Бесплатный фрагмент - Детский сценарий: как прошлое управляет моей жизнью

Предисловие

Эта книга основана на личном опыте автора, его воспоминаниях, переживаниях и субъективном осмыслении событий прошлого. Некоторые имена, детали, обстоятельства и узнаваемые признаки людей, организаций и мест могут быть изменены в целях защиты частной жизни.

Книга не является медицинской, психологической, психотерапевтической или юридической консультацией. Автор делится собственным путем, выводами и способами самопомощи, которые не заменяют обращение к квалифицированному специалисту.

В тексте затрагиваются темы детской травмы, насилия, абьюзивных отношений, телесного стыда, сексуализированных ситуаций, религиозного давления, тревожности и семейных конфликтов. Если во время чтения вам становится тяжело, пожалуйста, сделайте паузу, позаботьтесь о себе и, при необходимости, обратитесь за поддержкой к психологу, психотерапевту, врачу, юристу или другому специалисту.

Эта книга не написана с целью обвинить, унизить или причинить вред конкретным людям. Ее цель — показать, как события детства могут влиять на сознательную взрослую жизнь, и дать читателю возможность задуматься о собственных сценариях, границах и праве на внутреннюю свободу.

К читателю

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли:

«Почему я снова терплю?»

«Почему мне стыдно просить?»

«Почему я выбираю тех, рядом с кем мне больно?»

«Почему я вроде бы взрослая, но внутри все еще жду разрешения жить?»

Я ловила себя на этом тысячу раз.

Я злилась на себя. Стыдила себя. Обещала себе больше не повторять старых ошибок — и снова повторяла. В отношениях. В деньгах. В быту. В работе. В попытке быть сильной, удобной, незаменимой. Я думала, что проблема во мне: в моем характере, в моей тревожности, в моей «сложности».

А потом однажды я перестала оправдывать. Перестала сглаживать. Перестала убеждать себя, что «ничего страшного». И просто позволила себе вспомнить. Все, что было. Без фильтра. Без «но они же любили». Без попытки сделать боль приличной. Просто — как есть.

И вдруг стало видно: я не сломленная. Я обученная.

Меня учили молчать — и я молчала.

Меня учили терпеть — и я терпела.

Меня учили стыдиться — и я стыдилась.

Меня учили, что любовь может быть с криком, ремнем, контролем, унижением и страхом, — и я потом долго принимала это за норму.

Эта книга — не терапия и не инструкция, как правильно жить. Я не психолог, которая смотрит на вас сверху. Я женщина, которая прошла через свой собственный лабиринт и решила оставить на стенах отметки: здесь было больно, здесь я заблудилась, здесь я предала себя, здесь впервые сказала «нет», а здесь — начала возвращаться к себе.

Возможно, на моей карте вы узнаете свои перекрестки.

Может быть, у вас была другая семья, другие слова, другие травмы. Но если вы знаете, что такое быть удобной. Если вам знаком стыд за свое тело. Если вы боитесь просить деньги, помощь, любовь. Если вы не умеете отдыхать, пока все вокруг не спасены. Если вы выбирали мужчин не сердцем, а раной — эта книга для вас.

Я не обещаю, что после нее прошлое исчезнет.

Оно не исчезает.

Но его можно увидеть.

Назвать.

Отделить от себя.

И однажды перестать жить так, будто детство все еще продолжается.

Пойдемте.

Я покажу вам свою карту.

А вы, возможно, начнете рисовать свою.

От автора

Я долго боялась браться за эту книгу.

Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот — слов было слишком много. Они годами стояли у меня в горле: обидами, сценами, воспоминаниями, телесным стыдом, ночными мыслями, внезапными слезами, злостью, которую «нельзя», и правдой, которую «не принято выносить из семьи».

Мне бы говорили:

«Как можно так о родителях?»

«Они же тебя вырастили».

«У всех было тяжелое детство».

«Не преувеличивай».

«Зачем ворошить прошлое?»

«Надо простить и жить дальше».

Я знаю эти фразы заранее. Я сама много лет говорила их себе.

Я оправдывала. Объясняла. Сглаживала. Думала: ну да, было больно, но ведь были и хорошие моменты. Ну да, кричали, били, унижали, но ведь работали, кормили, покупали вещи. Ну да, я боялась, но разве это считается травмой?

Считается.

Боль не перестает быть болью только потому, что рядом с ней стояла тарелка супа.

Насилие не становится любовью только потому, что человек потом просил прощения.

Контроль не становится заботой только потому, что его называли «мы за тебя переживаем».

А детский страх не исчезает только потому, что ребенок вырос, получил диплом, родил детей и научился красиво улыбаться.

Эта книга может ранить моих родителей. Я это понимаю. Но мое молчание уже ранило меня. Я не пишу ее, чтобы отомстить. Я не пишу ее, чтобы разрушить семью. Я не пишу ее, чтобы назначить виноватых и самой остаться святой. Я пишу ее, потому что правда, которую не называют, продолжает управлять жизнью изнутри.

Я пишу о фактах и о том, какие выводы сделала из них моя детская психика. Возможно, кто-то другой на моем месте сделал бы другие выводы. Но я сделала именно эти: что любовь надо заслуживать, что просить стыдно, что мужчина опасен, что женщина должна терпеть, что тело — источник вины, что безопасность в любой момент может исчезнуть.

Потом я жила по этим выводам, даже когда уже не была ребенком.

Пока однажды не пришла к психологу. Мужчина, гештальт-терапевт, дорогой. На одной из сессий он сказал: «Работа с пациентом — это длинная научно-исследовательская работа». Я ехала домой и думала: зачем платить ему за то, что я могу сделать сама? У меня есть логика, есть опыт, есть время. Я юрист — я умею собирать факты, находить причинно-следственные связи. Почему бы мне не провести это исследование самостоятельно?

Я села и выписала все, что приходит из детства. Все, что могло иметь отношение к моим установкам. Без фильтра, без «но они же старались». Просто факты. 50+ фактов. А потом проанализировала: как каждый из них отозвался в моей взрослой жизни. Так родилась эта книга. Я не отдала ее тому психологу. Но я поняла: иногда самый честный терапевт — это чистый лист бумаги и готовность посмотреть правде в глаза.

Если вы читаете это и думаете: «Как можно так откровенно?» — возможно, вам повезло. Возможно, ваше детство не требовало от вас амнезии, чтобы выжить.

А если у вас сжимается горло, если вы узнаете себя, если вам хочется закрыть книгу и одновременно читать дальше — значит, вы понимаете, о чем я.

Эта книга не против родителей. Она — за ребенка, которого тогда никто не защитил. За женщину, которая устала быть сильной ценой собственной жизни. За право назвать боль болью. За возможность выйти из сценария, который когда-то написали без нашего согласия.

Я больше не хочу молчать.

И если мой голос поможет хотя бы одной женщине перестать спрашивать «что со мной не так?» — значит, я написала эту книгу не зря.

ЧАСТЬ 1
Откуда все началось

Глава 1. Карта тела: почему мне было стыдно за себя

Мое тело было полигоном для чужих оценок и запретов. Вот лишь некоторые эпизоды.

36-й размер, которого не было

С детства мама внушала мне, что быть толстой либо крупной — это не комильфо. Она всегда гордилась тем, что она была миниатюрной. Ее 35-й размер обуви был для нее предметом особой гордости. Она любила также приводить в пример мою крестную (бывшую жену папиного брата), у которой был 40-й размер ноги, сопоставляя его с мужским размером ноги.

Зачастую она критиковала мои излишки на боках, все время навязывая мне необходимость заниматься дома зарядкой, делать особые физические упражнения. Эти советы всегда вызывали у меня отторжение. Ее советы почти всегда были непрошеными и давались в навязчивой форме.

Эта привычка сохранялась у мамы и тогда, когда я стала взрослой, даже когда родила ребенка. Хотя я не могу сказать, что у меня были или есть сейчас какие-то чрезвычайные недостатки — я всегда стараюсь следить за собой.

Что касается моего размера ноги, то он 37-й. Однако только недавно я это осознала. Длительное время я покупала обувь 36-го размера. Почему? Потому что я была убеждена, что у меня 36-й размер ноги. Даже помню, как, уже будучи взрослой, спорила с мамой, доказывая, что у меня 37-й, а не 36-й размер ноги. Она не верила. Сейчас я понимаю, что она долгое время мне внушала, что у меня 36-й размер ноги, и покупала мне соответствующую обувь.

Стоит отметить, что мои пальцы на ногах выглядят не совсем эстетично. На них имеются старые мозоли, от которых, кажется, уже невозможно избавиться. В 19 лет я пыталась решить эту проблему. Я ходила к косметологу в частную клинику, когда начала подрабатывать, платила деньги и терпела дикую боль днями и ночами от эффекта прижигания этих мозолей жидким азотом. Несмотря на все эти болезненные процедуры, которые длились месяцами, мозоли никуда так и не исчезли.

Эту картину дополняет немного выступающая косточка на правой ступне, из-за которой один палец выглядит кривоватым. В восьмом классе мне поставили диагноз — болезнь Келлера II.

Тогда ступня у меня очень болела, и врачи предложили сделать операцию, но мама отказалась от хирургического вмешательства. Сейчас травматолог говорит, что ничего уже делать не стоит. С медицинской точки зрения это не критично, но внешне для меня это все равно болезненная тема.

Муж иногда подшучивает над моими ступнями — кривоватым пальцем, мозолями, косточкой. Ему трудно объяснить, сколько стыда и боли для меня скрыто в этой теме. Для него это просто ноги. Для меня — многолетнее ощущение собственной неправильности.

Красные колготы: мамина игра в куклу

У мамы была странная мания одевать меня откровенно. Она постоянно шила и покупала мне соответствующую одежду.

Помню, мне было около 13 лет. Мы пошли на рынок и вернулись домой с покупками. Мама меня одела в короткую джинсовую юбку, красные колготы в крупную сетку, босоножки на каблуках и открытую майку (топ) с горизонтальными белыми и розовыми полосками. Я выглядела как дешевая кукла. Папа разозлился, начал кричать и, кажется, даже разорвал колготки.

Также в школе произошла неприятная история. Мама пошила мне черные расклешенные штаны с кружевами и разрезами. Директор остановила меня в коридоре и сделала замечание за мой внешний вид с фразой: «Это тебе не подиум». Когда я маме рассказала об этом, она только засмеялась и потом рассказывала эту забавную историю родственникам.

В подростковом возрасте из-за откровенной одежды — маек с декольте, каблуков, коротких юбок — я неоднократно попадала в неловкие ситуации. Множество мужчин обращали внимание на мою растущую грудь. Часто мне приходилось слышать комментарии в мой адрес о моей фигуре и бюсте; я ощущала мужские взгляды, полные похоти, и женское осуждение.

Помню, как в автобусе очень близко ко мне стоял пожилой мужчина, чуть ли не носом уткнувшись в мою грудь. Он что-то комментировал с ухмылкой. Я строго сделала ему замечание.

Также мне запомнилась история, когда мне было около пятнадцати лет. Я шла по улице, и меня остановил молодой мужчина. Он начал разговор с вопроса о том, как пройти куда-то, а потом заявил, что занимается подбором моделей для показа купальников. Он предложил пройти кастинг — показать ему грудь. Я отказалась и ушла.

Я не осознавала в тот период, почему на меня так реагируют люди — я не связывала это с откровенностью своего образа.

К слову, моя мама также постоянно откровенно одевалась и продолжает одеваться до сих пор. Я даже пыталась читать ей лекции по этому поводу по телефону: «В твоем возрасте это неуместно…» Но она стала спорить, разозлилась и повесила трубку.

Религиозный контроль над моей плотью

Я выросла в семье, придерживающейся католического вероисповедания. Отношение католиков к религии более выражено, чем, например, у православных. С раннего детства по воскресеньям я вместе с родителями посещала костел, молилась, участвовала в религиозных песнопениях. В возрасте 8–9 лет по настоянию мамы мы вместе с братом несколько раз в неделю посещали религиозные занятия. Эти занятия длились примерно два года и завершились первым причастием — «Pierwsza komunia święta». Нас благополучно подготовили, после чего было торжественное событие и домашнее празднование.

В подростковые годы я старалась раз в месяц ходить на исповедь, признаваясь в грехах перед священником.

Однажды я пришла на исповедь. После перечисления всех своих грехов я закончила монолог фразой на польском языке: «Венцей гжехув не паментам, за вшистко бардзо жалуэ» («Больше грехов не помню, обо всем очень сожалею»). Ксендз начал задавать мне странные, пугающие вопросы о целомудрии. Я, шокированная, лишь качала головой и твердила «Нет». Уже тогда у меня в голове прозвенел звоночек — что происходит в голове у этих священников? Для чего они задают такие странные вопросы детям?

Необычные разговоры с ксендзами происходили и позже.

Особенно запомнилась одна предрождественская история. Мама в преддверии католического Рождества заказала в костеле освящение квартиры священником. Когда я была одна дома, раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стоял ксендз с мальчиком лет 13–14. Они зашли. Услышав, что я одна, ксендз попросил мальчика выйти и подождать его за дверью. Он сам освятил квартиру и начал со мной беседу.

Он спросил, влюблялась ли я раньше. Я решила, что лучше не отвечать честно, чтобы не показаться непристойной, и сказала: «Нет».

Затем он спросил, чем я занимаюсь. Мне было 18 или 19 лет, и я училась на первом курсе университета.

Он поинтересовался: «Наградил ли Бог тебя хорошим здоровьем?» Я ответила: «Да, не жалуюсь». Он решил проверить это и попросил меня наклонить корпус, якобы чтобы проверить осанку и наличие сколиоза, при этом трогал мою спину. Потом он спросил: «Занимаешься ли ты спортом?» Я ответила положительно. Тогда он начал прикасаться через мой халат к моему прессу, а потом его рука стала подниматься выше — до груди. Я старательно терпела, пыталась понять, что происходит, мысленно спорила сама с собой, что это за странные действия. Но как только его руки достигли моей груди, я вся передернулась. Увидев мою реакцию, он прекратил.

Он продолжил диалог, как будто ничего не случилось. Спросил меня, не хочу ли я посещать религиозные вечерние занятия во время адвента (предрождественского периода ожидания, аналогичного посту), приходить нужно было к 21:00. Также он сказал, что костел часто организует детские лагеря, в рамках которых дети ездят в лес, в иные поездки. Сказал, что это очень интересно.

Стоит отметить, что этот священник был заметной фигурой в католической среде нашего города, и именно поэтому я особенно доверяла ему. Он пользовался авторитетом, и я считала его святым человеком. Все это — убеждения семьи, религиозное воспитание, вера и молитвы — создали у меня впечатление, что священник — посредник между Богом и людьми. Но после этого я поняла: священники — люди со своими слабостями и пороками. Тогда я впервые осознала, что представители церкви — не только проводники Бога, а такие же люди, как и мы все. Это событие сделало мое отношение к религии более критичным. Я не отрицала существование Бога, но перестала верить в институт церкви и священников как в непогрешимых посредников. Много лет я не посещала костел. Только недавно иногда стало тянуть туда — не к священникам, а к атмосфере: к органной музыке, католическим молитвам на польском, к ощущению духовности и покоя. Но на исповедь я больше не ходила.

Чужие мужчины, которые пугали

В 90-е дети росли более безнадзорными, и мне хватало страха не только дома. В школе во втором классе молодой парень вывалил перед нами, девочками, половой орган и дал записку: «Хотите потрогать?» В третьем классе за мной шел от самой школы незнакомый мужчина: я бегу — он бежит, я медленнее — он медленнее. Женщина с сыном заметила, сказала: «Иди рядом, он на тебя глаз положил». Она проводила меня недолго, пришлось бежать домой. А в яблоневом саду возле школы я не раз видела мастурбирующих мужчин. В лесопарке мы с подругой увидели голого мужчину с большим животом, который бежал по тропинке. А в лагере двое рабочих-строителей лет под 60 заманивали нас с подругой в будку, предлагая чупа-чупс, показывая языком непристойные движения. Мы убегали. Всегда убегали. Часть историй рассказывали родителям, часть — нет. Стыдно было, страшно.

Боль в животе: когда тело кричит, а ты молчишь

В студенческие годы мой обычный распорядок был таким: первую половину дня я проводила в университете, а во вторую убиралась дома и готовила ужин всей семье. Эти бытовые обязанности мне поручали примерно с 7–8 лет.

Однажды я вернулась из университета домой и сразу же упала на диван — я почувствовала острую боль в животе («женские дни» у меня часто сопровождались болью, но в этот раз боль оказалась особенно невыносимой). Я пролежала несколько часов и плакала, в буквальном смысле слова лезла на стены от боли.

И вдруг с работы вернулся мой папа. Он зашел в мою комнату со скандалом: какого черта дома не убрано и ничего не приготовлено?!

Важно отметить, что в это время мои братья сидели дома, нигде не учились, только играли за компьютером сутками.

Во мне взбушевало чувство обиды и несправедливости. Мне было так больно морально, гораздо сильнее, чем физически. Я начала рыдать.

Спустя какое-то время папа начал пытаться выяснить, в чем причина моей истерики. Но я молчала и просто плакала. Я не отвечала в силу того, что не могла рассказать ему о «женских днях» — это было слишком лично, а также из-за обиды за несправедливое отношение ко мне.

Мне было проще терпеть боль и папин крик, чем произнести вслух, что у меня месячные. О собственном теле говорить казалось стыдным. Так я училась молчать о своих потребностях и ждать, что кто-нибудь догадается сам.

Тайна, которую видели с небес

Когда моей первой дочери Лере было 3–4 года, мы посетили с ней детского психолога, об этом расскажу позже. Мы обсудили разные нюансы, и психолог рассказала мне, что, оказывается, для некоторых девочек в 5–6 лет свойственно заниматься самоудовлетворением. Эта информация вызвала у меня шок. Но психолог отметила, что я не должна переживать — это касается тревожных детей. Она отметила, что у моей дочери признаков тревожности она не видит.

Но это заставило меня задуматься. Дело в том, что как раз-таки я с очень раннего возраста занималась этим. У меня была постоянная потребность в этом, я не могла отказаться от этого. С другой стороны, меня сильно мучила совесть за это. Я боялась, что кто-то узнает об этом. Это продолжалось достаточно долго. В подростковом возрасте это также было, но в данный период — это норма, чего не скажешь о детском периоде.

В связи с этим я испытывала во время и после совершения данных действий сильное чувство стыда и страха. Помимо страха, что меня увидит кто-то из взрослых, был и страх религиозного характера. Я происходила из католической семьи, где царило много табу. Особенно важным было табу на сексуальные отношения вне брака, сюда же по логике вещей относилась мастурбация.

Помню, что после смерти моей двоюродной сестры и дедушки во время мастурбации меня стал сопровождать еще один страх: мне казалось, что они наблюдают за мной с небес. Мне казалось, что прямо сейчас мои умершие родственники — точнее, их души — смотрят на это. Мне было безумно стыдно, но я продолжала это делать…

Сейчас, будучи взрослой, я понимаю, что это был мой способ справиться с тревожностью, с психологическим напряжением, царившим вокруг меня.

Животные: от любви до отвращения

В детстве я очень любила животных.

Одно время мне хотелось завести котика.

В нашей семье по очереди было две крупные собаки: московская сторожевая и немецкая овчарка.

Был период в моем детстве, когда я даже мечтала, чтобы у нас в доме жила обезьянка.

Когда мне было лет 16 или 17, моя подруга Катя принесла мне маленькую бутылку воды со словами: этот подарок тебе передал наш одноклассник Илья. Я засмеялась, решив, что это тонкий намек: он дарит мне бутылку минеральной воды, подразумевая, что на следующий день после празднования торжества меня ждет похмелье. Лишь спустя пару часов я узнала, что в этой бутылке плавают маленькие рыбки гуппи. Они родились у рыбок Ильи, и он решил поделиться.

Я купила аквариум в виде большого бокала, водоросли, корм и начала ухаживать за этими рыбками.

Они очень активно размножались. Часть рыбок умирала. Зрелище было не очень приятное. Мне приходилось постоянно отслеживать этот процесс и периодически доставать из аквариума мертвых рыбок.

Из-за отсутствия установленного фильтра в этом мини-аквариуме вода часто загрязнялась, был неприятный запах, фекалии рыбок плавали на поверхности воды. Я вынуждена была часто менять воду. Для этого я использовала маленький металлический черпак (других подручных средств у меня не было), перемещала рыбок временно в другой сосуд, тем временем отмывала бокал, который с каждым разом отмывать становилось все сложнее, заполняла его новой свежей отстоявшейся водой и запускала туда рыбок. Это была непростая процедура, которая регулярно меня подвергала стрессу. Рыбки барахтались, выпрыгивали на пол. Я где-то слышала, что их нельзя трогать руками, а возможно, перепутала их с птенцами. Я не знала, что делать в таких ситуациях. Вместе с тем я боялась, что каждая секунда, проведенная рыбкой без воды, означает риск умереть.

Иногда я просила помощи у мамы.

В итоге я начала ждать, когда рыбки скорее уже умрут, чтобы этот стресс закончился. Но они не умирали — они все размножались.

После смерти рыбок я вздохнула с облегчением и решила больше никогда не заводить их.

Когда у нас появилась собака — немецкая овчарка, я с ней гуляла, бегала на стадионе, кормила ее, учила командам, убирала за ней, буквально выцеловывала ее.

Но все поменялось с рождением моей дочери — Леры. Я стала бояться за Леру: как бы собака не сделала ей ничего дурного. Я не доверяла животным с их инстинктами. Кроме того, я где-то слышала, что от животных через дыхание передаются микробы и глисты. К тому же, у меня была фобия червей, глистов, различных личинок.

Когда я или мама мыла полы тряпкой, нагнувшись, наша собака (кобель) пристраивалась сзади и хотела произвести половой акт. Половой орган нашего питомца в это время выступал наружу. Зрелище было отвратительное. Это также оставило след на моем отношении к собакам и животным в целом.

Таким образом, с момента рождения Леры у меня к животным появилось некое отвращение и склонность к дистанцированию от них.

Черви: фобия из детства

Уже много лет я страдаю фобией червей. Не могу сказать, что в настоящий момент это доставляет мне сильный дискомфорт, однако раньше меня это действительно напрягало. Сейчас я стараюсь об этом долго не думать; отгоняю мысли о червях, при виде их просто отвожу взгляд. Они вызывают у меня отвращение.

Когда я была очень маленькая, я нашла на улице нечто похожее на «сережки» березы и одновременно на какой-то кокон. Я играла с этим предметом дома, сидя на диване. В это время моя мама подметала пол. Я расковыряла эту штуковину, и из нее выползли черви. Я испугалась, закричала, заплакала, напугав тем самым и маму. Когда мама увидела, в чем дело, она начала на меня кричать.

Также помню детскую историю с пиявками. Мы с семьей находились в деревне. Мы с папой пришли домой с рыбалки с озера. Папе в ногу впилась пиявка. Мама визжала от страха. Папа смеялся. Это меня сильно напугало.

А когда мне было лет 10, мы поехали в деревню. Был дождь. Я села к папе в машину, чтобы послушать там музыку, пока моя семья находилась в доме. Я открыла бардачок, где нашла коробку с червями для рыбалки. Эта коробка оказалась открытой, и черви расползлись по всему бардачку. У меня началась паника — мне было противно, я убежала в дом, где рассказала обо всем родителям.

В школе на уроке физкультуры в классе седьмом учитель дал задание бегать круги на стадионе. Было пасмурно. Шел дождь. Я бегала вместе с подругой. За нами бегал одноклассник Женя — рыжий веснушчатый веселый парень с диастемой (щелью между стоящими рядом зубами в переднем ряду). Он подбирал с земли червей, которые вылезли во время дождя, и швырял в нас. Мы смеялись, визжали и одновременно чуть не плакали от ужаса, убегая от него.

День студента. Первый курс университета. Мы пошли с одногруппниками в ресторан. Я уже не в первый раз, зная, что могут быть неблагоприятные последствия, выпила за столом шампанское и вино, хотя смешивать данные напитки для моего организма противопоказано.

Мы много танцевали, фотографировались, болтали. Я была очень пьяна. Из ресторана меня встретил Максим — мой бывший одноклассник и парень на тот момент. Он отвез меня на такси домой. По дороге я просила остановить машину, меня тошнило прямо на дороге. И тут, в таком смутном состоянии, мне мерещились в рвотной массе черви-опарыши. Я была на 100% убеждена, что они там были. После этой ночи я стала очень тревожной. Я жила многие месяцы с убежденностью, что во мне живут черви. Каждый вечер, засыпая, я чувствовала шевеления в области желудка. Я даже начала обходить врачей с целью убедиться, что у меня их нет, а если все же есть, чтобы мне срочно назначили лечение. В общем, этот период был для меня психологически сложным. Точно не помню, чем в итоге завершились мои визиты к врачу. Вероятно, у меня ничего не нашли. Я все равно была скептична, но мои страхи постепенно стали ослабевать. Правда, даже спустя годы, мне снились черви. В кровати. Рядом. Во мне и вне меня. Я просыпалась в холодном поту.

Похороны голубей: как я справлялась со смертью

Недавно совершенно случайно вспомнила, как в детстве хоронила умерших голубей. Сейчас в зрелом возрасте я затрудняюсь ответить, по какой причине они были мертвы и регулярно попадались мне на глаза валяющимися на улице. Возможно, всему виной были бродяжные коты. Так вот, мне было искренне жаль этих мертвых птиц. Я откапывала ямы во дворе в песочнице и помещала в них тех самых голубей. Зачастую эти голуби уже были «не первой свежести», кишели червями. Однако, видимо, меня это не останавливало. А может, именно это меня однажды и остановило, и я прекратила свою деятельность по захоронению птиц. Не помню наверняка. Но моя фобия червей берет свое начало где-то в детстве.

Молоко, которое я ненавидела

Я кормила грудью своих детей. Леру — пять месяцев; прекратила, когда пошла на свадьбу к брату, употребляла там шампанское, и в данный день решила не кормить ребенка. А на следующий день у меня молоко просто исчезло. До этого Лера часто проводила время с моей мамой, так как я готовилась к госэкзаменам в университете — это был последний курс; из-за этого в течение этих пяти месяцев полноценного грудного вскармливания как такового не было. Но процесс кормления грудью был для меня неприятен.

Что касается Майи, то я кормила ее достаточно долго. Хотя еще во время беременности я сказала своей бабушке, что не буду этого делать — она сама начала навязчиво эту тему, несмотря на то, что это мое личное пространство. Со стороны бабушки началось навязывание ее позиции: «Давит, скажи ей!» (обращение к моему мужу в моем присутствии), «Яна, скажи ей» (обращение к моей маме в моем присутствии). Давит особо не комментировал ситуацию, он был изначально равнодушен к этому вопросу. А я принципиально спорила во время беременности с родственниками — на каком праве они мне что-то навязывают? Это мое тело, мой ребенок!

Несмотря на эти дискуссии, я все же кормила Майю грудью после ее рождения. И по иронии судьбы так получилось, что этот процесс затянулся. Ребенок почти никогда не спал, капризничал, это было единственное успокоительное средство. К тому же, я работала. Мне нужны были силы выспаться, восстановиться.

Перестать кормить ребенка я смогла лишь после того, как очень сильно заболела. Тогда была зима, мы жили в Грузии, было холодно и сыро. К врачам там не было возможности обратиться — к сожалению, там нет белорусской бесплатной медицины. Мой кашель не останавливался, а усугублялся. Я приняла решение начать прием антибиотиков — кормить ребенка грудью в этот период было противопоказано.

Это был большой стресс для ребенка и семьи в целом. Майя требовала грудь, я еле-еле выстояла.

Отмечу, что молоко появилось у меня еще тогда, когда я была беременна Майей. Моя одежда периодически намокала. Мне было очень неприятно от этого. Я не знаю, почему, но это факт. Начнем с того, что я не употребляю молоко, не люблю его. В детстве мама заставляла меня его пить и есть молочный суп. Также к вопросам кормления стоит добавить определенные болезненные физические ощущения.

Белые халаты: как я стала гиперконтролировать свое здоровье

С точки зрения моих родственников, я являюсь чересчур тревожной — слишком часто обращаюсь к врачам. С моей же семьей все иначе.

Папа панически боится медиков. Он их не посещает от слова совсем, что бы ни произошло. Доходит до того, что, если он сильно заболеет и никак не может вылечиться, мама обходными путями, через знакомых получает рецепт на сильные антибиотики, чтобы вылечить папу. Слабые безрецептурные антибиотики они, вероятно, не приобретают.

Бывали экстренные ситуации, когда папа оказывался в больнице; там, когда ему мерили давление, оно у него подскакивало чуть ли не до предела. Так было регулярно. Причина нелепая — потому что он боится «белых халатов». Регулярно пить водку бутылками он не боится. Курить каждые несколько минут, имея астму, он не боится. Права качать дома перед беззащитными детьми и женой он тоже никогда не боялся — он же «герой»! Зато людей в белых халатах, которые изначально несут в этой жизни благородную миссию по исцелению — он боится. Без дополнительных комментариев.

Что касается бабушки, то есть его матери, она также обходила врачей стороной.

На ум приходит история с дедушкой Колей — вторым мужем моей бабушки, который, к сожалению, умер. До последних своих дней он фактически отказывался от госпитализации, несмотря на последнюю стадию рака легких. Почему? Потому что бабушка боялась больницы. Потому что бабушке было важно, чтобы дедушка находился рядом с ней. Он работал, отвозил ее на машине на работу, по делам, в магазины. Во всяком случае, моя мама преподносит эту ситуацию именно так.

Теоретически смерть дедушки можно было предотвратить. Возможно, хотя бы продлить жизнь дедушке. Ведь наступлению онкологии предшествовала иная болезнь — туберкулез, о наличии которой бабушка с дедушкой знали, но не лечили. Избегали врачей. Дошло до того, что по решению суда дедушку отправили на принудительное лечение в больницу, так как у него была активная, заразная для окружающих, форма туберкулеза. Вполне возможно, что, если бы дедушка своевременно начал лечить туберкулез, то до онкологии бы не дошло. Все окружающие и родственники очень любили дедушку. Он был очень добрый…

Когда я была беременна, в женской консультации у меня потребовали предоставить свежие медицинские справки о прохождении флюорографии всеми членами семьи, с которыми я проживаю в одной квартире. Мой муж прошел флюорографию. А вот с бабушкой, у которой мы временно проживали, было сложно. Когда я ей об этом сообщила, бабушка попросила меня сказать в женской консультации, что мы с ней проживаем отдельно. Стоит отметить, что я долгое время даже боялась ставить данный вопрос перед бабушкой по нескольким причинам:

— мы с мужем пришли к ней жить на несколько недель, когда продали квартиру; меня мучила за это совесть перед ней;

— после того, как я узнала об активной форме туберкулеза у дедушки, когда он еще был жив, я все время подозревала бабушку в наличии у нее аналогичного заболевания; меня активно преследовал страх заразиться этой болезнью. Вслух, конечно, никто из родственников не осмеливался озвучивать свои опасения в адрес бабушки. Это считалось неэтичным. Хотя, конечно, по сути, наоборот, с ее стороны было неправильным дальше жить так, как будто ничего не случилось, контактировать с нами, включая наших детей, без прохождения медицинской проверки на предмет наличия или отсутствия у нее соответствующего заболевания. Мне кажется, после этого у бабушки также появилась либо усилилась боязнь врачей. А у меня с тех времен тема проверки здоровья бабушки стала подсознательно запретной.

Также вспоминаю, как спустя годы после смерти дедушки бабушка приехала ко мне в столицу на пару дней из города Г., чтобы помочь с Майей. Мой муж Давит был депортирован в Грузию. У меня был перелом позвоночника, мне нужно было часто посещать травматолога в поликлинике.

Я попросила бабушку посидеть в коридоре поликлиники с Майей возле кабинета, пока я зайду к врачу (мне не хотелось надолго разлучаться с ней — она была совсем маленькая, ей было меньше года). Но бабушка категорически не соглашалась даже заходить в здание поликлиники. Она просила меня подождать вместе с Майей на улице. Я возражала, так как к травматологу была огромная очередь. Я не хотела на длительный период оставлять Майю наедине с бабушкой. Точно не помню, чем закончилась история. Возможно, мне удалось ее с горем пополам уговорить. Но мне запомнился сам процесс утомительных убеждений.

Моя мама тоже редко посещала и посещает врачей.

В отличие от моих родственников, я, наоборот, в силу наличия у меня определенной тревожности, достаточно часто хожу в поликлиники при любых малейших признаках того или иного заболевания. Такой же политики я придерживаюсь в отношении здоровья своих детей и супруга. Слава богу, мой муж не такой, как мои родственники. Не могу сказать, что он активен в плане визитов в клиники — в Грузии нет таких возможностей, поэтому он не привык. Но, во всяком случае, он прислушивается ко мне насчет необходимости посещения врачей, и это не может меня не радовать. Так мне спокойнее жить. Люблю держать все под контролем, включая здоровье членов своей семьи.

505 раз на качелях: мой первый рекорд

Все свое детство и подростковый возраст я провела на качелях. Я научилась делать так называемые «солнышки» — кататься на качелях, осуществляя на них оборот в 360 градусов. В то время это было популярно. Я достигла огромного рекорда — 505 раз. Считал весь двор, пока я делала это. Я бы и продолжила это делать, но проходившая мимо женщина начала ругать меня, просив, чтобы я остановилась.

Это был не только мой личный рекорд, но и рекорд в нашем дворе среди иных детей.

Казалось бы, и что в этом такого? Какое отношение этот факт имеет к данной книге? Можно согласиться с мыслью, что никакого. Но если глубоко поразмыслить, можно прийти к следующей гипотезе: часы на качелях, «солнышко», рекорд в 505 раз — это мой детский способ справиться с хаосом в семье, обрести зону тотального контроля, пережить острые ощущения (адреналин) и заслужить уважение (рекорд) в окружающем меня мире, в то время как дома меня не замечали или унижали.

Мой рекорд на качелях — это ранний прототип моей взрослой гиперсамостоятельности и выносливости. Во взрослой жизни я работаю, периодически на нескольких работах, несу полное бремя быта, воспитываю двух детей, на многих жизненных этапах — в одиночку, снимаю жилье, ни у кого не прося помощи, одновременно заботясь о будущем — это то же «солнышко» в 505 оборотов. Я боюсь остановиться, потому что тогда некому будет крутить. Я привыкла, что только я могу задать ритм и удержать баланс. Это и сила, и проклятие.

В детстве я не знала, зачем мне это нужно. Теперь понимаю: я училась контролировать страх, я успокаивала нервы ритмом, я доказывала себе, что я есть. Что я могу. Что меня не сломать. Это «солнышко» — оно со мной до сих пор. Только теперь «качелями» называются дети, муж, быт, работа, самообучение, развитие. И я все еще кручу. Но теперь хотя бы знаю, зачем.

Латина: танец без стыда

В подростковом возрасте я мечтала о парных танцах, но партнера не было. Тогда одна из школ предложила латину соло. Тренеры — Божена и ее молодой человек Кевин из Эквадора. Он учил нас реггетону, и я влюбилась в это направление: страстно, откровенно, мое.

Мы танцевали бачату, сальсу, реггетон, самбу, меренге, бачатанго, зук, кизомбу — социальные танцы, где ты раскрепощаешься, двигаешь бедрами, общаешься с разными партнерами.

Я занималась около года, но это оставило неизгладимый след.

Особенно запомнилась новогодняя ночь. Моя подруга отменила встречу, я сидела одна, грустила, вязала шарф, мой холодильник был пуст. Вдруг подумала: почему я должна страдать? Нашла в городе латино-вечеринку. Поехала. Бой курантов, толпа, шампанское, танцы до пяти утра. Я была счастлива. Это была моя маленькая победа: я выбрала себя, а не одиночество.

Латиноамериканские танцы стали для меня пространством, где я впервые разрешила себе быть страстной, открытой и свободной без стыда.

Выводы

Мое тело с детства не принадлежало только мне. Оно становилось предметом чужих оценок, запретов, тревог, сравнений и ожиданий. Его пытались сделать «правильным»: достаточно худым, достаточно красивым, достаточно скромным, достаточно послушным.

Я рано усвоила: о боли лучше молчать, желаний — стыдиться, границы — защищать изнутри, не всегда произнося их вслух. Так во мне одновременно росли две силы: стремление соответствовать и глубокий внутренний протест.

Многие мои взрослые реакции родом именно оттуда. Потребность все контролировать. Тревожность по поводу здоровья. Отвращение к тому, что связано с телесной уязвимостью. Болезненная чувствительность к давлению. Страх потерять власть над собой, своим телом, своей жизнью.

Но в этой главе есть не только стыд. В ней есть и другая линия — тело, которое все равно искало свободу. На качелях, в танце, в движении, в выносливости, в способности выдерживать больше, чем казалось возможным.

Мое тело помнит страх. Но оно помнит и силу.

В этой книге я не разделяю боль на физическую и психологическую. Для меня это всегда было одно. Мое тело было моей душой, и моя душа жила в моем теле. Я описываю факты — но за каждым из них стоит та же боль, которую я просто не умела назвать по-другому.

Узнала ли ты себя?

1. Часто ли в детстве твои родные (или другие значимые взрослые) критиковали тебя за твою внешность, вес, форму ног, размер одежды?

2. Бывало ли в детстве, что взрослые выбирали для тебя одежду, в которой ты чувствовала себя неловко, уязвимо или некомфортно?

3. Какие чувства у тебя возникли, когда начались месячные: стыд, страх, растерянность, спокойствие или что-то другое?

4. Был ли в твоем детстве опыт прикосновений со стороны взрослого, которые нарушали твои границы или вызывали у тебя неприятные, тревожные либо пугающие ощущения?

5. Занималась ли ты самоудовлетворением в детстве?

6. Росла ли ты в религиозной семье?

7. Есть ли у тебя страхи, которые, как тебе кажется, тянутся из детства, но ты не понимаешь, с чем они могут быть связаны? Например, страх насекомых, змей, микробов, игл или чего-то другого.

8. Были ли в вашей семье домашние животные, с которыми впоследствии пришлось расстаться? Если да, по какой причине?

9. Приходилось ли тебе молчать о физической боли, потому что некому было пожалеть или потому что говорить об этом было стыдно?

10. Бывает ли, что ты чувствуешь сильную ответственность за свое здоровье и здоровье близких — как будто должна все контролировать и ничего не упустить?

11. Был ли у тебя в детстве способ успокаиваться через ритмичные движения — например, качели, прыжки, бег, раскачивание или повторяющиеся действия?

12. Бывает ли, что ты перегружаешь себя делами, берешь на себя больше, чем можешь выдержать, и замечаешь это уже тогда, когда силы почти закончились?

Что ты можешь сделать уже сегодня

1. Посмотри на свои «неправильные» части тела. Выбери то, что тебе в себе не нравится (шрам, родинку, форму ног, ступни). Скажи мысленно или вслух: «Это мое тело. Оно пережило многое. Я с ним согласилась. Я не обязана нравиться всем».

2. Защити свою границу в мелочи. Если кто-то давит на тебя с советом о еде, весе или одежде, скажи: «Я знаю, что мне подходит. Спасибо, мне не нужен совет».

3. Позволь себе одно телесное удовольствие без стыда. Полежать в ванне, намазаться кремом, купить красивую, но «непрактичную» вещь, пойти на танцы. Без оправданий.

4. Напиши фразу «Мое тело — мое дело» на стикере и приклей на зеркало. Читай каждый день.

5. Разреши себе не стесняться врачей. Если боишься — сходи на профилактический прием. Не жди, когда заболит. Это не слабость, а забота.

6. Вспомни, что тебя злило или пугало в детстве. Напиши об этом пару предложений. А потом сожги или порви листок — как символ того, что это больше не управляет тобой в полной мере.

7. Повтори опыт с «качелями» в новом формате. Найди 15 минут на занятие, которое тебя раньше заводило: быстрая ходьба, велосипед, прыжки на скакалке, просто музыка и движение. Почувствуй контроль и силу, но без саморазрушения.

8. Скажи одно «да» своему желанию, которое ты обычно прячешь. Купи цветы, съешь десерт, выйди на улицу в комфортной тебе одежде. Не для кого-то, для себя.

Мое тело помнит страх. Но оно помнит и силу. Я не обязана нравиться всем — я обязана жить в мире с собой.

Глава 2. Карта дома: когда безопасность — это иллюзия

Дом — это место, где человек должен чувствовать себя в безопасности и комфорте. Древние люди прятались от дикой природы в своих пещерах.

К сожалению, дом моего детства не был таким оазисом.

Я часто чувствовала себя незащищенной. Отсутствие физических и психологических границ создало во мне ощущение, что мир опасен, а я — беспомощна.

До 16 лет мы с родителями и двумя братьями жили в общежитии. Сначала у нас была одна маленькая комната. Позже нам предложили две объединенные комнаты на том же этаже. Стало чуть проще в бытовом плане, но материальное благополучие оставляло желать лучшего.

Ситуацию усугубляли негативные моральные моменты: отец злоупотреблял алкоголем, а мама, на мой взгляд, была психологически незрелой в воспитании детей.

Дальше я остановлюсь на самых ярких эпизодах, которые повлияли на мое сознание.

Пять человек в одной комнате

Все свое сознательное детство с 6 до 16 лет я прожила с родителями в общежитии. Это были очень некомфортные условия.

Мы жили семьей в составе пяти человек в одной маленькой комнате. Мы с двумя братьями спали на двухъярусной кровати. Родители — на раскладном диване.

В комнате находился также обеденный стол со стульями, кухонные ящики.

Был шкаф-стенка, телевизор.

Туалет был общим для всех жильцов общежития. Два туалета на один этаж. Коридор на каждом этаже был очень длинным. Возле каждой двери лежал коврик, стояла обувь. Зачастую возле каждой двери располагался деревянный ящик с различными вещами.

Кухня с раковиной, столами и двумя плитами была также общей. На каждом этаже было по две кухни.

Душ также был общим. Один — мужской, второй — женский. Итого два душа на одно пятиэтажное общежитие. Зачастую в душ были очереди.

В душе было маленькое окошко, куда часто заглядывали вечерами и ночами мужчины. Порой — пьяные, порой — трезвые, но с отклонениями.

На нашем этаже жила очень старая женщина с длинными седыми волосами. Соседи были уверены — она колдунья. Соседи считали, что, если она с кем-то поругается, то наводит порчу, подкладывая под дверь недруга булавки, волосы и другие предметы.

Все называли ее «бабкой». Несколько раз, когда я была маленькой, она приглашала меня в гости и учила вышивать нитками «мулине».

Порой в общежитии случались необычные происшествия, иногда — смерть.

Так, один пьянствующий мужчина умер, и его стул зачем-то вынесли в коридор нашего третьего этажа. Спустя несколько дней на этом стуле завелись белые черви. Зрелище было отвратительное.

В этом районе проживало очень много алкоголиков. Однажды на моих с подругой глазах мужчина начал дергаться в эпилептическом припадке, упал на пол и ударился головой. Мама моей подруги подбежала, положила его голову набок, чтобы он не захлебнулся пеной изо рта. Тогда я не понимала, что происходит. Позже мама подруги все объяснила нам. Было очень страшно.

По иронии судьбы, когда я проходила практику в органах принудительного исполнения на третьем курсе университета, вместе с судебным исполнителем мы занимались выселением жильца из общежития по решению суда — за неуплату коммунальных расходов в течение продолжительного времени. Этим жильцом оказался вышеупомянутый мужчина.

Зрелище было дикое.

Он был трезвый, но неопрятный и жалкий. Мы зашли в его комнату и спросили, какие вещи он хочет забрать с собой. Комната напоминала свалку: складывалось впечатление, что он тащил с мусорки всякие вещи домой. Мужчина молча забрал только поломанные жалюзи, которые лежали на кровати, и ушел в никуда.

Эта ситуация тогда сильно повлияла на мое эмоциональное состояние.

Когда я вспоминаю жизнь в общежитии, на ум приходит такое развлечение, как свечение лазером вечерами в комнаты соседних домов. Люди выглядывали в окно, чтобы посмотреть, кто это делает. Мы с подругой, испытывая восторг и прилив адреналина, прятались. Потом снова и снова повторяли этот трюк.

На улице я любила лазить на деревья — иногда, чтобы сорвать яблоки или вишню, а иногда просто посидеть в тихом месте.

Мальчишки из нашего двора любили собирать на улице каштаны с колючками и бросать их в нас, девочек. Целое лето на моих ногах из-за этого были кровавые точки. Было очень больно, я даже плакала от этого, а также от чувства безысходности: казалось, что никто меня не защитит. Позже я поговорила с мальчиком Антоном и высказала ему претензии. Учитывая, что я ему нравилась, он перестал это делать. Больше меня эта проблема не беспокоила.

Спи давай: родительский секс в метре от меня

Я на всю жизнь запомнила, как мои родители начали заниматься сексом прямо при мне. Был поздний вечер, в комнате стояла темнота. Я была маленькой. В ту ночь я спала на одной кровати с родителями — возможно, потому что заболела и меня положили рядом, а может, просто для меня не было отдельного места. Уже не вспомню точно.

Это было омерзительно.

Я всеми силами пыталась показать родителям, что не сплю: открывала глаза, постоянно ворочалась, говорила, что не могу уснуть. Но им было безразлично — они настойчиво твердили: «Спи давай». Им было важно сделать это именно тогда, невзирая на мое присутствие. Это было ужасно.

В конце концов, когда происходящее стало усиливаться, я начала притворяться спящей — а что еще мне оставалось делать?

Эта ситуация, насколько я помню, повторялась не раз.

Папа мочится на мою кровать

Мне было лет 7 или 8. Мама была на работе, я оставалась дома одна.

Вдруг вернулся папа — в сильнейшем алкогольном опьянении, совершенно неадекватный. Он снял штаны и начал мочиться прямо на матрас нижнего яруса нашей двухъярусной кровати, на которой мы с братьями спали.

Я испытала настоящий шок и страх. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Я заплакала и убежала из дома — просто вылетела, не зная, что делать. Была целая буря чувств: негодование, ужас, обида, стыд, чувство безысходности.

Я прибежала к маме на работу вся в слезах и рассказала ей, что случилось. Мама успокоила меня и, на удивление, отреагировала достаточно спокойно. После работы мы вместе пошли домой.

Мамина больница: как я стала взрослой в 6 лет

Когда я была совсем маленькой, мою маму положили в больницу. Причину точно не помню. Мы с братьями остались с папой. Он каждый день с утра до поздней ночи работал. Приходил домой в состоянии сильнейшего опьянения.

Помню первый вечер, когда он вернулся домой. Он вручил мне деньги и сказал, что это на продукты. Их было мало, и я должна была позаботиться о питании на предстоящие дни — купить продукты и что-то приготовить. Мне было лет 6. Я очень растерялась и испугалась. Мне было некомфортно без мамы, с постоянным пьяным папой. Чувство беззащитности охватило меня полностью — это был настоящий удар для детской психики.

Также помню, что спустя какое-то время мы пришли навестить маму в больнице всей семьей. Увидев маму, я заплакала и спросила, когда она вернется домой. Она разозлилась и сказала, что не знает. Я хотела ей пожаловаться, рассказать, как мне тяжело, но не решилась делать это при папе. Я просто плакала.

Это, похоже, стало отправной точкой моего взгляда на деньги и финансы. Я стала очень экономной — не по-детски.

Вскоре после возвращения мамы из больницы, летом, она отправила меня в магазин за мороженым, вручила деньги и сказала, что это последние деньги. Я была в полном шоке. Я решила вернуть ей деньги и сказала, что нам надо думать о дальнейшем, о еде и жизни. Но мама настаивала, что нужно купить мороженое. В итоге я пошла в магазин, но удовольствие от мороженого я не получила: было чувство тревоги — за какие деньги мы будем жить дальше?

Мои родители часто ругались из-за «расточительности» мамы. Так считал папа, который «пахал, как лошадь»: он работал каменщиком, строил дома и тяжело трудился с утра до вечера. Мама же «без его разрешения» тратила заработанное на все подряд: продукты, быт, нужды. На самом деле она все деньги тратила на нас — детей. На этой почве папа часто устраивал скандалы: ругался матами, оскорблял, унижал маму, а иногда дело доходило даже до рукоприкладства.

Частично я соглашалась с папой, ведь он действительно много работал, но его агрессивное поведение вызывало у меня протест, страх, отторжение. Деньги уходили также на алкоголь, который употреблял отец. Даже если отец много работал, расходы на спиртное сильно влияли на бюджет семьи.

С тех пор я как будто узнала цену деньгам. Это сильно повлияло на мое отношение к финансам. Сейчас я не могу жить спокойно без запасов: на еду, жилье, лекарства, дорогу и другие важные вещи. Вечно думаю о будущем, и меня гложет мысль, что у меня нет собственного жилья.

Как я воевала за чистоту

С детства я любила порядок дома. Даже в нашей четырехкомнатной квартире, куда мы с семьей переехали, когда мне было 16 лет, — моя комната была настоящим оазисом чистоты.

Я ссорилась с братьями и папой из-за беспорядка в доме, особенно если они заходили в мою комнату в строительных ботинках. В моей комнате всегда был чистый пол, красный ковер, который я постоянно пылесосила, аккуратный диван, красивые шторы, сделанные руками мамы, и потолок с люстрой-бабочкой. Стены были украшены декоративной штукатуркой, а окна и подоконники — идеально чистые. На полках шкафа лежали аккуратно сложенные книги, а из музыкального центра звучала музыка — его мне подарили родители, и он был постоянным спутником моего быта.

Но вокруг моей комнаты творился хаос: вечно грязный пол, грязная посуда на кухне, валяющиеся вещи, не заправленные постели, хлам в длинном коридоре… Иногда там стояла надувная папина лодка, инструменты, запутанные рыболовные принадлежности…

Помню, как в детстве у меня в колене застрял крючок от папиных снастей. Его было невозможно вытащить — мама чуть не порвала кожу, чтобы достать этот крючок. Боль была дикая, а все потому, что папа раскидал снасти по полу, не задумываясь о последствиях…

Несмотря на все мои усилия, в памяти всегда оставался домашний бардак. Это ужасно бесило и огорчало меня. Постоянная грязь и беспорядок вызывали у меня гнев, раздражение и — стоит признать — внутреннюю тревогу.

Множество конфликтов с братьями возникало именно из-за того, что они создавали беспорядок, а я все время убирала. В этом, скорее всего, не было моего сознательного решения — это стало продолжением привычки, заложенной папиными требованиями. Он никогда не занимался уборкой, редко — готовкой.

Взрослая жизнь не стала исключением: я очень не люблю домашний беспорядок. Не могу расслабиться, пока дома есть хаос. После работы я часто ловлю себя на мысли, что не позволяю себе даже пойти в туалет, пока не уберу квартиру, не приготовлю ужин для семьи и обед для мужа на работу на следующий день. У меня внутри заложено негласное правило — успеть все до прихода мужа, хотя он никогда не требовал этого. Я с детства была запрограммирована на такого рода обязательства: папа ежедневно ждал, что к возвращению родителей дома будет идеальный порядок, приготовлен ужин, а школьные уроки — сделаны.

Мой муж, как правило, возвращается позже меня и действует по своему сценарию: сначала относит пустой контейнер для еды на кухню, затем идет в туалет, принимает душ, а потом просто расслабляется на диване, смотря видеоролики в интернете и вздыхая от усталости. Иногда он берется за домашние дела, но в основном занят тем, что важно для него в моменте. Меня это возмущает: я считаю его приоритеты неправильными. Он же уверен, что это его законное право, здоровый эгоизм и следствие отсутствия детских травм.

Бывало и так, что я устраивала ему скандал из-за этого, потому что мне казалось, что он поступает неправильно. Но с годами я понимаю, что у каждого — свой ритм и свои правила.

Собаки, которых мы теряли

Мне было 6 лет, когда родители купили брату щенка московской сторожевой. Мы жили тогда у дедушки в однокомнатной квартире. Потом приехал дядя, и мы переехали в общежитие. Щенка быстро отдали в чужую семью. Мы с братьями плакали.

Через несколько лет история повторилась с немецкой овчаркой. Мы взяли ее у пограничника. У нее часто болели уши. Она жила в квартире, привыкла к теплу и людям. Спустя несколько лет родители сказали, что с ней слишком сложно, и отдали в частный дом — на улицу. Мы все понимали тогда: она там не выживет. Я помню чувство пустоты и стыда — не своего, а родителей. Как можно было так поступить с живым существом, которое нам доверяло? Нас с братьями опять не спросили.

Это были не просто собаки. Это были уроки: мир ненадежен. Любого, кого ты полюбишь, могут отнять. А твои слезы ничего не решают…

Обеих собак родители назвали Малышами — это были огромные псы с нелепыми кличками. Когда я предложила второго назвать Лордом, меня просто не услышали. Как и всегда. Так бывало слишком часто.

«Цыганская жизнь»: десятки съемных квартир

К сожалению, у меня нет собственного жилья, и это — проблема, которая меня очень тревожит. В принципе, и мои родители сталкивались с жилищным вопросом. Только когда мне исполнилось 16 лет, мы наконец заселились в свою собственную квартиру — четырехкомнатную. В этом вопросе очень помогло государство: нашу семью внесли в очередь на улучшение жилищных условий как нуждающуюся. До этого мы долго жили в общежитии, пока не дождались своей очереди. И квартиру нам не дали бесплатно — это был льготный кредит, предоставленный государством на 20 лет. Ежемесячные платежи были относительно небольшими.

Что касается моей личной ситуации, то за все время я сменила более десятка съемных квартир. В некоторый период я жила даже по очереди в двух общежитиях, которые предоставлялись по месту работы.

Мне как человеку, стремящемуся к комфорту и стабильности, растить детей без какой-либо поддержки со стороны — невероятно тяжело. Я обустраиваю быт, покупаю вещи, а потом снова вынуждена переезжать. Каждое такое перемещение — это двойной удар. Во-первых, физический — собери тонны коробок и перевези их на новое место. Во-вторых, организационный: найди жилье, расторгни старые договоры найма, заключи новые, разберись с расчетными центрами и коммуналкой. И каждый раз мучает один и тот же вопрос: что делать со скарбом? Оставить в старой квартире? Отвезти к бабушке или маме в город Г., учитывая, что машины нет, а на руках дети? Или тащить все с собой? Каждый переезд — это бесконечные, изматывающие финансовые потери.

И тут возникает закономерный вопрос: почему я так часто меняю жилье? Дело во мне или в обстоятельствах? Если оглянуться назад, понимаешь: почти всегда за этим стояла суровая необходимость. То хозяева решали продать квартиру, то в арендованном жилье вскрывались жуткие скрытые дефекты. То вмешивался экономический кризис: доллар резко прыгал вверх, а арендодатель наотрез отказывался идти на уступки. Даже рабочие моменты диктовали свои условия — когда после пандемии в моей столичной компании отменили удаленку, мотаться каждый день из города Г. стало просто невозможно.

Конечно, бывали и мои личные решения: переезд в Грузию и обратно в Беларусь, попытка построить отношения с парнем или банальное нежелание делить быт с тараканами, когда в общежитии подвернулась комната с ванной и нормальным ремонтом. Но даже этот выбор всегда был попыткой защитить себя и детей, нащупать стабильность в вечно ускользающем мире.

От этой «цыганской» жизни я смертельно устала. Но я не сижу сложа руки. Кручусь как могу: работаю, коплю деньги, стою в очереди на улучшение жилищных условий. Был опыт с ипотекой, но через полгода квартиру пришлось продать, а кредит закрыть. Бесчисленное количество раз я писала заявления в администрацию на арендное жилье — и каждый раз получала отказ, потому что до меня очередь просто не доходила.

Мы с мужем буквально воевали за общежитие в столице. Дело дошло до того, что я подала в суд на государственную организацию за незаконный отказ. Я прошла две инстанции и выиграла этот суд! Но на стадии исполнения система включила грязные рычаги: чиновники начали давить на работодателя моего мужа, который когда-то подписал за нас ходатайство. Муж и так не сторонник судебных тяжб, а тут на кону встали его отношения с руководством. У меня на руках есть реальная возможность взыскать с этой организации несколько тысяч долларов убытков. Но ради мира в семье и безопасности мужа я решила отступить и не идти до конца. Это решение далось мне тяжело, но порой приходится выбирать, какую битву продолжать, а какую — оставить ради тех, кого любишь.

Узнала ли ты себя?

1. Был ли у тебя в детстве свой собственный угол или комната, где можно было спрятаться и побыть самой собой?

2. Занимались ли твои родители сексом при тебе?

3. Злоупотреблял ли кто-то из твоих родителей алкоголем? Совершали ли они в состоянии алкогольного опьянения неадекватные поступки?

4. Экономила ли ты в детстве деньги? Что могло повлиять на это?

5. Рано ли ты научилась готовить, убирать, заботиться о братьях или сестрах?

6. Негативно ли на твое настроение влияет домашний хаос (грязный пол, разбросанные вещи)? Занимаешься ли ты уборкой и бытовыми делами, даже когда устала?

7. Можешь ли ты расслабиться, пока не уберешь квартиру или не приготовишь ужин?

8. Были ли в твоем детстве животные, которых родители забирали у тебя и отдавали чужим людям?

9. Приходилось ли тебе часто менять жилье? Если да, то это происходило по объективным или субъективным причинам?

Что ты можешь сделать уже сегодня

1. Позволь себе не быть гиперответственной. Оставь немытую посуду или незаконченную уборку на вечер — мир не рухнет. Ты получишь передышку и почувствуешь себя лучше.

2. Создай свое личное место безопасности. Поставь замок на дверь, купи мягкое одеяло, зажги свечу — сделай этот уголок напоминанием: «Это мое пространство. Здесь я под защитой».

3. Перестань делать все сама. Поручи часть домашних дел семье. Раздели эти обязанности с мужем и детьми, ведь это ваш общий быт. Перестроить привычки сложно, поэтому начни с малого: после работы позволь себе перерыв. Сходи в туалет, выпей чаю, посиди в тишине минут 15 — и только затем берись за дела.

4. Позволь себе один раз не бороться за идеальный порядок. Посмотри фильм, ляг на диван — даже если вокруг не идеально. Ты не обязана быть «чистильщицей» чужих беспорядков.

5. Позволь себе поплакать о потерях. Напиши письмо своим собакам (прочим питомцам). Скажи им, что ты их любишь и что жалеешь, что не смогла их защитить, — ты все равно помнишь их.

6. Если у тебя были частые переезды, которые приносили дискомфорт, признай, что часть из них могла быть твоим выбором, а не только результатом обстоятельств. Не вини себя — скажи: «Я имею право выбирать стабильность».

7. Постарайся не реагировать на домашний беспорядок, созданный другими. Скажи себе: «Это не моя ответственность наводить порядок за всеми».

8. Составь список из трех привычек, которые у тебя остались из детства — например, сразу бежать в магазин, экономить на себе, убирать до прихода мужа. Рядом запиши, что ты могла бы делать вместо этого — попросить мужа сходить в магазин, купить себе что-то, отдохнуть. Выбери одно и начни менять уже сегодня.

Дом — это не только место, где ты выросла. Дом — это то, что ты создаешь сейчас. И ты имеешь право построить его безопасным, даже если в детстве он таким не был.

Глава 3. Карта любви: как я научилась путать любовь и страх

Любовь должна согревать. Давать опору. Делать сильнее. В моей семье было иначе. Любовь была холодной, опасной, а иногда — жестокой. Мама называла заботой то, что было прислуживанием. Папа называл ревностью то, что было тиранией. Я впитывала это с пеленок. И когда выросла, пошла искать таких же мужчин. Не потому, что хотела страдать. А потому что другого языка любви не знала. Эта глава — о том, как я путала любовь и насилие, и о первых шагах к тому, чтобы научиться отличать одно от другого.

Папа бьет маму

Мне, возможно, было не больше пяти лет, но я запомнила одну сцену из детства. Было поздно, темно. Я стояла на улице возле дома с мамой и папой. Родители ругались, и вдруг папа начал бить маму. Я кричала и плакала, просила маму уйти. Это было очень страшно для меня.

Оскорбления мамы

Папа регулярно оскорблял маму во время ссор — называл ее «конченой», «проституткой» и так далее. Для нас с братьями такие слова казались несправедливыми по отношению к маме. Однако это происходило постоянно. Он часто обвинял маму в изменах — вымышленных им самим. Иногда он пытался внушить эти обвинения нам, детям, проявляя свое неадекватное, параноидальное поведение.

Маленький защитник

Однажды папа был пьян, и родители ругались. Мы с братом были совсем маленькими. В этот момент папа начал бить маму. Рома (мой брат, около 5–6 лет) возмутился и вступился за маму — возможно, дал сдачу или попытался ее защитить. Папа пришел в сильную ярость и сказал: «Ты, мой сын, еще будешь на меня с кулаками лезть?!» Мама тоже пыталась защитить нас и брата. Чем закончилась эта история — я точно не помню.

Отцовский ремень

У меня два брата. Один родной — Рома, а второй двоюродный — Марат. Марат лет с трех жил с нами: после смерти его матери, а впоследствии и отца моя мама взяла мальчика под опеку.

Как-то раз братья провинились — кажется, прогуляли школу. Папа достал свой солдатский ремень, широкий, кожаный, с огромной бляхой, и пошел их наказывать. Я рыдала, бежала за ним и умоляла не трогать мальчиков. Но он меня игнорировал. Рома смирно лег на живот, и папа бил его — методично, страшно, с какой-то глухой, уверенной агрессией. Марат терпеть не стал: он просто вылетел из дома и сбежал к другим своим родственникам — в семью, где его никогда особо не ждали. Вечером испуганная мама отправилась на поиски и вместе с отцом нашла его там.

У папы, помимо ярости, вскипело задетое самолюбие. Как же так? Он ведь «герой» — приютил племянника жены, воспитывает как родного, теми же методами. А этот неблагодарный наглец смеет убегать к чужим людям.

Прислуживание как любовь

Хотела бы отдельно отметить одну важную особенность маминой модели поведения по отношению к папе.

Еще со времен их молодости мама приучила папу к тому, что именно она тянет на себе бремя всех бытовых забот. Я не припомню, чтобы папа когда-либо тащил из магазина тяжелые пакеты с продуктами. Не помню, чтобы он мыл посуду или полы, выбрасывал мусор, занимался уборкой, чистил ванну или туалет. Он никогда этого не делал. Он считал, что он работает — и этого достаточно. Хотя мама пахала не меньше него.

Более того, мама приносила ему еду прямо в постель. На кухне он практически никогда не ел. За день он мог сотню раз позвать ее: «Яна!» И она прибегала, как официантка, обслуживая его. Приносила воду, выполняла другие его просьбы и прихоти. Даже мыла его в ванной! Занималась вопросами его одежды: сама все покупала, стирала, подбирала ему комплект одежды для выхода куда-либо.

Это абсурд. Это аномально. Но это факт.

Он не был инвалидом. Он просто так привык.

Мама иногда могла жаловаться, ругаться, возмущаться, но все равно продолжала вести себя в том же духе. Так, словно перед ней был не взрослый мужчина, а младенец, полностью зависимый от нее.

Я считаю такую форму отношений нездоровой. И хотя умом я понимаю, что это не норма, на подсознательном уровне все равно частично переняла эту модель и перенесла ее в свои нынешние отношения со вторым супругом.

Кстати, в первом браке я так себя не вела. Я была занята ребенком и своими делами: например, на платной основе готовила курсовые и дипломные работы. Я даже не знала, как включать стиральную машину, — этому мне пришлось учиться уже после развода.

Первый муж мыл плиту по вечерам после работы. Ходил по магазинам, покупал продукты и всегда говорил мне: «Не трудись, я сам».

Он выбрасывал мусор. Мыл полы и посуду. Иногда готовил: например, жарил картошку, курицу, грибы, баклажаны. Только ближе к концу брака я начала что-то делать в бытовом плане, но не потому, что меня кто-то заставлял. Мне самой захотелось жить в большем комфорте.

Во втором браке я фактически повторила мамину судьбу: на мне готовка, уборка, полы, санузел и бесконечные сумки с продуктами — почти всегда в магазин я хожу одна. Если честно проанализировать бытовой вклад моего мужа, то на его долю едва ли наберется даже 10 процентов.

Но, по крайней мере, я не обхаживаю мужа так, как мама обхаживала папу. Максимум — могу подать ему ужин после работы. В остальном он взрослый человек: сам одевается, стирает и складывает свои вещи. Сам моется, как бы нелепо это ни звучало. После работы он всегда моет свои контейнеры и, как правило, убирает за собой посуду. Мусор тоже на нем. А в свои выходные он полностью берет на себя ребенка — сам отводит его и забирает, хотя в рабочие дни график просто не позволяет ему этого делать.

Это не идеально. Но это уже очень далеко от сценария моих родителей.

Тройка: наказание за отметку

Однажды я вернулась из школы совершенно разбитой — получила тройку по русскому языку. Сижу в комнате и плачу. Папа спросил, в чем дело. Я честно во всем призналась и попросила не наказывать меня: мне и так было очень плохо. Но он хладнокровно ответил, что наказания не избежать. Сказал, чтобы я готовилась — сейчас он будет лупить меня своим армейским ремнем.

От этих слов я разрыдалась еще сильнее, но уже не столько от страха, сколько от жгучей обиды. Досталось мне тогда в итоге или нет — я не помню. Но этот парализующий страх, сама угроза и выжигающее ощущение несправедливости навсегда остались внутри меня.

Книга на день рождения: принуждение вместо праздника

По словам мамы, читать меня научил отец. В 2 или 3 года — точно не помню — я уже бегло читала, а в детском саду вовсю писала прописными буквами.

На мой день рождения, когда мне исполнилось лет 5 или 6, родители подарили мне толстую книгу — «Сказки на ночь». Помню, как сильно я ждала какую-нибудь игрушку, а мне вместо этого торжественно вручили книгу. Детское разочарование было огромным.

Я расстроилась. Но папа, не обращая внимания на мои чувства, заставил меня сразу же сесть за чтение. Я рыдала, упиралась, не хотела — но выбора у меня не было.

Это был мой день рождения. Я ожидала праздника, отдыха, веселья. Хотела радости, сюрприза, детского восторга. А вместо этого папа через скандал заставил меня читать вслух.

Так день рождения превратился не в праздник, а в очередную проверку: достаточно ли я послушная, достаточно ли умная, достаточно ли удобная.

Опоздание домой: как отец унизил меня при всех

Родители, особенно папа, держали меня в ежовых рукавицах. Мое железное правило гласило: вернуться домой до темноты. В противном случае ждало суровое наказание: грандиозный скандал, рукоприкладство или домашний арест на несколько недель.

Мне было лет 14–15, когда я пошла гулять с Юрой и его друзьями. В этой компании я чувствовала себя чересчур стеснительной. Время летело незаметно: начало вечереть, затем стремительно стемнело. И тут до меня дошло — мы находимся чертовски далеко от дома.

Мое напряжение с каждой минутой нарастало в геометрической прогрессии. Но я боялась сказать, что мне пора домой. Я тихонько сказала об этом Юре, но он не придал моим словам большого значения. Ответил, что скоро пойдем.

Я долго не решалась повторить свою просьбу. Подбирала в голове слова, но мне было стыдно показать, что я — маленькая девочка, которая обязана вернуться домой до темноты.

Помимо всего прочего, мне очень сильно хотелось в туалет. Так сильно, что я физически еле терпела. Я понимала, что это опасно. Терпеть нельзя. Мочевой пузырь может не выдержать. Но и об этом я молчала.

Прошло много времени, прежде чем мы наконец добрались до моего дома.

Возле дома меня встречали злые родители. Мама была заплаканная. Видимо, они уже потратили какое-то время на мои поиски. Мобильных телефонов тогда не было.

Папа накричал на меня перед всеми. По-моему, даже ударил. Я побежала домой.

Мне было ужасно стыдно перед Юрой за этот позор. За то, что все увидели мое унижение. За то, что я оказалась не просто виноватой дочерью, а маленькой, бесправной девочкой, которую можно отчитывать и наказывать публично.

Выводы

Как я тогда понимала любовь? Смотрела на родителей и впитывала все, как губка. Папа бил маму — и я запомнила: любовь — это боль. Мама прислуживала папе, словно официантка — и я усвоила: любовь — это услужение. Папа порол ремнем за тройку — и во мне укоренилось: любовь нужно заслужить, а если ты не идеальна, то просто ее недостойна. Папа заставил меня читать книгу в день рождения — и я приняла как факт: мои желания ничего не значат, важны только его.

Я выросла с убеждением, что нормальная семья — это когда кричат, унижают, бьют, а потом мирятся и делают вид, что ничего не было. Что мужчина — это опасность, но без него нельзя. Что любовь — это всегда больно, страшно и унизительно. И что моя задача — терпеть, обслуживать и быть «хорошей девочкой».

Неудивительно, что потом я искала таких же мужчин. Не потому, что хотела страдать. А потому что другой любви я просто не знала. Спокойная, добрая, заботливая любовь казалась мне «скучной», «неправильной», «подозрительной». А вот когда мужчина оскорблял, контролировал, ревновал — я чувствовала: «Вот оно! Как у родителей. Это и есть любовь».

Как это повторилось в моей жизни? Мой первый муж Рустам ревновал меня без причин, как папа ревновал маму. Он придирался к одежде, контролировал, оскорблял. Я терпела — как мама терпела папу. Я думала: «Это норма. Мужчина есть мужчина».

Мой парень Амир требовал секса, когда я не хотела — я подчинялась. Мне казалось: «Если я откажу, он меня бросит». Это была та же покорность, с которой мама прислуживала папе.

Мой другой парень Саша врывался в туалет, проверял телефон, не учитывал мое «нет». Я снова терпела — потому что не знала, что можно иначе.

Я выставляла мужей за дверь при первой ссоре — повторяя мамин сценарий, когда она выставила меня в 3 года. Я не умела ни строить здоровые отношения, ни заканчивать их цивилизованно. Только терпеть до взрыва — или выгонять.

Я долго путала любовь с насилием, а заботу — с прислуживанием. Я принимала абьюз за страсть, а контроль — за ревность. Теперь я знаю: то, что я видела в детстве, не было любовью. Это была созависимость, страх и привычка. И я не обязана это повторять. Я учусь любить по-другому — без страха, без стыда, без унижения. Это трудно. Но это возможно.

Узнала ли ты себя?

1. Было ли в твоей семье насилие? Бил ли отец твою маму?

2. Прислуживала ли твоя мама папе?

3. Было ли в твоем детстве ощущение, что любовь нужно заслужить послушанием, удобством или отличными оценками?

4. Считаешь ли ты, что, если будешь «неудобной», мужчина тебя бросит?

5. Кажутся ли тебе спокойные, заботливые мужчины «скучными», «слишком простыми» или «подозрительными»?

6. Относишь ли ты ревность и контроль к признакам любви?

7. Терпела ли ты абьюз, унижения или рукоприкладство?

8. Бывало ли, что ты обслуживала мужчину не из радости и заботы, а из страха потерять его?

9. Ловила ли ты себя на мысли: «Так живут все», хотя внутри тебе больно, стыдно или страшно?

Что ты можешь сделать уже сегодня

1. Составь список из пяти качеств, которые ты ищешь в мужчине. А потом честно спроси себя:

2. «Это поиск любви — или повторение отца?»

3. В следующий раз, когда мужчина нарушит твою границу — опоздает без звонка, повысит голос, проигнорирует твое «нет», обесценит твои чувства, — скажи себе: «Это красный флаг, а не любовь».

4. Вспомни сцену из детства, где ты видела насилие или унижение. Напиши рядом: «Я не была виновата. И я не обязана это повторять».

5. Попробуй одну неделю не делать того, что ты делаешь для мужчины «по привычке»: не беги за продуктами, не стирай его вещи, не обслуживай его, не угадывай его желания раньше, чем он их озвучит. Ты можешь делать это исключительно по любви. Посмотри, как изменится его реакция — и что почувствуешь ты сама.

6. Скажи себе вслух: «Я заслуживаю любви, в которой не больно. Я заслуживаю отношений, где меня слышат, уважают и не унижают. И я могу построить такую любовь — даже если не видела ее примера в детстве».

Я заслуживаю любви, в которой не больно. И я могу ее построить — даже если не видела примера в детстве.

ЧАСТЬ 2
Как это сломало мой выбор

Глава 4. Карта правил: как мне запретили быть собой

Нельзя курить. Нельзя поздно возвращаться. Нельзя встречаться с нерусскими. Нельзя делать тату. Нельзя переезжать в столицу. В моем детстве слово «нельзя» было главным. За каждым стояло наказание — крик, ремень, угрозы. Я научилась бунтовать. Но внутренний голос мамы остался со мной навсегда. Эта глава — о том, как запреты управляли каждым моим шагом и как я пыталась из этой клетки вырваться.

Ураган и Дед Мороз: мама против сказки

Когда я была совсем маленькой и ходила в детский сад, в средствах массовой информации объявили, что на наши края надвигается сильный ветер — настолько мощный, что его можно было сравнить с ураганом. Во всяком случае, именно так я запомнила это своим детским мозгом. Новость стала довольно обсуждаемой.

В детском саду, во время еды, мы начали говорить об этом с воспитательницей. Мне она запомнилась молодой, красивой и ухоженной. Она стала рассказывать нам об урагане ярко, образно, почти сказочно. Она не преподнесла это нам, детям, как что-то страшное. Наоборот, она увлекла нас в фантазию: Рому, моего брата, ураган перенесет в магазин игрушек — и она подробно описывала, сколько там будет разных машинок; Юлю, то есть меня, — к куклам… Стоит отметить, что тогда мы с братом ходили в одну группу. Вечером мы уходили из детского сада в полном восторге, погруженные в свои мечты. Но мама, узнав об этом разговоре, разбила наши грезы в пух и прах. Она нервно начала нас ругать и убеждать, что все это не более чем фантазии воспитательницы, что ураган — это очень опасно, что при его приближении нужно спасаться, потому что он может стоить человеку жизни. Сейчас, уже взрослым мозгом, я понимаю: возможно, ее мотивом был не только здравый смысл — уберечь нас от опасности, научить реалиям жизни. Возможно, в этом была и ревность: где это видано, чтобы ее собственные дети восхищались кем-то еще, кроме нее самой?

Домой мы с Ромой пришли уже с испорченным настроением.

Еще я вспоминаю историю про Деда Мороза. В детском саду нам ярко, с вдохновением рассказали о нем. Мы с Ромой шли домой воодушевленные и поделились своими эмоциями с мамой. А она в жесткой форме поставила нас в известность: никакого Деда Мороза не существует, а подарки, которые мы ежегодно получаем, покупают родители за свои деньги.

Так сказка снова закончилась на пороге дома.

Первый мобильный телефон: наказание и подарок

В моем детстве мало кто из знакомых мог похвастаться мобильным телефоном. Только считаные единицы одноклассников демонстрировали его. Я даже мечтать не могла о такой роскоши.

Как-то мы с братьями, еще живя в общежитии, завели с мамой разговор о «сотовом» телефоне. Мама категорично и резко сказала, что никогда в жизни ни у кого из нас телефона не будет. Что это вредно. Что телефон излучает электромагнитные волны, от которых можно заболеть раком и умереть. Мы с братьями очень расстроились — и из-за невозможности получить такую чудо-технику, и из-за маминой реакции. Я даже расплакалась.

Прошло время. Я училась примерно в восьмом классе. Однажды на уроке учительница предложила нам пойти на мероприятие, посвященное борьбе со СПИДом. Оно проходило вечером на базе другого учебного заведения — колледжа. В качестве добровольцев вызвались я и моя одноклассница Юля.

Была зима. Когда мы возвращались домой, уже стемнело. Заранее предупредить маму о своем опоздании я не смогла. У моей одноклассницы был мобильный телефон, но мне даже в голову не пришло попросить у нее позвонить. Связь тогда была дорогая. Своих денег у меня не было. Да и просить кого-то о чем-то я не была научена.

Я пришла домой, где меня уже ждал скандал. Мама была в истерике. Папа — злой, как собака. Он начал меня оскорблять. Родители привыкли к тому, что я, примерная школьница, всегда возвращалась домой примерно в одно и то же время. А тут нонсенс: уже темно, а Юли нет дома. Они начали нервничать. Но не стали, например, звонить моему учителю. Вместо этого они устроили мне жесткий скандал с обвинениями.

Они даже не стали меня слушать. На мой аргумент, что мне неоткуда было им позвонить, они сказали, что я должна была попросить у кого-нибудь телефон. Я плакала, они ругали меня. Я начала спорить, и папа ударил меня.

Полночи я просидела на полу в одежде, в темноте, рыдая.

Спустя несколько дней мне купили телефон. Я обрадовалась подарку. Но предпосылки, из-за которых этот подарок появился, я забыть не смогла.

Подростковый алкоголь: побег и наказание

Отец всю мою сознательную жизнь пил. Я ненавидела алкоголь, но в подростковом возрасте сама начала его пробовать. Стыдно вспоминать.

В нашем районе продавали спирт, который потом разбавляли водой. В новогоднюю ночь, лет в 13, мы с подругой Светой выпили его. Я опьянела. Лежала в кресле с растекшейся косметикой, а соседский парень Женя, который был в меня влюблен, бережно смывал с моего лица макияж. Потом меня привели домой. Я просила градусник, чтобы «узнать температуру пьяного человека», а мои родители смеялись.

Потом были джин-тоники в школьных поездках. Были пробы на вкус папиной водки из холодильника.

Самое страшное воспоминание: однажды я шла по улице чуть ли не босиком, пьяная в хлам, на глазах у парня, в которого была по уши влюблена. Он и сам выпивал, но даже его это зрелище повергло в шок. Кто-то буквально приволок меня домой. Мама в ярости пообещала, что я больше никогда не выйду на улицу. Несколько дней я жила в парализующем ужасе, ожидая отцовской расправы, а потом еле-еле вымолила прощения.

В качестве первого мужа я выбрала непьющего мусульманина и гордилась этим. Но когда организовывались совместные семейные встречи, приезжали родственники моего мужа, то мой отец тайком приносил туда водку, пил, курил, кашлял, харкался, ругался матом. Я плакала от стыда.

Позже, когда я была помолвлена с одним парнем (Алексом), его семья требовала свадьбу. Но я боялась одного: мой отец напьется и опозорит меня. В итоге свадьба отменилась. Слава богу.

Мой второй, нынешний, брак был заключен в Грузии. Отмечали мы это событие вдвоем с мужем. Мой нынешний муж тоже не пьет.

Между браками я иногда ходила по барам одна. Стыдно вспоминать. И жаль здоровья.

С нынешним мужем мы можем не употреблять алкоголь месяцами, и я этому очень рада.

Кажется, я бессознательно выбираю мужей, которые не пьют.

Колледж, который не случился

Сколько я себя помню в детстве и подростковом возрасте, карманных денег как таковых у меня не было. Я считаю, это нормально: были тяжелые времена — не только для моей семьи, но и в целом для общества. Однако очень часто я слышала в свой адрес упреки: «Пока ты ешь мой хлеб, будешь меня слушать» — и все в таком духе.

Мама всегда говорила: «Папа ради вас вкалывает, а вы…»

Даже если опустить финансовую составляющую, мне часто хотелось быстрее вырасти, расправить крылья и уйти из дома. Морально было плохо. Было обидно. Чувство несправедливости душило меня. Оскорбления в мой адрес, в адрес моих братьев, моей мамы со стороны папы были частью нашей повседневности.

С мамой, конечно, тоже не все было гладко. Мы часто ругались, скандалили. Она могла ударить меня по лицу, по голове. Иногда у меня оставались ссадины. Поэтому мне хотелось скорее стать самостоятельной и уйти от родителей. Наверное, именно поэтому я так быстро вышла замуж.

В девятом классе я решила не идти в десятый и одиннадцатый классы, а поступить в колледж. Я даже выбрала специальность — агент по закупкам. Целое лето я готовилась к экзаменам: сидела дома, решала задания по математике. И вот настал день икс. Я пришла подготовленная, с полной уверенностью, что вот-вот поступлю в колледж на бюджет, смогу получать стипендию, а в скором будущем — и зарплату. Я думала, что наконец обрету финансовую самостоятельность.

Но меня не допустили к экзамену по одной глупой причине: я не смогла подтвердить свою личность соответствующим документом — свидетельством о рождении. Накануне я сдала его в паспортный стол, чтобы оформить паспорт, потому что мне исполнилось шестнадцать лет.

Как бы я ни уговаривала экзаменаторов, меня не допустили.

В итоге я пришла домой очень расстроенная: все мои мечты рухнули. Я села на диван и начала рыдать. Стоит отметить, что родители довольно равнодушно относились к моей цели поступить именно в этот колледж. Они уже давно не контролировали мою учебу. В этом не было нужды. В отличие от моих братьев, я училась достаточно хорошо, почти отлично.

Но в той ситуации меня поразила реакция мамы. Я не увидела с ее стороны поддержки. Она не стала меня успокаивать, подбадривать, говорить, что это не конец света. Она устроила мне скандал. Сказала, что я сама во всем виновата. Что я чуть ли не безмозглая. Я была в полном шоке: ведь поступление в колледж было сугубо моим желанием, моей инициативой, а она вдруг предъявляла мне претензии так, будто я подвела ее.

Никакой любви. Никакой поддержки.

Точнее, возможно, она всегда думала, что именно такая реакция и есть проявление любви и заботы. Ее способ наставления. Потом, наверное, она меня пожалела. Но я в этом не уверена. Я лишь предполагаю. Мне запомнилась только сцена скандала.

Мне понадобилось время, чтобы остыть от этого разочарования и набраться сил двигаться дальше.

Как оказалось позже, все, что ни делается, — к лучшему. Эта фраза стала одним из моих жизненных девизов.

Я решила, что больше не хочу продолжать учиться в той же школе, где провела девять лет.

Во-первых, я уже всем сказала, что ухожу. Мне казалось, что если я вернусь туда продолжать обучение, это будет для меня позором.

Во-вторых, в этой школе мне надоели все и всё. Я знала всех, включая старшеклассников. А в таком возрасте мне почему-то хотелось новых людей, новых знакомств, другой среды.

В-третьих, моя семья как раз накануне переехала в другой район, и до прежней школы пришлось бы добираться довольно далеко.

В итоге я пошла в другую школу, которая находилась недалеко от дома, и там окончила десятый и одиннадцатый классы.

Я попала в отличный, крепкий класс с сильным классным руководителем.

Новая школа была как минимум на уровень выше — и по культуре, и по уровню образования. Большинство моих одноклассников после одиннадцатого класса поступили в университет. В предыдущей школе я даже не задумывалась, что это возможно для меня. Мои родители, например, высшего образования не имели.

Эту школу я окончила с отличием: половина девяток, половина десяток. Затем успешно поступила в государственный университет на юридический факультет. Благодаря хорошо сданным экзаменам меня взяли на бюджетную форму обучения, и я смогла получать стипендию.

Учеба в столице: несбывшаяся мечта

Когда я училась в школе, мы несколько раз ездили в столицу всем классом. Однажды я увидела Белорусский государственный университет, а именно юридический факультет. Не знаю почему, но у меня появилось приятное предвкушение: я начала представлять, как буду там учиться.

Когда я озвучила маме свою идею — поступить в столицу на юрфак, — я получила категорическое «нет». Мне устроили, как всегда, скандал. Говорили, что у родителей нет денег, что никто не будет оплачивать мне жилье, что шансов получить общежитие почти нет, что я должна быть под контролем и так далее.

Мне даже не дали права выбора. Тогда я сильно расстроилась, даже плакала. Но почему-то была убеждена, что шансов поступить туда у меня все равно нет.

Переезд в столицу: очередной шаг к бунту

В 2015 году я начала работать юрисконсультом в государственном университете. Получала там копейки. Когда я только устроилась, зарплата составляла 250 рублей.

Спустя пару лет, совмещая работу юриста с преподаванием юридических дисциплин, я стала получать около 490 рублей.

Однажды начальник отдела кадров сообщила мне и коллегам: если мы и дальше хотим получать зарплату в таком размере, нам необходимо работать не по 8 часов в день, как обычно, а по 12. В противном случае зарплата, которую мы сейчас имеем, сократится. На тот момент она как-то обосновывала это с точки зрения закона, но у меня имелось свое правовое мнение на этот счет. Спорить было бесполезно. Да и мне не хотелось.

В моей голове начали зарождаться мысли: пора искать другую работу, более высокооплачиваемую. Я стала рассматривать варианты, в том числе в столице, хотя на тот момент сама не была уверена, что это осуществимо.

По сути, у меня не было денег для старта. Кроме того, жилье в столице стоило дорого. А благодаря университету, в котором я работала, я занимала двухкомнатный блок в неплохом общежитии — с ремонтом, сделанным мной. Я оплачивала только коммунальные платежи.

Также нужно было учитывать, что у меня на иждивении находился трех-четырехлетний ребенок.

Когда мама узнала о моих планах, она пришла в ярость. Она говорила, что это бредовые идеи, что у меня ничего не получится, что я не справлюсь. Что никто не поможет мне там с ребенком. Что я не осилю снимать жилье в столице.

Каждый раз, когда начиналось обсуждение этой темы, мама с пеной у рта спорила со мной и даже не была способна выслушать мое мнение.

Как-то раз на работе мне предложили съездить коллективом в цирк в столицу вместе с детьми. Я согласилась. Была зима, начало декабря. Когда мы возвращались из цирка и ехали по столице в сторону города Г., меня вдруг пронзила мысль: я хочу и я буду здесь жить.

Город М. был таким красивым. Был вечер. Шел снег. Горели огни.

И спустя всего несколько дней меня пригласили на собеседование в столицу. Оно длилось около двух часов — двух стрессовых часов. Накануне католического Рождества я узнала, что меня берут на новую работу. Я была счастлива.

С февраля 2018 года я начала работать в новой компании в столице.

Так моя мама снова оказалась не права, когда ограничивала мои планы и мечты.

Ее четыре стены и мой мир

У нас с мамой изначально разные взгляды на жизнь. Мне невыносимо сидеть дома, в четырех стенах, будучи отрезанной от общества. Я обожаю путешествовать, ходить по барам и ресторанам, курить кальян и общаться с людьми. Моя стихия — латиноамериканские вечеринки, ритм большого города и знакомства с иностранцами.

Мама же закрылась в своей скорлупе. Мир почти не видела. И папу всегда чуть ли не наручниками привязывала к батарее, лишь бы он сидел дома.

Помню, как моя начальница, которая изучала психологию, однажды сказала мне: «Не слушай советы своей мамы, если не хочешь жить так, как она».

И правда. Как бы цинично это ни звучало, я хочу жить другой жизнью. Хочу другую семью, другую работу, другой отдых.

Обучение вождению: мамино «не надо»

Когда я задумалась об автошколе, мама сразу сказала: «Не надо тебе это, не сдашь». Как всегда — без попытки понять, чего хочу я.

Я сделала вывод: мама не просто не поддерживает мое развитие — она его активно тормозит. Она внушала мне, что у меня ничего не получится, что я не справлюсь. Она не давала толчков — она давила. Ее послание было простым: «Сиди на месте и не рыпайся».

Я все же пошла в автошколу. Отучилась. Сдала теорию. Сдала площадку. А вот город — нет. Пять попыток, и ни одной удачной.

Вполне возможно, мама тут ни при чем. А возможно, это моя собственная психологическая блокировка: настолько глубоко въелся ее голос «не сдашь», что я сама себе не позволила сделать последний шаг. Не знаю. Но факт остается фактом: права я так и не получила.

Хотя процесс вождения автомобиля мне доставляет огромное удовольствие. Надеюсь, когда-нибудь я смогу закрыть свой гештальт и получить водительское удостоверение.

Запрет на «нерусских»: как мама довела до бунта

Когда я училась в университете, я подрабатывала на рынке.

Там я познакомилась с азербайджанцем по имени Рустам — он тоже работал на рынке, и мы часто пересекались. Но я была несвободна: меня связывали серьезные отношения с Максимом. Родители этот выбор полностью одобряли.

К Рустаму у меня возник интерес из-за его национальности. Мне хотелось узнать о его культуре, об особенностях языка, о другом мире.

Еще в раннем детстве у меня произошло одно интересное знакомство. Мы с подругой гуляли возле яблоневого сада на территории школы. Там познакомились с мальчиком лет 5. Он сказал, что он азербайджанец. В этот момент у меня появилось непреодолимое желание с ним общаться, выведать что-то интересное из его мира.

И вот моя жизненная история снова сфокусировала меня на азербайджанце.

С Рустамом это было просто дружеское общение — возможно, с долей флирта. Он знал, что у меня есть парень, с которым меня связывают длительные серьезные отношения.

Когда мама узнала — от меня же самой в силу моей доверчивости, — что я общаюсь с Рустамом, она пришла в ярость. Она строго-настрого запретила мне с ним коммуницировать. Это не было похоже на совет или рекомендацию, хотя мне на тот момент было уже 19–20 лет. Это был гневный приказ. Ее буквально трясло от одной только темы разговора.

Она его ни разу в жизни не видела. Ни разу не слышала. Для нее было достаточно лишь одного факта, что он «не русский». Сразу табу. Сразу нельзя. Априори они все плохие. Многоженцы. И так далее.

Более того, мама стала подстрекать отца, выкручивая ситуацию в выгодном для себя свете. В итоге их общая ярость начала меня просто душить. Родители раздобыли номер Рустама: мама лично позвонила ему и начала угрожать депортацией. Ей этого показалось мало, и она обо всем рассказала Максиму. Тот сразу примчался на рынок и устроил разборки с братом Рустама — Тимуром. Где в этот момент находился сам Рустам, я не знала.

У меня, естественно, такое поведение вызвало только протест. Поступки моих родителей были неуместными и неадекватными. Мама приписывала мне все грехи, которых я не совершала.

Я принципиально не прекращала общение с Рустамом. Если бы этому общению не придавалось так много значения, я, возможно, давно бы сама его прекратила. Но все начало набирать обороты какого-то сумасшествия.

Парадокс был в том, что я познакомилась с Рустамом благодаря папе. Но об этом расскажу позже.

Однажды летним вечером Рустам провожал меня до дома. Мама, как ненормальная, выбежала за ним на улицу прямо в махровом халате и помчалась следом. Не знаю почему, но он начал от нее убегать. Сейчас это даже смешно вспоминать. Она догнала его у магазина и начала мучить своими нотациями.

В итоге она вернулась домой и сказала, что он не собирается на мне жениться. Но брак не входил в мои планы — нас связывали только дружеские отношения. Абсурд. Позор. Я была очень зла. И испытывала сильнейший стыд.

Мама снова весь вечер читала мне лекции о том, что я не должна общаться с Рустамом.

Однажды Рустам назначил мне встречу на вокзале. Я начала собираться. Надела платье, колготки, красные лаковые туфли на каблуке, которые мне подарила бабушка, и красную кожаную куртку. Я не сообщила родителям, куда иду. Была весна. День. Папа сказал, что запрещает мне выходить из дома. На тот момент мне было двадцать лет. Я была возмущена такими ультиматумами и твердо ответила: нет, я все равно пойду.

Тогда он в ярости разорвал мою новую куртку, сломал каблуки на новых туфлях и разбил телефон. А потом — ударил меня. Захлебываясь от слез, я убежала в свою комнату.

Потом он приполз ко мне на коленях, со слезами на глазах, умоляя о прощении. При этом все равно сказал, что я не должна общаться с Рустамом.

Я ушла из дома без телефона, в другой одежде, очень обиженная. Мне вообще не хотелось возвращаться домой.

Я решила для себя: если я, опоздав на встречу на несколько часов и не имея возможности связаться с Рустамом, все равно застану его на месте, значит, у него ко мне действительно настоящие чувства, и тогда я буду с ним в паре. Если же нет — не судьба.

Когда я приехала на вокзал, он ждал меня.

Я гуляла с ним до самого вечера. В это время, как выяснилось позже, Максим по просьбе моей мамы ездил по городу и искал меня.

С этого момента я стала общаться с Рустамом еще активнее. В конечном итоге наше общение привело к браку и рождению общего ребенка.

Тату: протест над кожей

Все мое детство состояло из одного-единственного слова — «нельзя». Нельзя курить. Нельзя пить. Нельзя по ночам шляться. Нельзя заниматься сексом до брака. Нельзя делать татуировки. И так далее.

Постоянный контроль.

В какой-то момент, уже находясь в столице, я поймала себя на мысли: если я принимаю какое-то решение или у меня появляется какое-то желание, я звоню маме или иным способом сообщаю ей об этом — как подруге. Но почти всегда, в 99% случаев, она начинает в грубой форме спорить со мной, доказывать, что я не права, что у меня что-то не получится или что это неправильно. В итоге наш разговор превращается в скандал. Обычно я грубо прощаюсь с ней, вешаю трубку и возобновляю общение только через несколько дней.

И самое поразительное: в глубине души я возмущаюсь мамиными словами, ее реакцией, но в итоге все равно пасую и не реализую задуманное. То есть она добивается именно того эффекта, на котором так яростно настаивала.

Конечно, в моей жизни были и знаки протеста, посвященные маме — осознанно или бессознательно.

Первое, что приходит на ум, — мой брак «с нерусским», о котором я писала выше.

Второе — курение кальяна. Впервые я попробовала кальян лет в двадцать пять, когда приехала во Вьетнам.

Третье — татуировки. Первую татуировку я сделала в столице. Ходила в тату-салон со своей дочкой Лерой и попросила ее ничего не говорить моей маме. Лера — молодец, хранитель тайн. Лишь спустя пару лет я сама все рассказала и показала маме. Как ни странно, скандала не последовало. Реакция была максимально спокойной. Мама выразила неодобрение, но с улыбкой — как будто ей это даже понравилось.

Я долго думала над содержанием первой татуировки. Решила, что это будет надпись. Но не на русском языке — это казалось мне слишком примитивным. Сначала я вынашивала идею татуировки на иврите: мне очень нравились их буквы, и я считала это оригинальным. Позже выбрала философскую надпись на латыни: «Esse quam videri» — «Быть, а не казаться».

Смысл этой татуировки был связан с моими отношениями с мамой. Я хотела выбить из себя подсознательную тягу спрашивать у нее разрешения на что-либо и идти на попятную в случае ее неодобрения, при этом демонстрируя возмущение и несогласие.

Главным для меня было следовать своим желаниям, а не угождать маме.

Кроме того, я всегда была очень принципиальным человеком. Я не следовала за всеми, если это противоречило моим принципам.

Приведу пример. Когда в школе в классе находили «гадкого утенка» — кого-нибудь из одноклассников, над кем издевались, шутили, которого унижали и оскорбляли, — я брала этого человека под свое крыло. Я демонстративно показывала, что не отношусь к нему хуже, чем к другим. Сидела с этим одноклассником за партой, ходила вместе в столовую, в туалет, в гардероб, в библиотеку.

Не потому, что мне были особенно интересны аутсайдеры или изгои, а потому что я хотела донести до всех простую мысль: нельзя причинять боль тому, кто и так уязвим. Я хотела защитить «ущербных», как тогда могли сказать, хотя само это слово сейчас звучит жестоко. Я не хотела, чтобы кто-то чувствовал себя униженным и одиноким.

Самое интересное, что это не отражалось негативно на отношении ко мне со стороны остальных одноклассников. И при этом далеко не всегда ценилось теми людьми, которых я опекала.

Откуда во мне эта черта? С самого детства мне вдалбливали в голову жесткие нормы морали, но одновременно взращивали идею: «Ты не должна быть как все». А может, это что-то врожденное. Не знаю.

Спустя несколько лет я сделала вторую татуировку — на английском языке. И снова это была не картинка, а надпись со смыслом: название моей профессии — «Lawyer», «юрист». Как дань моему призванию.

Выводы

Я выросла в мире тотальных запретов. «Нельзя» было главным словом, а наказание — его тенью. Я научилась бунтовать. Выбрала мужа вопреки маминому «нельзя», переехала в столицу, сделала тату, попробовала кальян. Мне казалось, что каждый такой поступок — доказательство моей свободы.

Но со временем я заметила парадокс: я спорю с мамой до хрипоты, а внутри все равно сверяю с ней свои шаги. Мои бунты часто рождались не из «я так хочу», а из «я не буду, как она велит». Это не свобода. Это все еще танец вокруг мамы, только в другую сторону.

Татуировка «Esse quam videri» («Быть, а не казаться») была моей попыткой выбить эту зависимость. Но надпись на коже не отменила внутренний голос. Она лишь напомнила направление.

Настоящая сепарация — это когда мамино «нельзя» перестает вызывать любую реакцию: ни гнева, ни желания угодить. Когда ты просто строишь собственную жизнь, не оглядываясь назад и ничего не доказывая.

Я еще не там. Но я хотя бы перестала путать бунт со взрослением.

Узнала ли ты себя?

1. Часто ли ты споришь с мамой? И как часто все равно поступаешь так, как она хочет?

2. Твоя принципиальность — это действительно твой выбор или протест против ожиданий: «я не буду как все», «я докажу»?

3. Делала ли ты что-то демонстративное — тату, резкий поступок, смену имиджа, — чтобы заявить о независимости? Повлияло ли это на внутренние изменения?

4. Ловишь ли ты себя на мысли: «А что бы мама сказала?» — даже когда ее нет рядом?

Что ты можешь сделать уже сегодня

1. Сделай что-то, чего ты хочешь, и не говори маме.

2. На мамин совет, который тебе не подходит, скажи: «Спасибо, я подумаю». Не спорь. Просто не делай по-маминому.

3. Напиши три вещи, которые ты делала «назло» маме. Спроси себя: что из этого ты сделала бы, если бы никто не смотрел?

4. Один день проживи без внутреннего диалога с мамой. Замечай, как часто думаешь: «А что бы она сказала?» Останавливай этот голос.

Сепарация — это не громкий спор. Это тихое «я живу свою жизнь, и мне не нужно твое разрешение — ни да, ни нет».

Глава 5. Карта денег: почему я не чувствовала опоры

Почему я, юрист с красным дипломом, до сих пор чувствую себя попрошайкой, когда прошу прибавку? Почему мне стыдно принимать подарки и страшно покупать себе новую вещь? Все просто: меня приучили, что я не имею права на чужие ресурсы. И даже на свои — тоже. Это глава о моих деньгах, которых я так долго боялась.

Первая подработка: как я решила учиться

Когда мне было 10–11 лет, летом я ходила к моей маме на работу помогать ей. Это была фабрика по пошиву одежды (польская фирма). Моя мама работала на этом производстве — клеила ткань на специальном прессе. Это был тяжелый, массивный станок. В нем нужно было раскладывать лоскуты, с силой прижимать раскаленную крышку, выдерживать несколько секунд, а после — открывать и доставать уже склеенные детали. И так до бесконечности. Пресс работал на предельно высоких температурах и буквально пылал, излучая удушливый жар. Работать в такой душной атмосфере было невероятно тяжело, а сам процесс требовал от мамы колоссальных физических усилий.

Мне кажется, я ходила туда ежедневно и была там с мамой с утра до вечера. Я помогала маме. Было нелегко.

Иногда во время обеда сотрудники данной фирмы отправляли меня в близлежащий, находящийся через дорогу, магазин за мороженым и прочими перекусами. При этом составлялся список продуктов для желающих, и каждый из сотрудников сдавал деньги.

Дошло до того, что бригадир решила ставить меня и на другое оборудование (например, по установке кнопок), а также в другие отделы (упаковка, пуговицы и пр.).

Помню, как мне заплатили первые деньги. Сумма была скромной, но я чувствовала себя абсолютно счастливой: сразу побежала на мини-рынок и купила блеск для губ и серьги. Это было невероятно приятно.

Но главное, что я тогда крепко зарубила себе на носу: я никогда не буду заниматься таким тяжелым физическим трудом. Я сделаю все возможное, чтобы выйти на другой уровень и зарабатывать исключительно интеллектом, а для этого нужно отлично учиться. Так оно в итоге и случилось. Тот изматывающий детский опыт, казалось бы, глубоко негативный, на самом деле пошел мне во благо и послужил мощным стимулом для моего становления.

20 рублей за задачу: моя первая мотивация

В начальной школе папа по вечерам предлагал мне сделку: я решаю задачу по математике — он платит мне 20 рублей. По тем временам копейки, но для меня, ребенка, это было приятно. Я решала задачи пачками.

Это была моя первая мотивация к учебе — не интерес, не любопытство, а деньги.

В одиннадцатом классе учительница математики называла меня «пулеметом» — за скорость решения задач. Тот детский «контракт» с папой остался со мной на годы: я привыкла, что усилия должны быть оплачены. Что просто так, без вознаграждения, работать не имеет смысла.

Но во взрослой жизни я столкнулась с обратным: я работала за копейки, боялась просить прибавку, не умела торговаться. Деньги за знания и труд я получила — а вот умение ценить себя и требовать свое — нет.

Та сделка с папой преследовала меня на первой работе: 250 рублей за то, что я пахала как «пулемет», казались мне нормой — ведь я привыкла, что усилия оплачиваются по копейкам.

«Никто платить за тебя не будет»

Я окончила школу с отличием. Сдавала тесты для поступления в вуз по трем предметам — математике, русскому языку и обществознанию, — и теперь ждала результатов. Надеялась поступить на бюджетную форму обучения, потому что знала, что родители не смогут оплачивать мою учебу. Точно не помню, сколько пришлось ждать — кажется, от нескольких недель и до полутора месяцев.

И вот в один поздний вечер подходит ко мне папа и говорит: «Имей в виду, если не поступишь на бесплатное, пойдешь работать. Никто за тебя платить не будет». Я ответила: «Я знаю». Но он не умолкал и повторял одно и то же, пока не довел меня до слез.

Было так больно и обидно. За что все это? Почему другие мои подруги спокойно воспринимают: поступлю не на бесплатное — родители заплатят? А мне приходится страдать, переживать? Все школьные годы я училась на отлично, заканчивала с грамотами. Летом, пока все отдыхали, я читала литературу, занималась, решала задачи. В то время мои братья беззаботно били баклуши — прогуливали школу, курили, поздно приходили домой, попадали в милицию… Я же была как ботаник: должна была быть дома к девяти вечера!

Какой смысл меня сейчас так изводить, когда я уже все, что могла и хотела, сделала? Разве это не вампиризм — вытягивать из человека все душевные силы, пока он не разломается?