивались на плацу, выслушивали наставления старших командиров, а затем — повзводно и поротно — маршировали мимо трибуны, чеканя шаг.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Справа и слева от трибуны располагались «художественные» творения — портреты членов Политбюро ЦК КПСС, выполненные маслом в строгом соответствии с канонами соцреализма: гордые и мужественные взгляды руководителей страны, звёзды Героя на пиджаках и кителях. Громыко, Устинов, Капитонов, Черненко, Суслов.

В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году я, как и многие другие, обратил внимание, что портреты вождей «позеленели», выцвели и приобрели карикатурный вид. Их просто не обновили. С каждым годом зеленые оттенки на этих полотнах становились все заметнее.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

А потом начались ме- таморфозы. Вожди ока- зались не вечными — они умирали. Их портреты убирали, а новые не успе- вали нарисовать. Как-то раз, проходя маршем перед трибуной, я краем глаза заметил еще одну зияющую дыру в этой «картинной галерее». Однажды мы со Змеем совершили бездумную, почти антисоветскую выходку. Я был фотографом, а он поочередно залезал в пустующие железные рамы и изображал из себя вождя.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Когда по львовским улицам курсантов строй идет…»

Примерно за полгода до Девятого Мая курсанты львовской «политухи» начинали репетировать ежегодный парад. Им предстояло пройти строевым маршем от оперного театра до памятника Мицкевичу. Шли по восемь или двенадцать человек в шеренге. Каждая «коробка» марширующих насчитывала около ста человек с автоматами Калаш- никова на груди. Все это — под бравурные марши гарнизонного оркестра. Особенно запомнились ночные репетиции накануне праздника.

Жителям окрестных домов, чей сон нарушался грохотом сапог и громкими командами, явно не повезло: «Парад, равняйсь, смирно! Повзводно, поротно, равнение на трибуну, шагом марш!..»

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

И тут кому-то в голову пришла мудрая мысль: чтобы чеканный шаг курсантских сапог звучал еще громче и был слышен не только в Лемберге2, но и в самой Москве, нужно эти самые сапоги «подковать». На каблуки набивали железные ленты, на носки — металлические бляхи. При маршировании звук от шагов удваивался, а то и утраивался.

О любви к Родине

Нас, курсантов Львовского ВВПУ, будущих корреспондентов военных газет и начальников клубов, учили любить Родину.

До последней капли крови.

Родину под названием СССР мы вынуждены были любить. Каждый по-своему. Кто-то любил ее в лице женщин некомсомольского поведения. Кто-то испытывал нежные чувства к зеленому змию после распития трех «советских топоров» (портвейн «777»). Кто-то предпочитал «Зосю» — вино плодово-ягодное, крепленое, именуемое «Золотая осень». Кто-то увлекался полузапрещенными фильмами Тарковского и Сокурова. Кто-то находил отдушину в песнях Гребенщикова3 и Макаревича4.

А вот то, что любить требовалось, не любил никто. Например, показушные песенные композиции в общевойсковом строю. Думаю, даже их сочинитель, товарищ Пындык, дирижер и преподаватель кафедры культурно-просветительной работы (КПР), их тоже не любил. Но это был его хлеб насущный. Особенно когда яростные коммунисты в лице начальника политотдела полковника Шулдана (чьей фамилией мы измеряли степень тупости — пятьдесят или сто шулданов) появлялись на репетициях и «шулданили» фразами вроде: «Я научу вас Родину любить!»

2 Лемберг — прежнее название Львова. Так он назывался во времена Австрийской, а затем Австро-Венгерской империи.

3 Признан иностранным агентом в соответствии с Федеральным законом.

4 Признан иностранным агентом в соответствии с Федеральным законом.

Апофеозом таких бравурных мероприятий стал концерт в учебном центре Старичей. Сохранились фотографии: на трибунах стоят министры обороны СССР и ГДР, маршалы и генералы. Со слезами на глазах они слушают отрепетированную до блеска композицию — гремучую смесь патриотических песен: «Наш командир удалой…»,

«Родное училище мое…» и, конечно же, незабвенной оратории:

«Партии слава! От всего народа слава! Слава великой и мудрой Партии нашей родной…» Слезы гордости за подрастающее поколение коммунистов-ленинцев обильно капали на иконостасы генералов и маршалов, стоявших на трибуне.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Уставшие, но довольные» курсанты вернулись в альма-матер, чтобы, наконец, услышать из уст начальника училища генерала Золотарёва радостное:

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

— Объявляю всем благодарность. Каждому, — сказал он, обращаясь к своему заму, полковнику Кобозеву, — «прирезать» (еще один любопытный неологизм) к отпуску десять суток.

Начальник помолчал немного и с придыханием добавил:

— Львовских и женатых — в увольнение. Остальным, — велел он, обращаясь к зам по тылу полковнику Люботе, — булочки и молоко!

Шел тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. «Застой» был в самом расцвете.

Десять суток ареста

Коренастая фигура, рука, спрятанная в кармане шинели, и, главное, командирский голос, раскатисто разносившийся по всей «вселенной» училища:

— Капитан Федько, на- правляйте роту в столовую, обходя главный учебный корпус, а по плацу — строе- вым шагом!

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Полковник Кобозев, за- меститель начальника учи- лища, был легендой. Гово- рили, что во время войны он горел в танке. Несмотря на всю свою строгость, он был уважаем и даже лю- бим за острое словцо.

Как-то в воскресный полдень, когда все уволь- нительные были розданы и получилища разбрелось по Лембергу, Кобозев объявил всеобщее построение. На плацу собра- лась пара дюжин несчастливцев, которым в увольнительных отказали. Кобозев был непреклонен: поставить в строй всех — хромых, больных, слепых, львовских, семейных, прапорщиков. Утирая пот с лица, при- были все, кто смог. После «разбора полетов» выяснилось, что тридцать процентов личного состава находились в самовольной отлучке.

— Курсанты, разойтись! Командиры рот и взводов — ко мне! Какими словами крыл их Кобозев, осталось загадкой. Лишь изредка доносились обрывки фраз: «…десять суток ареста…»

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Ско (а) тина

Сампо (самоподготовка). Тишина в аудитории. Все что-то пишут в своих конспектах, двадцати четырех страничных тетрадях. Вдруг в этой творческой тишине раздается внезапный вопрос Сергея Сорокина по прозвищу Птерикс:

— А как правильно — «скОтина» или «скАтина»?

Последовал продолжительный всеобщий ржач. О чем и кому писал в тот момент Птерикс?

P. S. от Сергея Вильгельма:

Не совсем так. Шло практическое занятие по журналистике. Мы писали очерк. Кривошея вышел из класса, и тут Сергей спросил:

— Как пишется — «скАтина» или «скОтина»? Кто-то поинтересовался:

— Ты про кого очерк пишешь?

— Я письмо своей девушке пишу, — ответил Птерикс.

Стажировка

Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, лето. Нас, курсантов ЛВВПУ, направляют на стажировку в качестве замполитов. Место стажировки — Белая Церковь.

Приезжаем. Мотострелковая дивизия. Идет распределение:

— Курсант такой-то — первая рота мотострелкового батальона. — Курсант такой-то — вторая рота.

И так далее по списку… Первыми в боевые подразделения «загремели» КПРовцы. Потом дошла очередь и до нас, журналистов.

«Черт знает, — думал, видимо, командир части, — куда бы этих четырех „невоенных“ запихнуть…»

Разведбат. Туда направили Олега Постникова. Тоже «боевое» подразделение. Нас, «невоенных», осталось трое: Шудря, Сарин и Лобода. Шудре Альбию повезло — его пристроили в ОБМО (отдельный батальон материального обеспечения), там кухня-столовая и прочее. Леньку Сарина засунули в какую-то другую роту, не помню, в какую именно. Остался я, Лобода, последний в списке.

Командир почесал заты- лок и распорядился: — ОРХЗ (отдельная рота химзащиты). Так моя судьба на бли- жайшие сорок дней и опре- делилась. Ротный, капитан, посмотрел на меня, доложив- шего о прибытии, с сочувстви- ем. Ему нахрен не нужен был

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

замполит — такая должность даже в штате не предусматривалась.

— Поселим тебя в клубе, — сказал он. — Не активничай, живи спокойно, мотай свой срок, но только чтобы без залетов!

Подтекст у этой отповеди был такой: иди на… с глаз долой. В клуб заселились сразу три «журналиста»: Лобода (ОРХЗ), Сарин и Шудря (ОБМО). Сарин, быстро сориентировавшись в обстановке всеобщего пофигизма, на третий день сбежал в Киев, к сестре. Шудря просто отдыхал, пользуясь случаем: солдатская столовая — накормлен, обогрет, жизнь хороша.

А вот для меня, курсанта-замполита Лободы, во время пребывания в отдель- ной роте химзащиты открылся совер- шенно другой мир.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Подразделение было небольшое, около тридцати солдат в штате. Два взводных, лейтенанты, вчерашние выпускники — и, как оказалось, еще те пофигисты…

— Куда солдата ни целуй, везде жопа, усек? — подмигнул мне один из лейтенантов-взводных.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Он же, фамилию его я уже не помню, как-то организовал комсомольское собрание, чтобы «вздрючить» зарвавшихся старослужащих. Попросил меня как замполита провести его. Я все исполнил: протокол, президиум, за, против, воздержавшиеся…

Было забавно наблюдать эту игру в демократию. Один комсомолец начал критиковать своего командира-взводного. Имел право — на комсомольском собрании все равны. В ответ мы услышали: «Критику принимаю…» Собрание закончилось. Все тихомирно разошлись.

А в семь утра следующего дня раздалась команда дежурного по роте, того самого, кого критиковали: — Рота, подъем! Строиться! Марш-бросок семь километров, в полной выкладке!

Ох, и жаркую пробежку по пересеченной местности он им тогда устроил.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Посмотрел я на эти солдатские будни дня три, и захотелось мне уйти в нирвану. Сарин к тому времени уже сбежал. Оставался сытый и обеспеченный материальными благами Шудря.

— А не сыграть ли нам на бильярде, господин будущий поручик?

Благо таковой имеется в солдатском клубе!

И мы играли до одури, чем-то ведь надо было заполнять свой досуг.

Не книжки же Ленина читать и конспектировать.

На третий день стажировки я как замполит решил «подловить» капитана, командира ОРХЗ: спросил, что еще полезного можно привнести в жизнь роты, и тут же получил «благословение»:

— Чтобы я тебя, нах, тут не видел до конца стажировки.

Сказано это было конкретно, по-пацански. Что ж, приказ нужно выполнять. Маршрут исполнения уже был продуман мной до мелочей. Еду в Киев. Альбий, если что, меня прикроет.

В столовой

(Автор — Сергей Вильгельм)

— Спорим, что первое же слово, которое он скажет, будет матерным? Мой товарищ по несчастью Зеля, он же курсант Змеинский (напомню, так мы называли Зелинского), обреченно кивает в сторону греческого зала, продолжая выгребать из очередного бачка порцию говноподобного картофельного пюре. Там, в широком двухдверном проеме, уже вид- неется силуэт Славы Коруки — командира одиннадцатой группы военных журналистов. На стене за его спиной — халтурно нарисован- ный Посейдон в тельняшке и с седой бородой, словно у Деда Мороза. Слава движется в нашу сторону грациозной лебединой походкой,

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

время от времени демонстративно попле- вывая на немытый пол, и громко напевает:

— Каблучки набиты, парадочки ушиты, и шагают по Берлину наши дембеля…

Старший сержант Слава — военный до мозга костей. Он поступил в ЛВВПУ из группы советских войск в Чехослова- кии, и почему он поет про Берлин, а не про Прагу, нашим слабым умам вчерашних де- сятиклассников не понять. Со Славой нас крепко связывают служебные отношения и взаимная нелюбовь. В его миропони- мании Зеля и я — сопляки, пристроенные в училище по блату, по недоказуемой договоренности. Зато в наших глазах Слава — первый живой образчик прусско- го фельдфебеля из ремарковских романов. О чем мы, конечно, ни ему, ни нашим од- нокашникам не решаемся сообщить — под страхом неминуемого наказания. Заключить пари по поводу семантики первого Славиного слова мы так и не успели, к моему счастью. Ведь Зеля, гад такой, был, несомненно, наделен провидческим талантом… — Бл@! Бойцы! Вы долго еще будете здесь вошкаться? Почему посуда до сих пор не вымыта?

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

— Товарищ старший сержант, но ведь здесь очень много грязной посуды…

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Очень много» — мягко сказано. В курсантскую столовую трижды в день приходят «принимать пищу» почти полторы тысячи человек. Для кухонного наряда это означает необходимость каждый раз помыть две-три тысячи тарелок, тысячи полторы ложек, столько же вилок, ножей и примерно пять сотен бачков. В столовой, конечно, имеется автоматическая мойка, но она, разумеется, почти всегда не работает. Поэтому всю посуду и приборы моем вручную — естественно, без перчаток. И все это — задача двух-трех человек, мойщиков посуды, которых командир отрядил «на дискотеку». Спустя два часа подушечки пальцев раздуваются и белеют, делаясь похожими на пельмени.

Замкомвзвода Славу Коруку такое сходство абсолютно не трогает…

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

— Бл@! Бойцы! Вы со- всем охренели! Даю вам еще сорок минут. Не успе- ете — каждый получит по пять нарядов!

Старший сержант Слава нервничает. Он очень хочет спать. А мы, два «сраных пацифиста», своей медлительностью мешаем ему вернуться в расположение родной десятой роты и улечься, наконец, прямо в форме, не снимая неуставных хромовых сапог с высокими каблуками, на нерасстеленную казенную койку с панцирным матрасом, чтобы, укрывшись с головой синим одеялом с двумя белыми полосками, вздремнуть хотя бы пару часов.

— Короче, бойцы! Если не успеете — я вас вы…! — клятвенно обещает Слава и почти сразу же исчезает, как джинн в середине сказки про Аладдина.

Зеля по-прежнему апатично выгребает обеими ладонями из оставшихся бачков полужидкую дрянь, которую мы прозвали «космическим пюре», перекладывая ее в массивную металлическую посудину. Картофеля в этом вареве куда меньше, чем воды. У старшекурсников питаться такой бурдой считается западло, но мы — пока еще духи, нам брезговать парашей не положено по статусу.

Это потом многие из нас будут регулярно забегать в курсантский чепок к хамоватой буфетчице тете Свете, чтобы купить булочку с котлетой или стакан разбавленной сметаны с сахаром и услышать ее магическое: «Сорок плюс сорок — рубель сорок, со спичками — три рубля».

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Славины угрозы Зелю нисколько не впечатлили.

— Слушай, ну как он нас вы…? Физически? Это же невозможно, сам понимаешь. Ну, объявят нам с тобой выговор. А что такое выговор? Поставят перед строем и скажут: «Вам — выговор!» И что? Тебя высекут? Отрежут ногу или руку? Расстреляют?

Зеля обладал редким даром убеждать в своей правоте практически любого, даже случайного, собеседника, в данном случае — меня. В итоге мы вымыли все кухонные причиндалы часам к восьми утра. А в половине девятого невыспавшийся Слава с нескрываемой радостью объявил каждому из нас по два наряда вне очереди — за то, что не успели. Обоих, с осоловевшими глазами, вывели перед строем. Не секли. Рук и ног не отрезали. Расстрелу не подвергли. Жизнь в училище продолжалась…

АгонИя

«Так тошно, товарыщи курсанте, а за просмотр фильму „АгонИя“ — трое суток ареста на гауптической вахте!»

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Альбий Шудря:

Нагадав інший епізод. Абітура. Старичі. Намети. «Строиться!» Мене, ще дуже цивільного в джинсовій куртці Maverick, прориває.

— Загонят, — кидаю вже в строю.

Слава повільно так розвертається і сведлить очима: — Вы ж не лошади, чтобы вас загонять.

Але мене несе далі:

— А нас сначала превратят в лошадей, а потом — загонят! Фігура у вшитому х/б знову розвертається:

— Смотрю, вы, гражданские, до х@я умные! Нова команда, стрій рушає…

Слава иногда пел скрипучим голосом песню, привезенную им со службы в Чехословакии. Слова я запомнил:

И между тонких парашютных строп

Горит огнями город Братислава.

И медленно садятся на песок

Ребята из Москвы и Волгограда.

А чуть рассвет прогнал с порога ночь,

По городу шагали наши парни,

И только крики: «Убирайтесь прочь!»

Неслись из окон буржуазной псарни…

И так далее.

Коммунистический батальон

(Автор — Сергей Шпак)

«С самого начала, с младых ногтей лейтенантам нужно это знать, помнить об этом, это нужно пронести через всю жизнь…»

Осень тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Клуб Львовского военного училища. Я, курсант первого курса, слушаю начальника училища Олега Валентиновича Золотарёва. Слушаю с восхищением. Перед нами великий и всемогущий командир — высокий, статный офицер, тогда еще полковник, но уже точно знающий, что генеральские погоны будут на его плечах очень скоро. Он, конечно, настоящий оратор. Он убеждает, и у него это получается. Нам становится ясно, что нас ждет в ближайшие четыре года: будет непросто, но этот путь нужно пройти.

Я сижу в зале среди сотен таких же, как я, новобранцев. Вот наша группа. Они пришли сюда с самоподготовки, я — с задания. Я полировал гранит.

На училищном плацу, рядом с клубом, стоял памятник политработникам, погибшим в годы войны. Основанием ему служила бетонная плита, покрытая красным гранитом. Этот самый гранит и должен был блестеть. Достигалось это с помощью ружейного масла, его мне выдали из оружейной комнаты, и тряпок — из каптерки. Впрочем, тряпка — это в обычной жизни, здесь же она именуется ветошью.

Задача выполнялась под руководством младшего сержанта Токаева. Я тер камень, он руководил. Уже сидя в клубном зале, я понял, что весь благоухаю оружейным маслом. Техническая жидкость оставила довольно заметные круги на коленях и локтях моего х/б. Это обещало бессонную, постирочную ночь. Совсем не радостная новость. Но это будет потом, а сейчас нужно слушать.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Золотарёв завершил свою речь:

— И вот я смотрю, как идет по училищному плацу, чеканя шаг, батальон курсантов четвертого курса. Они все коммунисты. Это КОММУНИСТИЧЕСКИЙ БАТАЛЬОН!

С этими словами он крепко сжал пальцы в кулак и держал его так с полминуты, глядя в глубину зала. Многозначительная пауза помогла нам осознать, как мы должны выглядеть через четыре года. Это было сильно, но аплодировать начальникам у военных не принято.

Вот он путь. Вот результат. От зеленого первокурсника до зрелого выпускника-коммуниста.

Недели через две

Курсантские будни. Воскресенье. Очередной наряд в столовую.

Натягиваю на себя специальное черное х/б.

Его нужно выбрать прямо здесь, в столовой, из большой кучи тряпья, лежащей на полу. Так себе наряд для наряда. Мне досталось нечто довольно грязное и влажное, но другого нет. Размер тоже не мой. У меня сорок шестой, а этот не меньше пятидесятого. Ну, это ничего. Длинное можно закатать, спадающее — подвязать ремнем.

Построились в две шеренги, нас человек пятнадцать. Важный момент — сейчас будут распределять по участкам работ. В наряде по столовой есть места получше и так себе. Если на чистку картошки — ночь без сна и распухшие от воды пальцы, зато работаешь без надзора и нервотрепки. Если на мойку посуды (на курсантском жаргоне — «дискотека») — придется долго стоять в полусогнутом состоянии, но зато в тепле от ванн с горячей водой. Можно попасть в варочный цех. Это мечта. Если в обеденном зале, то нужно будет на виду у начальства постоянно проявлять сноровку и быть готовым ко всему. Не лучший вариант.

Руководить нами назначен сержант Шовка, он и распределяет. Шовка — не из нашей группы, на хорошие места он будет ставить своих. А я не свой, рассчитывать особо не на что. Ну да ладно, следующие двадцать четыре часа нужно просто пережить.

Итак, я в обеденном зале четвертого курса. Это второй этаж, рядом с посудомоечным помещением. Саша Болтабаев — мой одногруппник, он на картошке, но перед уходом наставляет меня:

— Смотри, не завали завтрак! Они сильно много не едят, параша им уже поперек горла, а вот горячий чай и пайка белого хлеба с маслом — в самый раз. После воскресенья народ будет с бодуна. Понимать надо. Постарайся успеть все сделать до их прихода и свалить, схоронись где-нибудь и не показывайся им на глаза, что бы там ни было.

Саня — авторитет. Он львовский, а его папа — командир батальона в нашем училище. Мы еще «зелень» и только набиваем шишки, а он уже в теме. Ловить нужно на лету.

Хмурое ноябрьское утро. На улице еще достаточно темно. Бетон- ный пол обеденного зала покрыт тонкой несмываемой пленкой жира, накопившегося здесь за долгие годы, он тускло поблескивает в свете искусственных ламп. Думаю, именно от пола исходит этот кисловатый запах, к которому я уже начинаю привыкать.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Я бегаю с первого этажа на второй, каж- дый раз принося в руках по четыре алюминиевых чайника, наполненных бурой жидкостью. Вроде справился. Теперь бачки с едой. Именно бачки, а не кастрюли. Один ба- чок на стол, на шестерых человек. У меня девят- надцать столов. Внизу раздатчик из варочного цеха отмеряет огромным черпаком липкую смесь в каждый из таких бач- ков, выставленных пе- ред ним в ряд, и я тащу это наверх. Наверное, пшенка, а может, ма- кароны. Я не спросил, а на вид не ясно. Но это сейчас неважно.

А вот, кажется, и «залет». Раздатчик не успевает наполнять бачки, перед ним выстроилась очередь из таких же «официантов» вроде меня, из других залов. А я уже слышу шарканье сапог вваливающейся толпы. Саня, я не успел!

Что делать? Продолжаю свою работу, выслушивая претензии. Замечания сыплются с разных сторон. По поводу и без. Я еще не закончил с бачками, и вдруг с дальнего стола, того, что возле окна, слышу обращенное ко мне:

— Эй, военный, подойди-ка! Че за хрень, чай совсем холодный, ну-ка метнись, набери нормального.

Иду вниз. Приношу обновленный вариант того же напитка. И тут же слышу:

— Ну, та же байда, ты че, не понял задачу?

Да понял я все. Он там весь такой. Сам сходи проверь. Понятно, что никто никуда идти не собирался. Такой ответ уже сам по себе является дерзостью. Реакция была быстрой. Я не понял, как именно это произошло. Но как-то вдруг вокруг меня все потемнело, нависшая толпа заслонила свет. Я оказался стоящим в центре импровизированного круга. Их было человек восемь, может, десять, и они меня мутузили. Все вместе. Не скажу, что слишком долго или слишком сильно, как-то монотонно и даже, я бы сказал, лениво. Под стать хмурому утру.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Чай здесь ни при чем. В этом действии заложен особый диалекти- ческий смысл смены курсантских поколений. Не описанное уставами взаимодействие старших и младших курсов, почему-то особенно обос- тряющееся именно здесь, в столовой. Позже нам не раз приходилось убеждаться в этом.

Я почти не сопротивлялся, воспринимал все как данность. Кто-то за- цепил мне нос, теплая струйка потекла по верхней губе, и несколько темных капель упали на блестящий пол. Вид крови удовлетворил пу- блику, и толпа расступилась.

Я прошел в посудомоечную, открыл кран и, смывая кровь, наблюдал за розовой жидкостью, исчезавшей в черной дыре умывальника. Думал про цель и про путь. Вспомнил яркую речь начальника училища. Вспомнил его сжатый кулак.

Нет, я тогда еще ни в чем не усомнился. Все сказанное по-прежнему казалось мне правильным и важным. Но уже зарождалось смутное понимание того, что вместе с этим, несомненно большим и значительным, было и что-то еще, о чем пока никто не говорил. Какая-то другая жизнь. От этого яркая картина, созданная ораторским искусством Олега Валентиновича, выглядела как минимум неполной.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Факультет военных болтунов

(Автор — Сергей Вильгельм)

— Товарищи курсанты! К моему глубочайшему прискорбию, я убедился, что вам нельзя доверять никакие тайны!

Подполковник Мнацаканов, старший преподаватель кафедры политэкономии, изрешетил всю нашу полусонную аудиторию презрительным взглядом, словно человек, которого только что неудачно попытались обсчитать в офицерской столовой. Он был до отвращения серьезен.

На прошлом занятии я, каюсь, имел неосторожность признаться вам, что некогда лично общался с нынешним генеральным секретарем нашей партии Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Просил вас никому об этом не рассказывать… И что?!

С каждой фразой Мнацаканов, мужчина средних лет и южных кровей, распалялся все сильнее:

— Не прошло и пары дней, как об этом узнало все училище! Всё! Включая начальника! И начальника политотдела! Меня вызвали. И спрашивают: «А что это за басни вы, товарищ подполковник, нашим курсантам рассказываете? Что Михаил Сергеевич — ваш друг юности! Что вы с ним переписываетесь!» Я вам разве говорил, что переписываюсь с генеральным секретарем ЦК КПСС?!

Все три взвода будущих военных журналистов — семьдесят с гаком отличников, середняков и балбесов — молчали, пряча лукавые улыбки и стараясь не встретиться взглядом с Мнацакановым.

— Повторяю: разве я говорил, что переписываюсь с Михаилом Сергеевичем?! Я только сказал, что имел честь общаться с ним по линии комсомольской работы и что отправил ему поздравительную телеграмму по случаю его избрания генеральным секретарем! И что получил ответ с благодарностью! Не более того! А вы?! Вы всё разболтали и насочиняли с три короба! Я думал, что имею дело с военными журналистами! А вы?! Знаете, кто вы?! Вы — не военные журналисты! Вы — военные болтуны!..

Метнув в нашу сторону это непривычно мягкое для армейских реалий прозвище, Мнацаканов, как ни странно, успокоился и устало выдохнул:

— Тема сегодняшней лекции — «Преимущества плановой социалистической экономики перед рыночной капиталистической».

Прежде безмолвная курсантская масса тут же ожила. Кто-то принялся извлекать из полевых сумок тетради с конспектами, кто-то устраивался поудобнее в надежде поспать еще часок, кто-то громким шепотом комментировал мнацакановские тирады…

— Бл@! Секретом он поделился! Надо было «Семнадцать мгновений весны» внимательнее смотреть, папашу Мюллера слушать. «Что знают двое, то знает и свинья». А нас тут — семьдесят свиней, га-га-га!..

Ну, да, военные болтуны… Или, может, правильнее было бы — военные балагуры? Балагурить мы любили, это правда. Просто профессия такая: предполагает умение не лезть за словом в карман. Именно умение, а не врожденную способность, поэтому мы часто, хоть и искренне, принимали пошлость за остроумие…

Вернувшись в наш родной львовский паноптикум после очередного летнего отпуска, уже на третьем курсе мы с недоумением доброй дворняги, внезапно получившей пинок по ребрам, узнали, что у нас, оказывается, новый командир роты. А старого, нашего любимчика Васю, сняли за пьянку. Заложил парторг батальона, которого Вася не пригласил обмыть свое очередное, на этот раз майорское, звание. Партийная совесть и банальная зависть напрочь перешибли правила элементарной порядочности. Такое бывает не только в армии. Но сейчас — не об этом…

Новый ротный, Миша, оказался свежеиспеченным выпускником нашего же училища. Правда, поступал он туда не как вчерашний школьник и даже не как сержант-срочник — был к тому моменту прапорщиком, человеком семейным и по нашим меркам древним, как бронтозавр: что-то около тридцати. Он, как и Мнацаканов, тоже «имел неосторожность»: устроил нам военный журфикс, знакомство с личным составом. Во время которого сообщил, что родился в селе Сивороги. Такое полузоологическое название населенного пункта запомнилось сразу, но ждало своего часа.

В отличие от строгого Васи, не чуравшегося крепкого словца для более цельного воспитания подчиненных, не менее строгий Миша был на редкость учтив и деликатен: кажется, мы ни разу не услышали от него фекально-генитальной лексики. Хотя нет — было одно исключение:

— Товарищи курсанты, я ко всем вам отношусь по-доброму, но предупреждаю: не какайте мне в карман, а то я вам могу на голову накакать, — как-то сказал Вася. После этого мы дали ему кличку Голубь мира, которая, к счастью, не прижилась.

Поначалу ему нужно было освоиться с нами, военными болтунами. Тогда любое опрометчивое слово могло вернуться бумерангом… Итак…

— Криворуков! Вы дневальный по роте? — Так точно, товарищ лейтенант!

— Тогда идите сюда ко мне!.. Вот это что у вас здесь? — В каком смысле — «что»?

— А вот в этом смысле! Это что такое? — Что?

— А я вам скажу — что! Это — пилюка! Но вы ее не вытираете, а возите по ней мокрой тряпкой! А если смешать пилюку с водой, получится грязюка!

Так нами, военными болтунами, был сформулирован Первый (физический) великий закон Миши: «Если пилюку смешать с водюкой, получится грязюка».

Второй (математический) великий закон Миши был открыт и немедленно же облечен в слова на одном из занятий по строевой подготовке.

Третий курс любого военного училища — это вам не задроченные до изнеможения духи-первокурсники. Это молодые люди, находящиеся в офицерском пубертате, отсюда и неписаное право дерзить — хотя и осторожно, изысканно — старшим по званию и должности. На строевой ребята, чтобы поболтать друг с другом, поменялись местами: кто-то из второго взвода оказался в третьем, и наоборот… Миша это заметил.

— Так! Вы из второго взвода почему стоите в третьем?..

А вы, из третьего, почему — во втором?

— Ну, товарищ старший лейтенант, ведь от перемены мест слагаемых сумма не изменяется…

— А вот никак нет! Изменяется!

Подведем итог: от перемены мест слагаемых сумма изменяется.

Вот вам и второй великий закон.

Вершиной инсургентского неприятия Миши как командира стала строевая песня, которую мы вдохновенно орали, топая по училищному асфальту перед вечерней поверкой: «По пилюке, по дороге я уеду в Сивороги» (На мотив «На недельку, до второго, я уеду в Комарово»). Повторюсь: в ту пору мало кто из нас был способен ощутить разницу между похабным и действительно смешным. Мы на все лады глумились над косноязычием отцов-командиров и отчимов- преподавателей («Поздравляю вас с днем Двадцать третьего февраля и военно-морского флота», «железнодорожные дороги», «И не думайте, что в Афганистан направляют просто так: сел — и прибыл прямо в Тегеран», «Вы охренели, курсант, что ли, входить в канцелярию командира роты без спроса? У вас что, нет языка постучаться?»), не отдавая себе отчета в том, что их человеческие качества с лихвой возмещают огрехи речи.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Шикарная отмазка

(Автор — Сергей Вильгельм)

Вместе с нами — в одной роте, но на другом факультете («Культурно- просветительная работа в войсках») — служил редкий экземпляр разгильдяя по имени Сережа К. В наше училище он перевелся из московского циркового, благо такая экзотическая возможность существовала. Помню, он мастерски жонглировал несколькими предметами и, кажется, так же артистично хрипел голосом Георгия Милляра, исполняя военные строевые песни вроде «А ну-ка, шашки подвысь, мы все живем зашибись!»

Как-то вечером Сережа, отправившись в увольнение, нажрался, фигурально выражаясь, в жопу и был, выражаясь все так же фигурально, пойман за эту интимную часть тела внутренним патрульным нарядом на КПП училища. Перегаром от него несло с той же интенсивностью, с какой благоухают пышные розы сорта «исфахан» в ботаническом саду Монреаля. На нашем безматерном (более крепкие выражения все-таки лучше не обнародовать) курсантском арго это именовалось «залет по полной». Но у Сережи была козырная карта — неистощимая фантазия, благодаря которой он состряпал объяснительную примерно такого содержания (цитирую по прохудившейся памяти):

«Командиру 10-й роты капитану Новикову В. А. от курсанта К. Сергея Викторовича

Объяснительная записка

Я, курсант 10-й роты ЛВВПУ К. Сергей Викторович, 28 октября 1988 года находился в очередном увольнении в городе Львове. Посетив за это время Львовский театр оперы и балета, а также Львовский исторический музей, я к концу срока увольнения сел в трамвай, чтобы вернуться в расположение роты. Однако вместе со мной в трамвае оказалась незнакомая мне пьяная женщина, которая начала открыто домогаться меня, требуя интимной близости. Помня о необходимости блюсти честь и достоинство курсанта советского военного училища, я многократно отвечал на ее домогательства категорическим отказом. Но женщина, возмущенная моей принципиальной позицией, обозвала меня матерными словами, после чего начала от злобы плевать в меня. Несколько ее плевков попали на мою шинель. Возможно, этим и объясняется устойчивый запах алкоголя, обнаруженный у меня на КПП дежурным по училищу капитаном Кривкиным В. В.»

Вот такой шедевральный стейтмент наш тогдашний ротный командир Вася Новиков (царство ему небесное) и зачитал вслух на вечерней поверке перед всем строем.

Москвича Сережу К. в итоге отчислили из ЛВВПУ, правда, не из-за этого залета, а позже. Как сложилась его дальнейшая судьба — не знаю…

P. S. Для полноты картины: наш красавец-капитан Вася Новиков, он же Василий Александрович, служил в ГДР командиром роты почетного караула. Его подразделение вместе с войсками союзников по очереди охраняло камеру в тюрьме Шпандау, где содержался печально известный Рудольф Гесс5. В Союз Новикова отправили после громкого инцидента: во время церемонии смены караула советский офицер (наш Вася) якобы отказался пожать руку афроамериканскому коллеге из США и демонстративно отвернулся.

На самом деле, по словам Васи, он с характерной белозубой улыбкой первым протянул крепкую волосатую руку для приветствия и терпеливо ждал. Однако американец делал вид, что не замечает жеста, продолжая отдавать команды подчиненным. В конце концов Новиков, потеряв терпение, в сердцах рявкнул: «Да пошел ты…» — и развернулся к своим солдатам. Как назло, именно в этот момент американский начальник караула протянул руку. Затворы фотоаппаратов западных журналистов тут же щелкнули, мол, чернокожий офицер протягивает руку советскому, а тот привечает его широкой спиной и недружелюбной жопой… Расист, чё ли?

Вася не любил вспоминать эту историю, но она все равно стала известной среди курсантов… До сих пор в памяти звучит его коронная фраза, которую он орал, когда нашу роту (тогда еще зеленых новобранцев) поднимали по тревоге. Пока мы, сонные, толклись у оружейки, хватая автоматы и подсумки, чтобы успеть на плац, Новиков рявкал: «Я щас, бл@, кого-то ускорю!»

Кажется, на построение мы не опаздывали ни разу…

5 Рудольф Гесс — немецкий политик, осужденный военный преступник и ведущий член нацистской партии Германии.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Батискаф»

(Автор — Вячеслав Лобода)

Мы были молоды и не всегда трезвы.

В парке стоял пивной киоск — кажется, в народе его прозвали

«Батискаф». К двум часам дня обычно там собирались курсанты ЛВВПУ: кто в форме, с увольнительным на руках, кто в гражданке, пытаясь замаскироваться.

Однако даже штатская одежда не помогала избежать гарнизонного патруля. Особенно когда на дежурство заступали солдаты стрелковой дивизии — они люто ненавидели нас, будущих офицеров, и с удоволь- ствием отправляли на гауптвахту любого, от кого пахло алкоголем или кто не мог предъявить заветную увольнительную.

Тетя Зина (назовем ее так) понимала, что курсанты — клиенты важные и денежные, а потому нуждаются в защите от посторонних глаз. Поэтому в баре стояла ширма, разделявшая заведение на две части: официальную и… скажем, для особых посетителей (хотя термин very important persons вошел в обиход гораздо позже, когда все советское во Львове уже перестало быть таковым).

И вот, стоим мы за ширмой, пьем пиво, как вдруг перед нами возникает фигура старлея в красных погонах — старшего гарнизонного патруля. Наша четверка уже приготовились бежать через черный ход… — Пацаны, не бздите, — рассмеялся старлей с повязкой «патруль» на рукаве, — я начальник дивизионного клуба, знаю этот «гадюшник» еще со своего первого курса. Отдыхайте. И… тете Зине передавайте привет!

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Йоперный театр

(Автор — Вячеслав Лобода)

Год открытия Львовского театра оперы и балета после многолетней реставрации ознаменовался премьерой оперы «Десять дней, которые потрясли мир» по произведению американского писателя Джона Рида. Нам, курсантам военно-политического училища, выпала честь изображать массовку. В серых шинелях и морских бушлатах мы проходили по сцене на втором плане, пока главный герой — Ленин в канонической кепке — картаво выкрикивал революционные лозунги:

«Вся власть — учредительному собранию!», «Долой империализм!»,

«Пролетарии всех стран…» и тому подобное.

Во время антракта за кулисами в подсобном помещении собрались «Ленин», «Троцкий» и несколько «революционных матросов» и «солдат», чтобы перекурить перед вторым актом. «Ленин», сплевывая, обратился к «Троцкому»: «Ты завтра что делаешь? Может, пивка попьем в Стрыйском парке?» И я, «революционный солдат» в серой шинели до пят, невольно позавидовал тогда их свободе. Ведь когда спектакль закончится, мы строем побредем по улице Гвардейской обратно в училище, а после вечерней поверки старшина Лагузов объявит отбой. И мы, актеры массовки львовского йоперного театра, забудемся беззаботным курсантским сном.

Живые и сонные

(Автор — Сергей Вильгельм)

«Что плететесь, как пленные румыны? Шире шаг!» — ворчит Витя Нах, наш взводный. Витя, он же Виктор Николаевич Шишкин, он же товарищ старший лейтенант, получил прозвище за характерное междометие, употребляемое через каждые пять-шесть нормативных слов. В отличие от другого взводного, холерика Чебурашкина, флегматик Нах никогда не придирался по пустякам. Однажды наш внештатный художник Дима Патрон вывесил у входа в расположение роты сатирическую газету, выполненную в стиле комикса. Там, помимо разжалованного сержанта-пограничника Кости Львова, злостного нарушителя воинской дисциплины, были изображены три поросенка — блюстителя оной: Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Нах-Нах. Осмотрев творение, командир лишь сверкнул металлическим зубом, многозначительно произнес: «Эпическая сила!» — и гордо удалился. Газета после этого провисела еще почти три месяца…

Сегодня Витя ведет нас в культпоход — в театр Советской Армии на «Генерала Серпилина». И прав: идем мы туда без особого энтузиазма, как пленные под конвоем. Этот спектакль, поставленный по роману Симонова «Живые и мертвые», стал для нас своего рода днем сурка, повторяясь втрое чаще, чем хотелось бы.

Хотя культпоход все же предпочтительнее военно-спортивных мероприятий. В армии давно известно: для курсанта праздник — как для лошади свадьба (голова — в цветах, а жопа — в мыле). В театре точно не будет ни трехкилометрового кросса, ни подъемов переворотом на перекладине, ни гимнастических упражнений на брусьях. И уж тем паче не требуется накануне торжества подметать лысыми метлами территорию или соскребать с асфальта снежную кашу. Тут все просто, чинно и благородно: сиди и смотри. А еще лучше — вздремни, ведь сон для курсанта — единственная непреходящая ценность.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.

Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее