Бесплатный фрагмент - Доверительно открытая бессмыслица

1.

Мне нравятся большие зрачки, но не нравится то, что за ними. А за ними совсем не то, что хочется видеть. Но я его и не вижу, я его ощущаю всем своим нутром. Это удивлённое ничто. Оно не может смириться с тем, что смотрит изнутри самого себя, что смотрит изнутри моего тела, пытаясь показаться чем-то ещё. Я смотрю в зеркало и думаю: «Главное не забыть об этом, когда придёт время», — а оно может не прийти, поэтому, в сущности, бояться нечего.

Солнце косыми лучами сбивает пыль с потолка, сбивает пыль со дня, как со старого одеяла, висящего на перекладине во дворе дома. И она, медленно кружась в лучах света, залетает в открытые окна, и оседает на предметы в комнате. Мой взгляд, как леденец во рту пустоты, скользит с одного из них на другой, ни на чём не задерживаясь. Я тону в неспособности выбраться из водоворота утекающей словно в безвременье мысли.

— «Видимо, кто-то решил пошутить надо мной?» — раздался немой вопрос.

В окружении не виданных прежде лиц, предметов, чьи формы ещё не обнажил ветер, вырывающийся из ртов тех, кто ещё не прожил этот вечер начала или середины февраля. Чернила было поздно доставать уже, но я достал то, что могло бы ими быть — своё отчаяние.

Я смотрел на пылающий алым горизонт и представлял себе небо, как ненасытную утробу существа, чьих помыслов мы не в силах распознать, — существа, выжимающего слёзы крови из отбывших тел, и как будто никогда не способного пресытиться.

Падающие лучи заката над остриями ёлок заигрывали с потолками. Изображение в зеркале распадалось на определения, как в детской раскраске, где нужно было подставлять цвета по номерам кружков, чтобы нить взгляда последовательно соединяла их в форму. Только теперь всякая мыслимая форма отсутствовала, потому что не было и самих мыслей. Изображение в зеркале покрывалось буграми, которые лопались, будто закипая, и из них вырывались буквы, жадно дыша в поисках чьих-то глаз, но не найдя их, испарялись в кажущееся постоянство. И если бы можно было бросить им спасательный круг, они бы выплыли на берег, и предстали, как вопрос, посмотрев на оранжевый потолок, а потом на крупицы пыли, медленно оседающие на раскрытые книги, на то, что окружало, и на то, что просто ждало того, что я в очередной раз промолчу.

Уже позабыв причину своего пробуждения, я выметал остатки сна из глаз, как неугодные сердцу понятия.

— «Почему я смотрю в зеркало?» — вновь раздался немой вопрос.

— «Немой, не мой…» — подумал я, и стал перебирать в памяти события, предшествующие этому дню. Я пытался воссоздать маршрут в своей голове, чтобы проследить по нему вновь, не сворачивая там, где бы я не хотел оказаться сейчас, и прийти в совершенно иное состояния ума. Но от того, что я проверил эти места по картам, они не перестали хранить тайны, и я не мог прийти к выводу, что шёл сюда именно этим путём, более того, был ли я здесь вообще.

Минуты прозябания через несколько лет встанут в их окончательную цену. Повернуться и посмотреть назад достаточно, чтобы тебя уже не существовало здесь. Какая разница, что было там, и зачем сейчас ты пытаешься продраться через эту нисходящую черноту зрачка, сверля ими зеркало.

Они идут домой ради денег, они и не замечают изменений на своих лицах. Лица правильной формы… но можно ли хоть что-то здесь обозначить словом правильные. Прививка памяти, которая мало что способна уберечь наверняка. Божья коровка села мне на руку, — «дай-ка загадаю желание…»

Налёт грязи на стекле из-за близости к магистрали, как на глазах в суете. Нахмуренные однажды брови, ломом не разведёшь.

Пока я шёл по своему пути, невидимые знаки преследовали меня и раскрывали дальнейшие шаги. Звучали сирены, и что-то подсказывало мне, что скоро человечество превратится в один сплошной нерв. Витиеватым шрифтом под старину в моей голове возникало понимание. Ответ был дан ещё до моего рождения, и написан он был на бетонной плите у дома, на который выходили мои окна. Каждый день я проходил мимо. Кошка провожала меня тяжёлым взглядом, будто взвешивая все мои сомнения насчёт своего пребывания здесь. И когда наши взоры пересекались, я отводил глаза, а кошка победоносно убегала.

— «Да-да, — говорил я, склоняя голову немного вбок и затягиваясь сигаретой, — ты опять победил».

Грохот колёс трамваев действовал на меня успокаивающе. О чём я думал, когда уже было поздно, а иллюзорное счастье было, как возможность для неосознаваемого желания… Опавшие листья и немного холодно. Настроение было такое, что уже сложно встряхнуться и пойти куда-либо. Но пространство не терпит пустоты, поэтому и мне пришлось уйти.

При разговоре с кассиром я понял, что фразы из моего рта звучали тихо и сдавленно, будто звук, протискивался сквозь мыльную плёнку, натянутую где-то в гортани. Он смотрел на меня с явным сожалением, как и, впрочем, я на него, только по совершенно иной причине.

Светло и слишком тесно днём. Светло, а потому и неуместно столько деталей видеть здесь, — их просто не унести. Они словно снежинки на ветру, врезаются мне в лицо и в глаза, набиваются в нос и щекочут реснички. Я всё это чувствую миллионами своих нервных окончаний. Сквозь линию горизонта все неназванные определения, как лёгкое прикосновение ветра, едва коснувшегося волос, заплывают в мои глаза и становятся моим сном.

Истины копошатся, как гусеницы в призраке жизни, –ускользающие, но продолжающиеся через чужое.

Слова как река, музыка — река почти, рука — тоже, а если их две — переплетаясь, они, выворачиваются из кожи, трогая нежную подноготную естества.

Туман отступает, но только на время.

На плодах молодых яблонь выпадает роса.

Солнца лучи, немое забвение —

На жёлтой дороге, как плуг и коса.

Всё плотнее приближаюсь к сути, однако точной формулировки, восстанавливающей в долю секунды нужные озарения, нет. Человек — нестабильность в чреве нестабильности. Одинаковые ответы, на одинаковые вопросы, рождают одинаковые сомнения, и это уже перестаёт казаться смешным. Я всё время жду, когда оно закончится. Возможно, это единственно верная тактика. Но всевидящий глаз знает, на моём лице преступление: в какой-то момент всё равно говоришь да или нет, — и время не заканчивается, а даёт новую ветку.

Нервно щёлкаю зажигалкой на ветру. Хочется без привлечения чужих историй понять простое. Укус змеи двадцать пять лет назад. Так ли все взаимосвязано, и каждая ли деталь имеет значение?

Механизмы для аналогий, как пыль для предметов. Во снах её нет, потому что там нет и людей. То, кем я был, и то, к чему я стремлюсь, всегда находилось где-то по середине между пылью, аналогиями и людьми.

Я смотрел на чёрную точку на стене. Мой чай, медленно остывающий на кухне, был мною забыт, в отличие от всего остального, что забывать скорее всего не следовало бы. Когда муха взлетела, я встал и вылил чай в окно.

— «Как всегда не вовремя», — подумал я.

Ранние звёзды, ещё не успевшие затеряться в светающем небе, холодные, подрагивали в колеблющемся воздухе, почти касаясь моей поднятой вверх ладони. Пустые скамейки во дворе, слегка занесённые снегом, никого не ждали. Куст под окном куда-то исчез, — незначительные вещи меняются быстро. Я окружаю себя словами, люди окружают себя людьми. Хочется успокоиться и поступить практично, но я знаю, что поступлю как всегда.

Город без названия и времени, отрешён и замкнут, город мрачен, как и я сам. Случайные люди не оправдывают своё появление здесь, вокруг меня, то есть надежд, которых, в общем-то, и не было.

Сфера мыслей и идей: эмоций там нет, есть механизмы незримые, которые надо отгадать. Взаимосвязь событий и тень будущего, по которой наивно шагаешь в прошлое. Грядущее сворачивается в клубок у ног, вернее завязывает их, и язык тоже заплетается в петлю. И всё медленно покрывается снегом, словно скамейка у подъезда, в который больше никто не придёт.

Однажды я уже отрастил своё тело из пустоты: отращивал органы, заполнял ими ничто, наполнял присутствием нечто, затыкая нехватку взгляда наблюдателя именно в той точке, на которую надо было смотреть именно в тот момент. Память — это своего рода вера, а верить, уже наполовину значит помнить.

Моя жизнь, и мой параллельно идущий сон. Но я опасаюсь действий более отсроченных. Тьма порождает голос, голос порождает свет, свет — осязательные чувства. Он замаскирован под что-то противоположное, противоречащее всей своей сути, тянущее к бездне, перед которой я пляшу, словно убегая от неё же в танце.

Всё это время я смотрел в одну сторону. Комплекс неподготовленного домашнего задания. Я всегда был не готов, но всегда попадал туда, куда мне надо было попасть.

Жить ради состояния, в котором я существую вечно. Подняться выше своего эгоизма, ограничивающего ощущение мира через тело, и действовать, словно на грани всей этой телесной мишуры. Хотя только оно способно пронести нечто тонкое через плотное.

2. Глава вторая. Брудершафт.

Бледно-серая игра теней закончилась. Теней здесь не бывает вовсе, только плавный градиент. И тот кратковременный миг из вечерних или предутренних сумерек не кажется здесь таким иносказательным. Это непредметный мир, во всеобщем замирании отпечатывающий в небесный реестр слепков пришедший словно из ниоткуда свет, как редкий снег из серого вдумчивого неба. Глазом не было видно, где заканчивается небо и начинается твердь. И только мысли, различающие эту границу сквозь полусон, таяли на моей ладони.

Самый прекрасный вид, как будто бы я был рождён для этой секунды. В тот миг я готов был отказаться от всего, что произошло до и что должно было произойти после. Даже от того, чтобы надежда стала привычкой, зовущей и тянущей меня за собой, и пронзающей моё тело насквозь, словно трезубец, сразу во всех трёх временах, заставляя поверить в то, что бывает лишь несколько дней в начале весны. В эти несколько дней будто бы ощущаешь высокий звон внутри, словно ледяной хрусталь сосулек трескается от набравшегося в них тепла. Солнечные лучи, как огромные коты, вылизывают тарелки металлических крыш, покрытые сливочным маслом талого снега. Летом откроются новые звуки. Например, при простукивании старой высохшей коры. Глухой такой, утопающий в себе звук, вне времени, возвращающий к чему-то первобытному. К осени это напряжение спадает. Кора твердеет и отмирает, становится опустошённой и изъеденной короедами. А состояние весенней капели и звона, совсем другое, — оно всегда в настоящий момент.

Купола и колокола блестят под дождём в мерцающем зеленоватом свете фонарей, которых уже как будто и нет. Пространство до одури наэлектризовано. И иногда кажется, только лишь незваный поворот судьбы может его разрядить.

Люди живут заученными ролями из коллективной памяти неподвластного им сна. В её чуланах можно очень легко заблудиться. В её бархатистом мешке спрятано немало слов, но сложно отыскать среди них те, что подойдут к чьей-то конкретной роли.

Мы находимся в жёстком предметном мире, где незримая тонкая чистота может быть покрыта толстой корой окостеневшего непонимания.

— «Кем я стал, ожидая тех, кто, как мне казалось, мог бы ожидать меня? Кем стали те, кто ожидал меня, который, как им казалось, мог бы подождать и их, но не подождал?»

Реальность даёт о себе знать в самый неподходящий момент.

В её доме всё было наоборот: ручки дверей, ручки на кранах, оконные ручки, и сами окна, — всё открывалось в совершенно другую сторону.

Солнце словно нагревает предметы до практически невозможной осведомлённости смыслами. Предметы мало что значат по отдельности, но тут важна, пожалуй, последовательность. Со временем понимаешь, что не обязательно видеть их все и сразу.

Пошёл дождь. Капли начали падать на пыльные лопухи, усиливая шорох в нижних слоях движения существ, плавно перерастающий в потемневшее небо, плавно перерастающее в белый шум.

Однажды перед тобой будто бы раскрывается грейпфрут реальности. И ты видишь всю его структуру. Все маленькие кусочки, косточки, красные волокна, зёрна, — они расщепляются, и из глазного яблока выворачивается вся подноготная естества. В чём же смысл? Эти угасающие ощущения, в миг возникающие, достигающие пика, и нанизывающиеся на нить памяти, в итоге всё равно растворяются, как сахар в горячем чае. Пиксели меняют яркость и цвета, преображая пространство вокруг. Но если уходит тот, кто на это смотрит, все пиксели и цвета становятся тем, чем были всегда.

Да, я мог бы быть приторно счастлив, не видя кругом ничего, кроме собственного отражения. Я бы так и вытаскивал эпитафии из воздуха, помещая их на разделочные доски встречных лиц. Но однажды я обнаружил себя в пространстве, наверное, когда-то бывшем моей комнатой. Я не узнал в нём ничего: не было ни света, ни телефона, ни телевизора.

Я разглядывал себя по частям: ухо, нос, бровь, щека, оскал — с разных ракурсов, — зло, нетерпимость, ложь. Раньше я не обращал внимания на то, что меня окружало, или, точнее сказать, обволакивало, как дым опостылевших сигарет. Я ловил пальцами свет, не давая ему попадать в глаза. Я переставал узнавать себя и улыбался, находя свой образ необычайно гладким. Однако со временем я стал постепенно придвигать зеркало всё ближе и ближе к собственному лицу, и всё более тому ужасался. Я плавал в пене пугающих слов, произносимых другими людьми по отношению ко мне и не мне одновременно. Чужих слов, произносимых как будто во сне. И значили они совсем не то, что мне хотелось слышать.

Звонок раздался сначала как будто сверху, а потом уже в дверь.

— «Если заранее испугаться, исход будет неприятным», — подумал я, и попробовал снова уснуть.

Когда слова покидают нас, мы становимся меньше на их смысл, или, вернее сказать, вес, если бы их можно было поднять. Лишь то немногое, что могло произойти, я задевал эксцентриком своего непропорционального тела. Шевеление химеры с тысячью голов. Непрерывное шипение в ушах, словно травинка, зажатая между тысяч ладоней. Осознание необходимости родиться пришло ко мне внезапно, через волосы, на которые падал редкий и крупный снег. Я не думал ни о чём в тот момент: ни о своей злости, ни о своей зрелости, ни даже об искуплении. На уровне ощущений восприятие было обострено до предела. Взгляд слезал с пространства вокруг как кожура. Тени медленно уползали, оставив хвосты. Я хотел их поймать и прибить на стены как фотографии. Но оставил лишь следы на лестничной пыли и остался один. Пока я шёл, сотни дум сменяли одна другую, перемешиваясь и не находя себе места.

— «Только бы заставить их заговорить», — думал я.

Сумрак словно размазан акварелью по бумаге, и свечи стоят на полках, как напоминания о давно уже свершившемся. И когда меньше всего ждёшь, появляется какая-то непреодолимая явь.

Деструктивная память как пиротехника.

Города все спроектированы примерно по одному образцу, только вместо центрального торгового центра раньше была гробница. Рядом с ней находились дома знати с толстыми стенами замысловатых округлых форм. Рядом был пруд, такой же примерно, как и дома, формы. На пруду резвились дети, и среди них была она. Дети вырастали, а она всегда оставалась ребёнком. Её братья брали меня под руки и тащили куда-то, говоря, что мне нельзя здесь находиться. Я им отвечал, что запомню их и мне не составит труда разделаться с ними по одному. Но они не слышали меня и уходили. Истина всегда в первый раз, как и вся моя жизнь.

Сколько мистики в нелепых буквах.

Глаза музыканта на площади, не то что бы были искажены ужасом бытия, а словно череп сам был смят по бокам глазниц, как полиэтилен, попавший в вакуум, и утаскивал за собой остальные черты лица.

Темно, по пальцам в темноте веснушки пересчитать.

Темно по пальцам, в темноте пальцами бежать, бежать, бежать.

И так в каждой фразе стоит невидимое «но», аж противно от того, что всегда находишься на пути у противоречия. Я бы хотел меньше пребывать в пучине сна и больше видеть новое, перворожденное. Создать язык для нахождения путей выразимости этих отголосков через меня.

Сон и смерть — мифологические близнецы, хотя и логические тоже. Я практически не помню, что происходило со мной за эти 8 часов сна. Возможно, я мирился со смертью. Тело просто отдаёт себя, и я принимаю это безболезненно. Боль не отдаёт себя просто так никогда.

Ты так далеко, и чем ближе, тем тише, и чем дальше, тем громче я слышу твой голос. Эхо сильно настолько, насколько силён голос.

Я пролез в месте, где был вырван вертикальный прут забора, ухватился рукой за ограждение на платформе, подтянул себя, опираясь ногой о её край, и вскочил на сырой асфальт. Я машинально обернулся назад, — «а не видел ли кто?» — и выдохнул облако белого дыма с паром, отбросил бычок на рельсы и стремительно прошёл вглубь темноты.

Я выигрываю строчку за строчкой.

Мозг учится воспринимать и чувствовать непродолжительное время, потом всё, что воспринимается им, как видимое, является лишь домысливанием или аналогией. Это касается даже обычных предметов, таких как стул или кресло. Функция у них одна, и механизм интерпретации к ним будет одним и тем же. Мозг не будет отстраивать их заново перед внутренним взором, он лишь даст тебе ощущение, что эти стул и кресло похожи на те, что ты видел прежде, чтобы ты не переживал, но, по существу, ты можешь их даже и не видеть.

Узор на облаках конвульсиями мысли фиксируется и повторяет завихрения в сюжет как бы уже прожитых дней.

Отдать себя в жертву, восстанавливая нить времени, соединять в одной точке кажущиеся начало и конец. Человек делает это, во имя того, в чём он видит свою связь с вечным. А вообще, слова не важны, важна форма, которую они рождают. У молчания нет дна (DNA, по-другому — ДНК).

Луч горел позади, и ярче становилось во всей комнате. Я не мог закрыть форточку, за занавеской что-то мешало, но я не решался посмотреть, что.

Чёрная земля, как чёрный ворон, безвестно гибла в объятиях небес. Нелепая судорога, коснувшаяся всех, кто родился в этой местности, словно отпечаталась на их лицах и судьбе, которая лишь только чуть дышала, медленно дотлевая в объятиях полей, а закат, как раскалённый прут, перемешивал их с чернозёмом. Вокруг жирная пустота, её не просверлить ничем. Ломаются свёрла понимания, взглядов, памяти, — всего, что могло бы сюда прийти, но чему здесь уже не были бы рады. Попытки вместить это в себя разрываются, как надувной шарик.

Как земля держится на корнях, растущих над обрывом деревьев, так и морщинистые стены полуразвалившихся домов держатся на костях тех, кто здесь живёт. Смотришь на них, как на запечатлённый щелчком затвора миг, и думаешь: «Что возможно без костей в рыбе?»

— «Да ничего».

Тело — это как игра на скрипке, лёжа на земле под яблоней, на мягком покрывале. Лучи солнца, словно бабочки, кружась, опускаются вниз, и тени листьев, колеблемые лёгким ветром, соединяют две мои руки воедино.

Её взгляд был устремлён вверх, из одной бесконечности в другую. Кожа на лице была белая и гладкая, изгибов носа почти не было заметно, только две чёрные точки ноздрей и полутень. Брови повторяли форму глаз, выгнутых вверх, словно два полумесяца.

— Почему сорняки и пшеницу надо оставлять расти вместе, а отделять во время жатвы? Ведь тогда пшеница вырастет слабой.

— Нужно, чтобы выросло хоть что-то.

Хорошее слово — это короткое слово, например, люди.

Травинки колышутся. Ветер бежит над полем: десять, двадцать, тридцать лет назад и так далее. Это отражается эхом в холодных батареях выеденных молью комнат. Если приблизиться к зеркалу и посмотреть на себя через микроскоп, можно ужаснуться силе своих пороков.

Свет разрывается здесь на до и после на ветру, как старые флаги. Откуда-то всё выглядит совершенно иначе, но гармония в другом. Гармония в хитросплетении множеств.

Выхожу на пляж. Ледяной ветер лезвиями срезал усилия мха на трухлявых стволах, а верба выпускала мохнатые серёжки. Ночной костёр горел, разложенный словно в горсти из двух ладоней, между песчаных дюн. Ветки сгорали быстро на ветру, как и жизни, а птицы застывали на месте, пытаясь двигаться в противоположную сторону.

Чтобы не осталось вопросов, не должно остаться никого, кто бы смог их задавать. Наше понимание в первую очередь ограничено не набором букв, а тем, что человеку свойственно не верить в свои силы.

— Привет, я твоя мечта, — сказала она и повернулась ко мне спиной.

Я люблю посидеть у озера в конце дня. Я наблюдаю за людьми, гуляющими вокруг него, за белками, прыгающими с дерева на дерево, но больше всё-таки за людьми. Я не понимаю, зачем я этим занимаюсь.

Кармический закон происхождения — это то, что смотрит через глаза и управляет телом. Мало кто замечает, но всю жизнь живёт ради одного. Для меня в последнее время — это что-то из разряда разбежаться и броситься в омут с головой, в самый мрак собственной души, чтобы наконец понять, что это такое. Я вижу порой, как у пожилых людей перед глазами проносятся огромные куски их плёнки, но это становится абсолютно неважным, когда они умирают. Что-то настолько ценное, что носил с собой всю свою жизнь, в один миг исчезнет.

Мне снились странные люди, все они были живы только в моей памяти. Я хотел выйти наружу, чтобы продолжить жить, но в то же время я хотел спасти их, не бросая здесь.

Предметное пространство похоже на всё остальное, здесь воля места определяется качеством предметов, его заполняющих. На зубах острые крошки, словно битое стекло. В непредметном мире, который ни на что другое не похож, воля места, ускорение свободного падения направлено не вниз, и не вверх, — а в любую абсолютно сторону, как капли дождя, ползущие по запотевшему стеклу автобуса, едущего каждый миг в разном направлении.

Алгоритм действий стёрт из памяти. Как я проводил эти кошмарные вечера, словно разглядывая свои стёршиеся подошвы… Я боялся, что глаза приведут меня в ловушку, выведут на центр поля, и оставят там беззащитным у всех моих мнимых судей на виду.

Вершина сладострастия в дочерях, как в черешнях от дерева. Людям говорят, что они страдают, потому что грешат, но на самом деле их учат грешить, чтобы они страдали.

Взламывая металлические створки век под замками седьмого сна, утро разрезало мой пыльный мешок. Когда веко опустится в последний раз, будет увековечен узор, который мы ткём на полотне дней, и бедная наша свобода освободится от замкнутости.

В опустошении я опускаюсь в тягучий круговорот угловатого мышления, суеты лиц, совершенно ненужных тел на автопилоте, снов, всеми правдами и неправдами, говорящих одно: «У времени слепые глаза». Оно ничего не замечает, замечают секунды и кричат, они орут, пытаясь соскочить с шестерёнок наручных часов. Но за упорным молчанием следует лишь новый щелчок.

Волны приходят и уходят, оставляя очевидную суть песка. Предпочтительно действовать наугад, чтобы реальность не ставила перед грехами прошлого. Зачастую мне кажется, что ночью мысли разваливаются, как пирамидка, в которой нет стержня, и детали просто поставлены одна на другую.

Винить обстоятельства глупо, так как ты и есть они. Порой, чтобы начать со старта, нужно сделать круг. Но освободившись от внешних сковывающих обстоятельств, которые есть сейчас, есть вероятность познать нечто, что всегда лежало под их невидимым грузом, а спасало от него только то, что не было времени к нему прикоснуться.

Пустота в зрачках и есть путь. Это путь пустоты, всегда направленный через глаза, на миг попавшей в человеческое тело. Я думаю, что путь априори меняется, просто есть что-то глобальное, что трудно заметить, а есть вещи, на которые мы больше обращаем внимание. Часть изменений, наиболее явные, это ответная реакция на какие-то действия, активные или пассивные, например, мысли. Вряд ли может быть что-то хуже, чем провести всю жизнь со знанием, что вовремя не принял свободу и не впустил её на место страха и сомнений.

У меня в голове рождается столько мыслей, что, кажется, если начать записывать, получится что-то очень живое. Но стоит взять ручку, как я понимаю, что вся эта «музыка» звучит только в моменте, когда не нужно придавать ей предметность, а потом она теряет своё звучание, и становится похожей на мычание немого.

Форменная словесность роняет эфирную мысль с небес на землю, от чего та грубеет, так что приходится изворачиваться. Слова — это наряд, в который мы одеваем мысли, важно, не оставить мысль голой, ибо так она рискует пролететь незаметной для других. Пусть слова спотыкаются друг о друга и мрут смертью храбрых, первых, выбравшихся из сумрака, — это эволюция через текст.

Мне снилось, что я ловил рыб из-под земли, было проблематично закинуть им наживку. Когда я вытаскивал их, они говорили со мной на родном языке, говорили, что они сомы, хотя не были похожи на них, и от них исходил устрашающий ореол сознания. Они быстро умирали на солнце и белели. В доме тем временем исчезала мебель, комнаты становились пустыми, и только следы от картин на стенах и шкафов на полу оставались, как немое напоминание о том, что свет ­– это всего лишь отсутствие темноты. Количественно они равны.

3.

Курьер приехал по адресу, поднялся на этаж, дверь была открыта, и он вошёл внутрь. В тёмных помещениях на полу были разбросаны разные вещи: смятая бумага, тюбики с краской, пакеты и кисти. В одной из комнат, откуда в коридор падала полоска света, слышалось учащённое дыхание. Курьер прошёл туда и увидел, стоящих на коленях перед холстом художника, это он дышал, и демона. Они молились на нарисованную на холсте картину, там был изображён ангел.

Каждый день художник рисовал новую картину, но на всех был изображён ангел, немного различный, в разных позах: разный размер крыльев, разные предметы в руках, разная интенсивность света, исходящего из-за головы. Все картины художник выставлял в ряды возле стен. Они работали как линзы, последовательно преломляя свет, скользящей по ним, но художник этого не понимал. Демон был тем, во что в итоге преломился свет. Это осознание выражалось мировой болью, которую художник только что ощутил, — потому и молился. Боль, которую каждый миг испытывают все существа, способные испытывать боль. Демон молился потому, что эта предварительная мольба незримым контуром уже была запечатлена в нём через все картины художника.