Бесплатный фрагмент - Без лица: Другие

Глава 1. Нарушая правила

Саша ввинтилась в автобус, когда он уже тронулся с места. Пассажиры спрессовались так плотно, что пробиться дальше нижней ступеньки не представлялось возможным. Кто-то немедленно наступил ей на ногу. «Кедам конец», — решила она. Обувь уже пережила два сезона и вступила в пору зрелости, которая грозилась окончиться прямо здесь и сейчас. Каждый предмет гардероба представлял для нее большую ценность, ведь обновить его удавалось нечасто. Одежда других пассажиров тоже дышала на ладан: застиранные до потери цвета футболки, штопаные под мышками свитеры…

Саша обвела глазами угрюмые, заспанные лица пассажиров, которые старались не смотреть друг на друга. Близкого контакта хватало и без этого: например, сейчас кто-то уперся острым уголком чемоданчика ей прямо под ребра — настоящая пытка, которой не избежать, как ни меняй позу. Правда, все же был один верный способ: погрузиться в мысли так глубоко, как только возможно. Отрешиться. В таком состоянии Саша всегда возвращалась к предмету преступного интереса — Безликим.

«Кто они такие? На самом деле кто… предатели? Чушь какая. Мутация?» — Саша вновь и вновь перебирала в уме скудные сведения о Безликих, о ком и говорить-то вслух нежелательно. Даже дома! Там дело было не в милиции и не в общественном порицании, а в маме, которая просто-напросто в Безликих не верила. Вот, к примеру, вчера за ужином Саша заметила:

— Мам, знаешь, что сегодня было на лекции по социальной стратификации? Преподаватель сказал, что из-за Безликих всю социологию придется переписывать заново.

— Доча, я же просила тебя, — мама прекратила есть овощной суп и строго глянула прямо на Сашу. — Нет никаких Безликих, не называй их так! И ничего не надо переписывать, — сбилась она, а потом, к Сашиному возмущению, просто отмахнулась рукой. — Подумаешь, и раньше люди рождались с шестью пальцами, или вообще без рук и ног…

— Мам, но это совсем другое, — возмутилась Саша, пытаясь безуспешно поймать мамин взгляд, уже ставший снова рассеянным, тусклым. — Не врождённое же… Это, типа, мгновенное превращение. Неужели тебе не интересно, как? — горячилась Саша, — Вот как? Это же… фантастика.

— Да-да фантастика. Бредни, в общем, — скучным голосом отозвалась мама, аккуратно поднося ко рту ложку с жидким постным бульоном. — Коронавирус пережили, и это переживём. Главное, чтобы эти сети радиоактивные больше не запускали.

— Мам, это не радиоактивные сети, а обычная связь, называется «шесть джи». Никакого эффекта она на людей не оказывала.

— А ты откуда знаешь? Самая умная? Может, умнее нашего Лидера? — мама вновь пришла в раздражение и резко вскочила, почти швырнув тарелку в раковину. Саша почти виновато посмотрела на «мамин иконостас» — портрет грузного пожилого мужчины в обрамлении из бумажных иконок, пришпиленные к обоям булавками. А потом, покраснев от страха, показала ему язык.

На повороте автобус накренило, и чей-то жесткий чемоданчик ударил Сашу под дых, что тут же вернуло ее в день сегодняшний. Она скривилась и повернулась чуть-чуть вокруг своей оси, оказавшись лицом к запотевшему окну. Мимо проплывал забор, за которым кипела стройка. Ограда множила изображение Лидера — усатого, с глазами навыкате под густыми бровями. «Солидного», как говорила мама. Саша насчитала на длинном заборе целях тридцать три Лидера, а потом автобус остановился — и выпустил наружу большую часть пассажиров. Они устремились к спуску в метро, а Саша с огромным удовольствием села на освободившееся сидение.

«Нужен клей, — подумала она, осмотрев кеды. Из сегодняшней схватки они вышли с ощутимыми потерями: отвалился край подошвы. — Где взять его только?… На нашей улице нет. Пройтись, что ли, после универа, поискать в центре… Футболку хорошо не испачкали, как вчера».

Прилично выглядеть было все труднее. Хорошо, что дома стоял целый ящик белых футболок — мама купила оптом пять лет назад, в самый разгар Антропокризиса. Сейчас Саша рисовала на них остатками старых красок, бережно хранимых с прошлой жизни. Благо, был талант, и даже несколько классов художественной школы, которую она успела почти забыть; но набитая рука осталась. Эти странные, неповторимые дизайны помогали не выглядеть совсем уж скучно в одном из лучших вузов страны, где столько ярких ребят. Взять хоть Леденичева…

Щеки и кончики ушей у Саши окрасились нежным розоватым цветом, так что она даже стала похожа на собственный рисунок: красный маленький человек в окружении таких же, но серых. Надпись на футболке гласила «Why me?». От этого принта веяло опасным индивидуализмом, но в КГУ и не так ходили.

Саша достала старенький, много раз чиненный смартфон, чтобы проверить время. Не опаздывает ли она на пары? Нет, в запасе еще двадцать минут. Это хорошо. «Когда-то я могла в любое время выйти в интернет с этого телефона», — грустно подумала она, убирая гаджет в сумку. Интернет был дома — слабенький, медленный, и выдавал сайты по разрешенному списку.

— «Университетская», — возвестил динамик, и Саша поспешно встала: чуть не проморгала остановку, задумавшись. Она так торопилась выбраться из автобуса, что зацепилась матерчатой сумкой за неведомо для каких нужд прикрученный сбоку от сходней болт. Рванулась — и сразу же услышала неприятный треск ткани.

— Погоди ты! — остановил Сашу грубый оклик. Ловкие пальцы освободили сумку от коварного захвата. Саша обернулась, подняла глаза и поймала широкую улыбку на худом, загорелом лице. Парень придвинулся вплотную и глазами указал на улицу, намекая, что тоже спешит выйти из автобуса. Саша действительно неловко застыла, разглядывая незнакомца — одетого во что-то неопрятное и мешковатое, худого, коротко стриженого. Она тут же смутилась и быстро сошла со ступенек автобуса. Не оглядываясь, Саша зашагала вверх по улице, выходящей прямо к Универу.

— Подожди! — вновь раздался негромкий оклик. Саша не стала оборачиваться: ее учили не вступать в разговоры с незнакомыми людьми без крайней нужды. Однако незваный попутчик проявил настойчивость, и вскоре уже шагал рядом. Скосив глаза, она заметила, что парень засунул руки в карманы не по размеру широких штанов.

— Торопишься на пары? — приветливо спросил незнакомец. — Я Колян. Николай, — быстро исправился он.

— Александра, — поколебавшись, ответила Саша, чей опыт общения с парнями тет-а-тет лишь немного превышал нулевой.

— Красивое имя, — похвалил «Колян» и замолчал. Видимо, запас фраз для светских бесед у него закончился. Саше вновь стало неловко: ну что она отмалчивается, как дикая? Одногруппники вели себя гораздо свободнее. Вновь искоса взглянув на Николая и отметив, что он довольно симпатичный, Саша набралась смелости для дальнейшего разговора.

— А ты тоже учишься? — и прикусила язык. У парня не было с собой ни сумки, ни учебников. Да и в таком виде он вряд ли появился бы в аудитории.

— Я работаю тут недалеко, в магазине. Грузчиком. — Саше показалось, что последнее он произнес нарочито грубо, с вызовом. «Такой молодой, и уже таскает тяжёлые ящики?» — спросила себя Саша, но вслух задавать бестактный вопрос, конечно же, не стала.

— А я учусь на социолога, — она поспешила сменить тему. — Мама говорит, что я вряд ли вообще найду работу с такой специальностью. И лучше бы мне пойти в медколледж на медсестру, пока не поздно.

— А ты всегда слушаешь маму? — насмешливо спросил Николай.

Саша смешалась, а потом рассердилась. Подначка показалась ей детской. «Что взять с грузчика?» — мелькнула снобистская мысль. Она сверкнула глазами на шутника, который глядел в ответ с развязным добродушием. Саша невольно заметила, что радужка у него очень светлая — не разобрать, какого оттенка. «Странные глаза для брюнета. И этот видок… Да ну его! Ещё увидят вместе», — подумала Саша, ускоряя шаг. До корпуса КГУ было рукой подать.

Какая-то несуразность в окружающем пространстве привлекла ее взгляд. Саша оглядела небольшую университетскую площадь и заметила, что у статуи Ленина в самом ее центре лицо заляпано коричневой субстанцией. На пьедестале красной краской неведомый вандал криво намалевал фразу «Мочи мутантов-предателей!». Должно быть, кто-то сильно постарался с этой «акцией» незадолго до рассвета. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить», — вспомнила Саша подходящую фразу. Она была кстати, потому что бронзовый памятник чудом уцелел во время вооруженных беспорядков первых лет Антропокризиса. А вот истфаку не повезло — вон, стоит одинокий и страшный, зияет горелыми провалами окон.

Саша ворвалась в лекционную аудиторию последней и поспешила занять свободное место. Только устроившись и достав тетрадь, она поняла, с кем рядом ей довелось сесть на этот раз. Дима Леденичев — потомственный интеллигент и сын главного эпидемиолога Казани. Все удивлялись, что он не продолжил семейную традицию, отказался от хлебной профессии и поступил на социологию. А сам Дима еще на первом курсе, во время открытого общения потока с преподавателем, сказал: «Я хочу написать социологию Безликих». Когда его спросили, как он собрался изучать то, что почти никто толком не видел, самоуверенный парень ответил: «Их уже пять процентов от всего населения. Вы не знали?». Первокурсника одернули, но это мало охладило его пыл. После он не раз открыто вступал в споры с лекторами.

Возле Леденичева образовалась «зона отчуждения» — свободное пространство, куда как раз и сумела пристроиться Саша. Никто не хотел сидеть рядом с выскочкой на лекции, которую ведет замдекана, чтобы случайно не обратить внимание строгого преподавателя на себя. А вот пообщаться с красивым харизматичным парнем в перерывах между парами или после учебы — завсегда пожалуйста. Саша иногда с завистью смотрела на то, как кучкуются одногруппники вокруг Леденичева, как хохочут все вместе над очень смешными, должно быть, шутками. Размышления прервал звонкий голос замдекана.

— Здравствуйте! Я жду тишины, и начинаем. Каковы основные четыре принципа научного исследования? Во-первых, это цель…

Саша заскрипела шариковой ручкой. Строчки выходили неровными, слова приходилось сокращать до нескольких букв. Она боялась пропустить что-то из лекции, ведь учебников в библиотеке попросту не хватало — а потому не сразу поняла, что с ней говорит Леденичев.

— Меня тоже интересует этот вопрос.

Саша удивленно посмотрела на однокурсника. Тот кивком головы указал на футболку с одиноким красным человечком в окружении черных фигур и надписью «Why me?».

— Думаешь, они превращаются по какому-то признаку или рандомно? Я имею в виду, в случайном порядке. Становятся Безликими.

Саша инстинктивно оглянулась по сторонам: не услышат ли? Уши запылали от волнения.

— Я даже ни одного из них не видела, — наконец, тихо ответила она.

— А я видел. Двоих.

Саша затаила дыхание. Вот это да! Настоящий свидетель появления Безликих.

— Ну и… как?

— Выдержал только одну секунду. — парень немного помолчал, с интересом разглядывая Сашу и смущая ее все больше. — А потом меня стошнило, — вдруг добавил он, и магия рассеялась. — Только не говори никому! Это повредит моей репутации.

Леденичев подмигнул ей и уткнулся в тетрадь. И без того пунцовая Саша посмотрела на замдекана и поймала недовольный взгляд, отчего пульс зачастил барабанной дробью. До конца лекции она вынужденно игнорировала Леденичева, хотя он пытался заговорить; и это было досадно, но даже приятно. Саша с некоторым удивлением обнаружила в себе то, что опознала как тщеславие.

Стоило замдекана объявить конец «пары», как Саша тотчас вскочила с места, которое жгло последние полчаса. Она сама не понимала, почему так хочется поскорее уйти, лишь бы не встречаться вновь с глазами, полуприкрытыми тяжёлыми веками.

— Пока, Александра, — бросил Леденичев небрежным тоном, как будто они были давними друзьями. Саша кивнула в ответ и на ватных ногах двинулась прочь из аудитории. В коридоре она не сразу сообразила, что идёт не в ту сторону. Пришлось зайти в туалет и поплескать воды на лицо, чтобы вновь собраться с мыслями.

На следующих двух парах Леденичев сидел в другом конце аудитории, и Саша этому порадовалась. Она почти полностью успокоилась и вспомнила о планах: сходить после пар в центральный универмаг №1, поискать клей, а может и расспросить о ценах в будке сапожника.

Полуденный воздух на крыльце учебного корпуса показался ей свежим и вкусным, как ледяное фруктовое мороженое — в последний раз она ела такое примерно год назад. День был каким-то искристым, многообещающим, и даже статуя вождя революции сверкала, как новенькая — видимо, успели отмыть. Саша срезала путь с университетского холма до центральной улицы между остовами обгорелых домов — пожары не пощадили историческую деревянную застройку — и попала прямо к универмагу №1. Он, как обычно, блестел зеркальными витринами, но Саша не стала себя в них разглядывать. Внешность как внешность, ничего особенного: худая, футболка почти висит, джинсы как джинсы, волосы длинные, светлые — но сейчас все равно в обычном пучке. Лицо наивное. «Дурацкое лицо, глупое, лупоглазое», — Саша привычно поругала себя, все же не удержавшись от краткого самосозерцания.

В этот самый момент дверь распахнулась и выпустила наружу смутно знакомого парня. Саша не сразу узнала его из-за перемены в одежде. «Это что ж, рубашка?» — про себя удивилась она, скользнув глазами ниже — на мятые, но все же довольно приличные брюки.

«Колян» тоже замер, явно не ожидая вновь встретить Сашу вот так, в дверях. Впрочем, он тут же ухмыльнулся, скривив рот набок. «Как будто специально, играет что ли?» — подумалось вдруг, но парень быстро прервал размышления:

— Ба! Меня искала? А я как раз работал закончил и вот, переоделся! — он театрально обернулся вокруг своей оси, нелепо хохотнув, и Саша не удержалась — улыбнулась.

— Понятия не имела, что ты тут работаешь.

— Да? А я ведь утром специально сказал… — Николай сделал вид, что огорчился: брови его стали домиком, а глаза жалобными. Тогда-то и стало понятно, что за цвет: светло-голубой. Саша смотрела на эту пантомиму со смесью раздражения и симпатии, потом махнула рукой.

— Ну раз работаешь, то скажи: клей для обуви есть?

— Сейчас узнаю, а ты стой тут. Все равно сейчас учёт, никого не обслуживают.

Он скрылся внутри, оставив Сашу на тротуаре, но быстро вернулся со свертком в руках.

— Клея нет! — торжественно объявил Николай. — А у меня тут… подарок, — и он протянул картонный конверт с прозрачным окошком. Нейлоновые колготки… Саша отшатнулась, чувствуя тягостный стыд. Что делать? Отказаться? Обидится. Взять? Может выглядеть двусмысленно, словно она приняла неловкие ухаживания. Между тем молчание становилось все более обременительным, а возле двери в универмаг остановились люди.

Саша, ругая Николая за эту неудобную сцену, поманила его рукой и сама пошла вверх по улице, пока он не догнал, тоже смущённый и молчаливый.

— Спасибо, — нехотя протянула она руку и положила чёртовы колготки в сумку. Этот обычный сентябрьский день оказался богат на странные неожиданности. Саша проголодалась, и надо было ей попрощаться сейчас и прыгнуть в автобус; но нельзя же вот так резко остановиться посреди улицы, когда они, не сговариваясь, вроде как отправились вместе гулять? Сейчас, с этой глупой упаковкой колготок в сумке, сделать это было бы в Сашиных глазах довольно невежливо. Она раздумывала, как бы прервать затянувшееся молчание, когда попутчик вдруг принялся весело болтать:

— Сегодня такой тип в магазин приходил на работу устраиваться, видела бы ты его! Рубашечка, галстук, жилеточка. Я все ждал, когда он часы такие старинные на цепочке из кармана достанет. Интеллигент, — Николай как-то натужно хохотнул, и Саша поморщилась. Ее пропавший без вести отец тоже был «интеллигентом».

— …сказал, что раньше работал в книжном, но книжный почти весь сгорел, а что осталось — никто не покупает. Его спрашивают — что умеешь? А он: консультировать, советовать, — последние слова были произнесены с противной пародийной интонацией, от которой Саше расхотелось идти дальше. — Короче, взяли его полы мыть пока. Но чуйка говорит, что не справится, — добавил Николай, уже оборачиваясь к замершей Саше.

— Почему не справится? — раздражённо спросила она, в упор глядя на ставшего вдруг таким неприятным парня — с его небрежными словами, вызывающей усмешкой, кулаками в оттопыренных карманах мятых брюк.

— Да такие вечно скорбят и ноют по старым временам. А чего жаловаться? Меня, например, все устраивает, — Николай пожал плечами, и жест показался Саше похожим на клоунскую ужимку.

— Тебе нравится, как мы живем? — вырвалось у нее.

Вопрос был недопустимым. Неправильным. Но она так живо представила себе растерянного, похудевшего, печального «лишнего человека» при галстуке и со сломанной шваброй, что не смогла сдержаться. Саша смотрела в лицо Николая, а он — на нее: в упор, не отводя странных светлых глаз, которые утром показались лучистыми, а сейчас — холодными, рыбьими.

— Да, нравится, — медленно проговорил он. — Я из детдома. Ничего хорошего я в жизни не видел. Всегда думал, что жизнь вокруг неправильная.

Саша опустила глаза. Детдом… Она тут же остыла. У нее-то как раз раньше все было правильно: папа, «английская» школа, контактный зоопарк, походы в театр — вот этот самый, до которого сейчас рукой подать. Вновь посмотрев на парня уже без прежнего раздражения, Саша заметила мягкий взгляд и странную полуулыбку. Выражение тут же исчезло.

— К нам приходили из разных благотворительных организаций, — продолжил Николай чуть менее противным, но все-таки издевательским тоном. — Книжки дарили… я потом их на барахолке выгодно толкнул, были как новенькие. В общем, красивые люди говорили, что главное предназначение человека — помогать другим. И что я обязательно попаду в хорошую семью. Но меня не взяли, забирали в основном маленьких кудрявеньких девочек. В общем-то, это правильно. Им было нужнее… А пошли на площади посидим? Там красиво.

Николай махнул в сторону площади Единения. Саша оторопела молчала, не понимая, куда их завело это неожиданное откровение.

— Так почему тебя все это устраивает? — почти прошептала она, и на улице, полной обычного дневного шума — автомобильных сигналов, стука колес по выщербленному асфальту и лёгкого городского гомона — ее нельзя было услышать, но Николай все же ответил.

— Тогда было два мира — мой и мир, откуда приходили ангелы. А сейчас мир один. Единый.

Саша проглотила это объяснение, застрявшее в горле комком, и просто кивнула. Она сделала шаг, другой и заставила себя поравняться с Николаем, чтобы идти дальше. «Каждый человек имеет право на свое мнение, папа всегда так говорил», — подумала она, испытав и знакомую горечь, и облегчение.

Они обогнули Театр оперы и балета, за которым открылась пресловутая площадь Единения: место торжественных митингов и студенческих линеек, а также новенькой, сверкающей статуей Лидера посередине. На противоположной стороне открытое пространство заканчивалось монументальным зданием областного правительства.

И Саша, и Николай замерли на месте. Там, поодаль, явно происходило что-то необычное — синие огни «мигалок» на припаркованных машинах тревожно сверкали, соперничая с солнечными бликами. Раздавался отдаленный шум криков и команд, проговариваемых в мегафон. На крыльце соседнего здания — авиационного института — стояла целая толпа, но на площадь никто не спускался.

— Бежим быстрей, посмотрим, пока все не перекрыли! — с азартом предложил Николай и, взяв Сашу за руку, припустил к институту. Когда кеды ступили на брусчатку, она подумала, что совершает ошибку: нужно бежать в противоположную сторону. Но было уже поздно. Словно космическая черная дыра, их с неудержимой силой влекло к себе событие. Когда происходит событие, о последствиях не думаешь, особенно если тебе девятнадцать лет. Скоро и они стояли у крыльца института, метрах в пятидесяти от здания правительства. Саша разглядела людей в одинаковых серых костюмах, милиционеров в форме — все они смотрели на крышу, венчавшую зеркальный фасад. Там точно метался человек, то подходя к краю, то пропадая из глаз.

Николай замер, все так же напряжённо сжимая Сашину руку, отчего ее только сильнее мучило чувство опасности. Живот крутило в спазмах, солнце начало слепить глаза. Сверху, с крыльца, доносились обрывки фраз:

— Самоубийца…

— Смотри, прыгнуть хочет…

— …может, он из этих? Из предателей…

«Предатели, потерявшие лица». Саша вдруг ясно вспомнила слова Леденичева про то, что Безликих уже пять процентов, и будет ещё больше. «Здесь больше ста человек… Статистика… Кто-то из всех этих людей тоже может обратиться. А может даже, в любую секунду», — приносилось в голове.

Тут Николай двинулся дальше, навстречу столпотворению из машин, мигалок, людей в форме. «Почему он тащит меня туда, где полно службистов?» — подумала она и начала вырывать руку из неприятно цепкой хватки. В этот миг произошло сразу несколько вещей.

Человек на крыше неразборчиво закричал, но до собравшихся внизу донесся лишь слабый отзвук. Он начал перелезать перед парапет. Люди в серых костюмах, до этого уверенно говорившие в рации, засуетились. Двое бросились внутрь здания, другие — к автомобилям, третий схватил громкоговоритель.

Человек прыгнул. Саша, охваченная ужасом, переставляла ноги, не понимая, что и зачем делает. Тошнотворный звук удара тела о плитку набатом ударил по ушам, докатился до сердца, заставил его болезненно сжаться. Сзади надрывно закричали, в голове противно загудело. Зрение вдруг стало тоннельным, будто кто-то услужливо подставил к Сашиным глазам подзорную трубу. Изломанное, окровавленное тело лежало на спине. А лицо самоубийцы шевелилось. Кроваво-красные, жуткие завитки провернутой плоти маятно двигались по спирали и обратно.

В эти несколько секунд замерли все: и милиционеры, и люди в серых костюмах, и глазеющие с крыльца студенты, и несколько случайных прохожих на углу с боковой улицей. Ещё мгновение — и разом все завертелось и задвигалось, послышалось в мегафон «Внимание!» — и что-то ещё, про «всем разойтись».

В эти секунды, пока тело еще не скрылось за спинами людей в погонах, Сашины глаза уловили перемену. Лицо самоубийцы задрожало и разгладилось. Прыгал с крыши Безликий. Но сейчас на асфальте лежал мертвый — но обычный человек.

— Секретарь правительства стал предателем! — успела услышать она в тот момент, когда ее повалили на землю.

Глава 2. Далекие близкие

Саша пришла в себя резко: просто открыла глаза, и в фокусе оказалось худое лицо Николая с черной щетиной, которая сразу прибавила ему лет десять. Некоторое время они рассматривали друг друга. Мысли у Саши ворочались в голове тяжело, медленно — в основном в направлении того, сколько же прошло времени. Почему-то это казалось ей важнее вопроса «где?». Мама будет волноваться…

— Который час? — прохрипела, и голова тут же взорвалась приступом боли.

— Тихо, тихо. Ты потеряла сознание.

Саша закрыла глаза. Пахло кислым — скорее всего, потом и затхлым воздухом казенного помещения. Снизу тянуло холодом, и стало понятно, что она лежит на полу, а голова — на жестких, но теплых коленях Николая. Рядом тихо шептались, но Саша не стала напрягать слух: от этого начинало ломить в висках.

— Слушай меня внимательно, — Николай наклонился к самому уху. — Мы в изоляторе недалеко от площади. Всех свидетелей замели.

Саша разом вспомнила событие: человека… то есть Безликого на крыше. Да, кто-то с очень важной должностью… забыла, какой. Он, стало быть, превратился, спрятался на крыше, а потом решил броситься вниз, когда его окружили. «Интересно, что бы с ним сделали? Объявили предателем, конечно, но потом? Папа говорил, что есть жуткие лагеря… Но его лицо? После смерти», — мысли-глыбы стали ворочаться быстрее, и Саша хотела додумать их, несмотря на боль. Это было важно, это сулило ответы.

— Ты видел его? Уже после смерти.

— Тшш… — перебил Николай. — Ничего не говори, а то услышат. Я уже все им рассказал: что это я тянул тебя пройти мимо, что по неграмотности своей не понял, что происходит. Что ты не хотела и уговаривала вернуться. Мы думаем, что это был предатель, которого выявили в правительстве, — говорил он, а Саша молча внимала. — Враг не хотел сдаваться и боялся допроса, вот и сиганул с крыши, чтобы не выдавать подельников.

— Аля! — раздался вдруг громкий родной голос. Саша повернула голову на звук. В решетку вцепились длинные музыкальные пальцы, а выше показалось бледное мамино лицо. Волосы торчали в разные стороны, взгляд выдавал сильный шок и напряжение.

— Что же ты, доча! Вставай, тебя отпускают. Едем домой.

И мама заплакала. Навзрыд, не сдерживаясь. Это вывело Сашу из оцепенения, она будто очнулась. Тело ныло и болело, но гораздо хуже было слышать мамин плач. Саша начала резко подниматься, пошатнулась от слабости, но Николай поддержал.

— Александра Колина, на выход, — отчеканил мужчина в форме и открыл дверь изолятора. Взгляд близко посаженных глаз буравил Сашу. Она вздрогнула и подалась к двери, а когда та открылась, бросилась в материнские объятия.

— Идем, идём, — бормотала мама, обнимая дочь за плечи. Сашину переносицу тоже жгли сдерживаемые до поры до времени слезы. Она с облегчением дала себя увлечь. Мама нашла, мама спасла… Мама — самый близкий человек на свете. «Больше не буду над ней смеяться», — в искреннем порыве пообещала себе Саша. Она уже было дошла до конца коридора, но вдруг вспомнила, что забыла попрощаться. Обернувшись, она сделала слабое движение рукой. Николай смотрел на нее сквозь решетку изолятора. Грязная рубаха, тень щетины на щеках, набрякшие веки — вылитый бродяга.

— Кто это? — требовательно спросила мама.

— Я потом расскажу, мам… пожалуйста, идём!

Хлынули слезы. Расторможенная психика наконец запустила самый банальный, но действенный механизм избавления от стресса.

Снаружи уже было темно, сыро и почти не горели фонари.

— Быстрей, быстрей, бежим доча, сейчас одиннадцать, последний транспорт из центра! — мама цепко схватила Сашу за руку и подтолкнула вперед. — Потом отдохнем!

Пятиминутный забег до остановки на дрожащих ногах проделали в тишине, и чудом успели на пустой трамвай, идущий в депо. Саша уснула на родительском плече так крепко, что не сразу очнулась от тряски за плечо. Она почти не помнила, как еще две остановки пришлось идти пешком, вздрагивая от каждой тени прохожего, бредущего в полуночной темноте. Мама прижимала к себе Сашину сумку и ежесекундно оглядывалась по сторонам, заражая своей тревогой.

Дом встретил продрогшее тело теплом и уютом. Мама принялась кормить Сашу с ложки овощным супом, и та покорно открывала рот, а потом позволила уложить себя в постель и надежно спеленать объятиями. «Хорошо быть маленькой», — мелькнула последняя мысль перед тем, как навалилась абсолютная чернота.

…Утром Саша с непривычной для себя неохотой отправилась на учебу. Ей хотелось остаться дома и лежать целый день, читая книгу. Тесный контакт с чужими телами в битком забитом автобусе вызывал отвращение, и она сжималась, горбилась, выставляла перед собой руки, лишь бы избежать навязанной близости. Увидев мужчину с марлевой повязкой на щеке, слегка пропитанной кровью, она почувствовала, как ее окатил холодный пот. Вновь и вновь вспоминалось лицо человека, лежащего на асфальте в изломанной позе. Саша не смогла бы описать его — но лицо просто было.

Тревога и недосып не позволили радоваться теплому солнечному утру, пока Саша поднималась к Универу, а потом — по старинной лестнице на третий этаж в лекционный зал. Снова она опоздала, и как вчера, места остались только на «на галерке». Леденичев, сидевший на последнем ряду в абсолютном одиночестве, почти не вызвал удивления. Саша просто села рядом и сухо кивнула, получив в ответ улыбку. И не стала врать себе, что это ей совсем не понравилось.

Стоило ей раскрыть тетрадь, как на чистый лист упал свернутый клочок бумаги. Саша, конечно, развернула его — да кто бы удержался?

«Слышала про площадь разъединения?» — гласила записка. Саша замерла. Говорить или нет? Желание разделить с кем-то понимающим раздирающий душу секрет перевесило привычный, подспудный страх демонстративного нарушения Догматов. С тем, кто поймет, не осудит. С тем, кто привык задавать самому себе те же вопросы, что волновали Сашу. Она решилась и написала внизу ответ: «Я там была и все видела». Сложив послание, переправила его назад тем же нехитрым способом.

Дима Леденичев прочел записку и уставился на Сашу. Глаза его, обычно прикрытые широкими верхними веками, отчего взгляд становился ленивым и аристократичным, широко распахнулись. Он тут же застрочил снова.

«Не убегай после пар, встретимся внизу». И смешная рожица, чей рот был похож на букву О. Саша едва заметно кивнула и обратила все внимание на лектора. Она не тешила себя мыслью, что самый красивый парень факультета всерьез обратил на нее внимание: скорее всего, все дело в обычном любопытстве. Это чувство она хорошо понимала и охотно разделяла.

После занятий Саша вышла на крыльцо учебного корпуса и поискала взглядом Леденичева. Нашелся тот быстро: светлая макушка возвышалась на полголовы выше большинства студентов. Он стоял, прислонившись к каменному ограждению университетского дворика, в ушах — настоящие наушники. Сашины сломались еще пару лет назад, но она все еще хранила их среди прочих артефактов прошлого, где все было хорошо, а главное — был папа. Она вытерла о джинсы вспотевшие ладони и пошла вперед, стараясь не думать, как выглядит в глазах однокурсников.

Леденичев увидел ее и поднял руку в царственном жесте. «Ну и позер. Прямо Цезарь. А ты и разволновалась», — подумала Саша, чувствуя стыд за свои реакции, но ничего с этим не смогла поделать. Она уже хотела выдать заготовленную фразу, звучащую вполне академически: «давай обсудим и сопоставим теории». Но парень без слов протянул ей один наушник — и Саша с облегчением вложила в ухо черную каплю.

Наедине с вечностью будь собой

Распоряжайся собственной судьбой…

— Это… — Саша резко вынула гарнитуру и огляделась. Песню она смутно припоминала. Правда, имя исполнителя начисто выветрилось — точно кто-то из прежней эпохи. Да и какая разница? Все, что старое, то под запретом.

— Ну да, старье, — тихо сказал Дима и аккуратно, но настойчиво вернул наушник на место. Прикосновение ударило тонкой иглой электричества, заставив Сашу дернуться и неловко улыбнуться. Музыка синхронно бежала по проводам, создавая сообщнические узы, бередила и требовала отдачи, участия. Глаза закрылись сами собой.

Выйди из строя, построй свой рай

У тебя свой путь, ты — самурай

В толпе нет правды, только шаблон

Шаблонная жизнь похожа на сон.

Живи наяву

Люби наяву

Проснись. Проснись.

Поток «запрещенки» захватил Сашу, накрыл горькой волной. Может, хорошо, что такую музыку запретили? Что толку грустить и вспоминать прошлое. Его нет. Как нет и папы. Сгинул в кровавом хаосе, который разразился с появлением Безликих. Возможно, прав Николай, а Саша с ее потугами осознать и поставить под сомнение нынешнее положение вещей — просто бесполезный социальный элемент, подлежащий Коррекции?

Было странно думать о Николае, стоя рядом с Леденичевым. Но что поделать, если вчерашний инцидент не шел из головы?

«Николай. Он что-то знает. Ведет себя очень странно. Эти инструкции в изоляторе… Постоянно перевоплощается, как будто актер. Нужно найти, расспросить. Но как же Дима? Уйти мне сейчас?».

Песня закончилось, и вместе с ней оборвалась цепочка Сашиных мыслей. А может, ее прервал заинтересованный взгляд карих глаз, просивших не уходить. Щекам стало горячо, а руки вдруг стали совсем лишними, суетливыми — мяли ремешок сумки, заводили прядь за ухо. Наконец, она сообразила вернуть наушник и откашлялась, собираясь попрощаться. Ведь вчера она клятвенно пообещала маме больше не ввязываться ни в какие сомнительные ситуации и следить за своими действиями, чтобы, не дай бог, не нарушить Догматы. Если это случится, могут лишить продуктовых кодов. А они и так ели сплошной овощной суп… Привилегированному Леденичеву это не понять.

— Поговорим за «Униксом»? — произнес он и, не дожидаясь ответа, взял Сашу за руку и повел за собой. Она не посмела отнять ладонь. Да и не хотела этого, если уж честно. Это прикосновение было чем-то новым в Сашиной жизни. А жить ей хотелось — как и испытывать новый опыт и новые чувства.

Когда они подошли к основательно обгоревшему, закрытому на вечный ремонт концертному залу, то Леденичев ловко и быстро отогнул край большого транспаранта с Первым Догматом («Очищение общества в наших руках»), который прикрывал развалины. Внутри, на обломках каменных плит, Саша нашла себе местечко, подложила под попу тщательно выстиранный носовой платок, а когда парень улыбнулся, невольно смутилась.

— Итак, ты видела, как первый заместитель главы областного правительства спрыгнул с крыши, — взял он с места в карьер. Саша подумала, что так, должно быть, выглядел бы допрос в полиции, который она фактически проспала. Разве что говорил Леденичев гораздо мягче. А еще их тела соприкасалась локтями и коленями, рождая в точках контакта колючее тепло — общее для двоих.

— Да, — с неохотой подтвердила Саша. Несмотря на свое желание излить душу, она с трудом возвращалась во вчерашний день.

— А новости видела?

— Нет, — вновь прозвучал односложный ответ. Вздохнув, она принялась рассказывать, что потеряла сознание возле тела, а после несколько часов провела в милиции. Поведала, что забрала ее мама уже поздно вечером, и они едва успели на последний трамвай.

— Я слышал новостной выпуск. По официальной версии, он оказался предателем.

— А разве бывают неофициальные версии? — вырвалось у Саши.

— Конечно, бывают, — усмехнулся Леденичев. — Я часто слышу их в собственном доме. — он посмотрел остро, требовательно. Саша поняла, что это тест на доверие, и понимающе кивнула.

— Конечно, это был Безликий, — продолжил он. — Ты ведь что-то успела увидеть, так?

— Кажется. Я не уверена. Все это слишком нереально… Почему они скрывают? Почему говорят «предатель»?

— Потому что считается, что Безликие — это зараза, с которой наше единое общество уже справилось. Но это не так, ты сама видела. Новые Безликие появляются все время, просто их быстро изолируют.

Саша поежилась. Изоляция… Коррекция. Страшные «квадратные» слова.

— Любой может стать Безликим… — прошептала она. — Никто не застрахован. Ты, я. Или… Лидер.

Слова были кощунственными. Саша нарушила обещание, данное маме. Ей было страшно, но Леденичев смотрел восхищенно, согласно кивая, а потом обнял за плечи и тихо сказал:

— Не бойся. Со мной ты можешь говорить открыто. Иначе можно и с ума сойти, если ни с кем ничего не обсуждать, правда?

— Правда, — согласилась Саша и повернулась к Леденичеву. Ей хотелось удостовериться в искренности произнесенных слов. Внутри нарастал страх, но помимо этого неприятного чувства было и еще что-то. Маятное, тягучее… В барабанных перепонках ритмично отдавался частый стук. Саша поняла, что слышит собственный пульс.

Леденичев качнулся навстречу и нашел ее губы. Так, среди обломков бетона и острого запаха гари, случился первый в Сашиной жизни поцелуй. Не детский — короткий, мокрый и немного противный из-за вкуса чужой слюны — а взрослый, чувственный и приятный, с языком.

Это было падение. Саша вела себя очень плохо, совсем не так, как обещала маме. Она целовалась с парнем греховным образом, да еще после слов о том, что Лидер может в любой момент стать Безликим. Наверно, так чувствует себя тот, кто продает душу дьяволу в обмен на богатство, славу и поклонение. И, как будто этого было мало, ее поразили тихие слова:

— Ты мне очень нравишься.

Мир вдруг показался Саше невыносимым, но вовсе не в горестном смысле. Ответить она не смогла — вместо этого спрятала лицо на груди Леденичева. От рубашки с коротким рукавом пахло стиральным порошком. Запах был очень приятным. Он разительно отличался от спертого духа, с которым Саша была вынуждена мириться во время ежедневных поездок на автобусе. Почти такой же вкусный и едва уловимый, как аромат давно пустующего бутылька от папиного одеколона.

…Сидя спустя полчаса в автобусе, Саша думала о родителях Леденичева. Наверняка оба живы, а еще достаточно свободны в своих мыслях. Как, должно быть, здорово быть настоящей семьей, где каждый понимает другого. Можно без опаски обсуждать разные идеи, делиться соображениями, выдвигать версии. А еще слушать старую музыку — ведь знают же папа и мама Дмитрия об увлечении сына? Не могут не знать, и притом не боятся. Вот что значит высокое положение!

По пути от остановки до дома она несколько раз украдкой трогала губы и старалась не улыбаться, чтобы не притягивать чужое липкое внимание. Саша несла в себе тайну, уже второй опасный секрет за такое короткое время. «Я как спецагент, — текли легкомысленные думы, — за два дня я стала свидетельницей самоубийства, действительно видела Безликого, вела предательские разговоры. Вступила в отношения». Что это именно отношения, Саша не сомневалась. «Поцелуй — ерунда, — так думала она, обманывая саму себя. — Главное, я нашла единомышленника».

Саша рассеянным, расфокусированным взглядом смотрела в створки лифта. Когда те открылись, вошла и машинально ткнула прожженную кнопку с цифрой шесть. Сквозь обугленную дыру на нее уставился красный глазок уцелевшей лампочки. На стенке кабины кто-то намалевал человека с гипертрофированными гениталиями. Лицо было замазано черным, и Саша невольно очнулась от странного состояния и несколько раз глубоко вздохнула. Перед мамой лучше выглядеть спокойной и рассудительной. Дверь она открыла своими ключами, разулась и уж было собралась крикнуть привычное «Мам, я дома!», как в глаза бросились чужие ботинки.

Они стояли прямо посередине прихожей — огромные, коричневые. Мужские.

Глава 3. Инициатива наказуема

— Полевые социологические исследования — это метод, при котором социальные явления изучаются с помощью непосредственного наблюдения в реальных условиях, — вещал замдекана. Голос его едва пробивался в Сашино сознание. Пальцы Леденичева сжимали ее ладонь.

— В нынешнем контексте большое значение приобретают исследования в отдаленных населенных пунктах. Наша задача, как ответственных социологов — изучить общественное мнение по наиболее актуальным темам на периферии, там, где факторов положительного влияния намного меньше. Позже мы можем экстраполировать выводы на аналогичные исследования, проведенные в городской среде, и выявить дельту.

«О чем он говорит?» — силилась понять Саша. Все, что ее сейчас волновало — как бы ладонь ее не стала противной и влажной.

— В глухих лесах Марий-Эл в последние годы было создано немало новых поселений, — замдекана, низкий сухонький мужчина непонятного возраста, перешел на «человеческий» язык. — Эта зона выбрана направлением для первой волны социологических исследований. Сейчас формируется группа из аспирантов и студентов со второго по четвертый курс. Есть добровольцы? Сразу предупреждаю: кто станет волонтером, получить зачёт автоматом.

Дима немедленно поднял вторую руку. Саша установилась на него, а тот призывно кивнул головой. Одобрит ли мама? Но потом она вспомнила вчерашний день и коричневые ботинки, и злость вытолкнула руку наверх.

— Леденичев, Колина, кто ещё? — замдекана отличался отменной пам, ятью на фамилии. Кроме них на практику вызвались еще три человека. Остальные молчали, и Саша их понимала: глухие леса, куда раньше многие с удовольствием ездили с палатками, сегодня пугали своей отдаленностью от города. А вдруг там, под кронами вековых сосен, свободно бродят Безликие?

— Хорошо, я вас записал. После занятий подойдите в деканат, возьмёте распечатки родительского согласия на подпись. Чуть позже мы устроим отдельное собрание для всех участников и огласим детали. А теперь все свободны.

Саша не удивилась, когда в коридоре Леденичев потянул ее к свободному подоконнику. Компания однокашников проводила их внимательными взглядами. Сплетен не оберешься… Но в свете последних событий это казалось незначительной неприятностью.

— Итак, — уже привычно начал Леденичев, и Сашу умилило это небольшое позерство. Он любил играть в детектива, который раскладывает все по полочкам в последней сцене. — Мы с тобой вызвались на практику в Марийские леса, которые могут оказаться очень опасными.

Он улыбался, и Саша поняла, что ее подначивают. Ну не верилось ей в опасность миссии! В противном случае в бывшую Марийскую республику поехали бы отряды полиции и спецслужбы.

— Ты же сам не веришь в это, правда?

— Ну почему же. Леса там действительно могут быть опасными, и вовсе не из-за Безликих.

— А почему же? Из-за чего?

— Просто чем дальше от города и его — как там правильно-то? — «положительных факторов», тем люди самостоятельнее. Задают вопросы, сомневаются.

— А мы там зачем?

— Да кто его знает… Для разведки. Мы же безобидные, ник, то всерьез не примет.

— Так может, отказаться? — Саше перестала нравится идея.

— Ну вот ещё! — поразился Леденичев. — И упустить приключение? Конечно, нужно ехать. Мне очень хочется посмотреть на эти хутора в глухих местах. Говорят, там живут язычники. Может, повезет нарваться на какой-нибудь секретный жуткий ритуал?

— Господи, звучит как очередная глупая байка! — Саша нервно рассмеялась.

— Не знаю, не знаю… Я был в Марийских лесах давно, с палатками. Мне было семь, но деревянные идолища у реки очень даже хорошо запомнились.

Леденичев легонько сжал Сашины пальцы, прощаясь. Они были в разных группах, и расписание семинаров отличалось, кроме совместных лекций. Поддавшись порыву, она поцеловала его в щеку — ведь никого же нет поблизости? — и жутко смутившись, пошла по коридору.

«Каждому человеку нужна пара», — вспомнились вчерашние слова мамы. — «Знакомься, доча: это Никита Янович». Тяжелая лапища на хрупком плече. Торжественно испеченная в духовке курица — подношение ухажера. Злость вспыхнула с новой силой, и Саша резко распахнула дверь маленькой аудитории.

— Опаздываете, — бросил преподаватель. — В следующий раз сделаю замечание со внесением в личное дело студента.

Саша подумала, что гадкая бюрократия — это еще один повод ненавидеть предмет «Общественный строй и справедливость».

— Сегодняшний семинар мы посвятим понятию справедливости в контексте социума. Начнем с краткого доклада на тему того, чем личная справедливость отличается от общественной. Кто выбрал эту тему для семинара?

Поднялось пять рук.

— Кто хочет выступить?

Четыре руки опустились, осталась одна. Лена Рыкова — ярая общественница и социальный активист. Студентка встала, уверенно кивнула преподавателю, одернула мешковатую длинную юбку из спецовки (писк моды, между прочим), и вышла на середину свободного пространства аудитории.

— Понятие общественной справедливости — ключевой вопрос современной отечественной социологии, — бодро начала она. — В настоящее время большинство исследователей сходятся на том, что общественная справедливость расходится с понятием личной справедливости или абстрактной справедливости, что суть одно и то же.

— Можно своими словами, — ввернул преподаватель. — То, что вы выучили лекцию, я даже не сомневаюсь.

Лена немного покраснела и продолжила:

— В общем, личная справедливость — это иллюзия и абстракция. Индивид не может руководствоваться соображениями личной справедливости в своих действиях. Одному кажется справедливым бабку-процентщицу убить, другому — презреть интересы огромного числа людей из-за одной слезы ребенка. Ненадежно это, а потому личная справедливость была признана самым опасным аспектом индивидуализма.

— Примеры?

— Когда человек выпячивает свой индивидуализм и высказывает точку зрения, отличную от большинства, он лишается прав на продуктовое снабжение. Это справедливо, поскольку человек отказывается быть вместе с социумом. Тот, кто скажет, что это несправедливо, также лишается части прав. Личное суждение — это социальное преступление.

— Все правильно, — качнул головой преподаватель. — Индивидуализм — причина всех самых тяжёлых потрясений, из-за которых наше общество однажды оказалось на грани краха. Но новое понимание справедливости и основанные на нем Догматы позволили нам создать идеальный общественный строй. Хвала Лидеру.

— Хвала Лидеру! — хором повторили студенты.

— Вопросы по этому разделу? — профессор оглядел аудиторию поверх очков.

— А как расценивать суждение по вопросу, по которому в обществе нет согласия? — вырвалось у Саши. Она даже не стала поднимать руку. «Что на меня нашло? Зачем высунулась?» — догнало запоздалое раскаяние.

— По какому вопросу в нашем обществе нет согласия? — строго спросил преподаватель. Саша замялась, но отступать было поздно.

— По поводу причин появления альтернативного облика, — робко продолжила она. — И по поводу его биологической основы… кто они такие? Стоит ли их… отделять от остального человечества?

— Это к нашему предмету не относится, — отрезал тот. — Мы говорим о практических наблюдаемых явлениях, а альтернативный облик — всего лишь теория, основанная на трудно проверяемых эмпирических данных. На этом все. Следующий аспект темы…

Саша уткнулась глазами в тетрадь и больше не поднимала головы до конца занятия. Профессор полностью ее игнорировал, и это было к лучшему. Он относился к той категории наставников, что никогда и не при каких условиях не обсуждали Безликих.

Пара была последней, и когда она закончилась, Саша побыстрей вышла наружу. Сегодня ей не хотелось ничего — ни неожиданных прогулок, ни общения, ни сюрпризов. Но и домой тоже не хотелось. Ведь там теперь воцарился Груздь.

Вчера Саша впервые за несколько лет увидела мать одетой в лучший из своих нарядов — синее вечернее платье. Смотрелось это странно, даже пугало вызывающим несоответствием. Чему? Да всей их теперешней жизни. Мама была смущена; руки теребили складки на груди. Она стояла в дверях кухни, когда из-за спины прогудело:

— А вот и Александра пожаловала, стало быть? Проходи давай, знакомиться будем.

Мама отступила, приглашая Сашу войти. За кухонным столом восседал грузный мужчина, помешивая ложкой в стакане с раздражающим напором. У него были кустистые разросшиеся брови и волосы, зачесанные на одну сторону. Застиранная и мятая рубашка, впрочем, была довольно чистой, и то хлеб. Сашу охватило тревожное ощущение. Предчувствие чего-то неправильного, будто вторгшегося в их маленьких замкнутый мирок, где до сих пор витал дух прежних счастливых дней.

— Аля, познакомься! — наконец выдавила из себя мама. — Это Никита Янович, мой… друг.

— Янович? — вырвалось у оторопелой Саши невежливое. Этот неприятный мужик подходил маме так же, как его дермантиновые грубые ботинки — ее аккуратным миниатюрным лодочкам из старой, но натуральной кожи.

— Никита Янович! — с нажимом произнес тот и свирепо глянул на Сашу. А потом вдруг опомнился и изменил тон. — Да ты садись, садись, — и по хозяйски отодвинул стул.

Саша неуверенно присела и посмотрела на маму, задавая мысленный вопрос. Какого черта он здесь делает?

— Аля, мы с Никитой работали раньше вместе. Вот, недавно случайно встретились на остановке, разговорились. Я пригласила его в гости. Нужно же общаться с людьми, быть частью общества, — мама будто оправдывалась, и в то же время чувствовалась в ней некая внутренняя решимость. Она говорила быстро, словно произносила эти слова не в первый раз.

— Да чего ходить вокруг да около, — мужчина, глядя на Сашу, положил руку на мамино плечо. — Мы с твоей матерью решили жить вместе. У вас, значит.

— Никита сдаст свою комнату, сейчас это опять можно, — затараторила мама. — Это будет большое подспорье в нашей ситуации. Смотри, он принес курицу!

— Ну, раз курицу… — медленно произнесла Саша и начала вставать из-за стола. Мать схватила ее за руку.

— Аля, ты уже взрослая и должна понимать, — чужим, холодным и очень рассудочным голосом, от которого у Саши свело живот, сказала мама. — На овощных супах долго не протянуть. А на работу меня не берут.

Да, на работу маму не брали, и Саша знала, почему. Жена правозащитника — очень опасного человека, вредителя… Она вырвала руку и ушла в свою комнату. В спину донеслось низким гудящим голосом «неуважение к старшим…» и что-то еще, уже мамино, примирительное и быстрое. Саша легла на кровать и отвернулась к стене. Обида стремительно разрасталась внутри огромной черной тучей. Почти сразу кровать позади нее прогнулась, на волосы легла ладонь.

— Аля, ты пойми. Мне страшно так дальше. Ты растешь, скоро и ухажер появится, а там и свадьба, дай бог. Я останусь совсем одна. Но это, конечно, потом. А страшно уже сейчас. Вот вчера ты пошла на площадь — зачем? Ведь мы договаривались: сразу домой. А потом мне позвонили из полиции, я чуть с ума не сошла. А если б напал кто на тебя, обидел… В общем, нам в доме нужен мужчина. Чтобы и добытчик, и защитник, и авторитет, раз уж я им быть не могу…

Мама говорила и говорила, Саша слушала. По всему выходило, у родительницы были серьезные резоны, даже логичные… да и что тут сказать? Что не нужно лично Саше никаких жертв, что замуж она не собирается по крайней мере до окончания Универа, а как начнет работать — то и с деньгами будет полегче. Что пока овощной суп ей совершенно не надоел. Что курица раз в неделю не может быть причиной, чтобы лечь под противного мужика (про «лечь» Саша узнала от одногруппниц). Ведь не может же он ей нравится на полном серьезе?

— Он тебе нравится? — перебила Саша поток объяснений.

— Да, — твердо ответила мама.

— Но почему?! — взвинтилась Саша, подскочив на кровати.

— Потому что он серьезный, Аль. Человек дела. Крутится, вертится — думаешь, для этого мозги не нужны? Ум бывает разный, доченька, — мама смотрела на Сашу угрюмо, но твердо.

— Говорят, за общественное рвение переводят во вторую продуктовую категорию, — зло прохрипела Саша, отодвигаясь от мамы.

— Да! И мяса дают, — с вызовом ответила та.

На этом вчерашний разговор закончился.

Кроме обиды на маму и сожаления о кое-каких острых словах, Саша думала о Грузде. Не как о потенциальном ненавистном отчиме, а как о человеке, который «сумел устроиться». Его уверенности в себе, в завтрашнем дне, особом покровительственном тоне по отношению к матери, да и к самой Саше. Даже то, как сильно он стучал ложкой о стакан, кричало: я выше, я сильнее. Янович был не очень-то умен и за столом вел себя не так, как воспитанные люди. Не так, как папа… Но маме как будто хотелось его слушаться. И было что-то в этой манере, что напоминало ей Николая.

Один был молод и, наверно, красив («конечно, не так как Леденичев, но все же!»), второй в годах и довольно уродлив. Но общее точно было, было! Саша старалась облечь это сходство в слова — и не смогла. Она вспоминала, как взяла подарок; как дала увлечь себя на прогулку, куда идти не собиралась, но отказать было неудобно; как бежала за Николаем, не пытаясь всерьез отпустить его руку. А главное — она осталась ему благодарной. Так сильно, что захотелось пойти и проведать, сумел ли без потерь он выбраться из передряги. Тут, кажется, Саша нащупала сходство с Груздем: она верила, что Николай, нисколько не испугавшийся ареста — с его небрежным «я им уже все объяснил» — не только вышел сухим из воды, но и сам, возможно, мог бы создать другим неприятности.

И Груздь, и Николай — каждый по-своему — были плотью этого мира, а Саша — чужеродной ему. Вот и все, до чего она смогла додуматься.

Мысли текли, а ноги сами несли в сторону, обратную от автобусной остановки — к универмагу №1.

— Спросить, все ли в порядке, вежливо поблагодарить. Спасибо, все ли хорошо, до свиданья, — повторяла она, словно конспект к экзамену; фигура Николая как будто росла перед ней и становилась значительнее, и произошло это всего за один день.

Перед дверями универмага она остановилась в нерешительности. У кого спросить внутри про Николая, у продавцов? Как-то это неловко…. Саша начала обходить магазин, и обнаружила за углом короткий тупичок с черным ходом. Двое мужчин сидели возле груды пустых деревянных ящиков и курили папиросы. Саша сглотнула ставшую вязкой слюну, посчитала до трех — и направилась в этот проулок. Рабочие, завидев ее, тут же прекратили говорить, и установились в четыре глаза.

— Здравствуйте! Я… ищу двоюродного брата! Зовут Николай, работает тут… Вы случайно не знаете такого?

Мужики переглянулись, а Саша отчаянно затараторила:

— Чуток постарше меня, высокий такой, худой! Волосы черные, короткие. Неужели не знаете? Извините… — мялась она, а те, в комбинезонах, все молчали.

— Нет тут такого. Может, в бухгалтерии…

— Да нет же, грузчик он, — не сдавалась Саша.

— Нету! — прохрипел другой, с гигантской родинкой на носу. — Обманул он тебя, девка.

Они сипло загоготали, а Саша повернулась и выбежала из тупичка, чувствуя, как со стыда щеки печет огнем, и проклиная себя за то, что решилась сюда прийти, а еще — что такая доверчивая.

По дороге домой, в полупустом троллейбусе она не могла отделаться от странного чувства обиды. Бездумно глядела в окно, на проплывающие мимо наспех отремонтированные фасады исторических зданий, нелепо покрашенных в разнобой и занавешенных социальными баннерами. Строгие буквы Догматов взывали к единению, вере и сплоченности перед лицом небывалых вызовов. Саша знала их наизусть; если какое-то слово скрадывалось в этом мелькании, она легко доставала его из памяти, совсем не задумываясь, как цифру из таблицы умножения. Она бы ехала так и дальше, до конечной, а лучше б этот троллейбус никогда не останавливался; но вот объявили Сашину остановку, и она с тяжелым сердцем сошла на землю и отправилась вдоль длинной многоэтажки к самому крайнему подъезду. Дом был уже не совсем ее домом, там, на осколках старой, зарождалась новая ячейка общества.

Саша уже сворачивала к подъезду номер двенадцать, когда сзади просигналили. Обернулась — в тени деревьев стояла припаркованная машина. Старенькая на вид, неизвестной модели — впрочем, в этом она совсем не разбиралась, да и не важны сейчас были типовые характеристики этой колымаги. Стекло со стороны водителя была опущено. Изнутри на нее смотрел Николай.

Сашино сердце бешено забилось — до шума в ушах. Она тут же решила, что это от злости и, оседлав эту эмоцию, решительно направилась к автомобилю, рванула дверцу пассажирского сидения и забралась внутрь. Николай обернулся.

— Может, пересядешь? — он похлопал по месту рядом с водителем. Саша отрицательно помотала головой, поймав свое отражение во внутреннем зеркале заднего вида. Лицо пошло красными пятнами.

— Я из-за тебя попала в дурацкую ситуацию. Пришла в магазин, где ты якобы работаешь грузчиком, чтобы узнать, все ли с тобой в порядке. А рабочие там меня очень мерзко обсмеяли. — Саша хотела сказать холодно, а получилось капризно, тоном обиженного ребенка. Из-за этого остальные вопросы, уместные в ситуации, вылетели из головы.

— Мне жаль, — серьезно ответил Николай. — Я приехал узнать, как ты, после всего пережитого. Адрес запомнил еще в изоляторе, когда сидел на допросе — сотрудники органов заполняли протоколы и говорили вслух.

Саше стало стыдно; она подумала, что с этого ей и стоило начать. «Как ты меня нашел? Кто ты такой вообще, грузчик Коля? У вас все рабочие ездят на автомобилях?».

Но в этот момент Николай резко обернулся и протянул руку, так что Саша даже не успела отпрянуть, и погладил ее по щеке. Никто не прикасался к ней вот так — будто она бездомный щенок. Это было возмутительно, но приятно.

— Зачем наврал? — тихо спросила она.

— Не наврал, а вошел в образ, — спокойно ответил тот, но руку убрал. Щека в месте прикосновения осталась пылать. Все это нужно было прекращать…

— В следующий раз, когда захочешь поговорить, приходи в общагу на «Черном озере». Первый этаж, четвертое окно слева от входа.

Саша не ответила — не знала, что сказать. Рука нервно дрожала, когда она открывала дверцу машины, ноги нетвердо встали на землю. «Я же идти не могу. Какой стыд», — подумала она, и вдруг, ощутив настойчивый взгляд, повернула голову. От подъезда на нее смотрел Никита Янович. Через секунду из-за спины Груздя показалась и мама.

— Аля, мы тебя так рано не ждали. Вон, до магазина решили пройтись. — мама кивнула на бидон, зажатый в руке. В такие наливали либо молоко, маскирующееся под натуральное, либо пиво. — А ты, значит, с ветерком…

Под взглядом матери Саше стало действительно дурно.

— Это Николай подвез… помнишь его? Мы вместе были … — она хотела добавить «в милиции», но спохватилась. Информация была не для Никиты Яновича ушей.

— Помню-помню. — мама буравила взглядом подозрительного незнакомца, который как раз выходил из машины.

— Разрешите представиться как следует: Николай. Осипов, — добавил Коля, обходя автомобиль и становясь рядом с Сашей, будто оказывая ей поддержку. — Сотрудник «универмага №1» на Большой Красной.

Все это прозвучало крайне веско. «Сотрудник» — так обычно говорили про тех, кто трудился в «органах», остальные были просто «работниками». Саша слегка скривилась, подумав, что тактика выбрана для знакомства с Груздем самая подходящая. Тот молчал, разглядывая парня с ног до головы, поцокал языком на автомобиль и, что-то для себя решив, выдал:

— Хорошо бегает?

— Не жалуемся. — и снова это неуловимое отличие от речи простого паренька; за Колей стояло некое «мы», смутное и неясное, но Никита Янович прищурился. А потом протянул руку и крепко пожал Колину ладонь.

— Никита Обломов, — прозвучала «благородная» фамилия. — Тоже сотрудник. Внештатный, — добавил он, скромно потупившись, и замолчал.

Саша переводила взгляд с одного лица на другое: растерянное мамино, спокойно-непроницаемое Николая.

— Вы поднимайтесь, — опомнилась мама. — Мы сейчас что-нибудь к чаю купим. Правда, Никита? А может, один сходишь? Я с молодежью пока…

— Простите, Ольга Сергеевна, но мне нужно ехать. Очень приятно было познакомиться. Надеюсь, не в последний раз. — и, пожав руку Никиты Яновича, Николай сел в авто неясной марки и тронулся с места.

— Приезжай ещё! — с радушием хозяина прокричал вслед Груздь.

Дома он сразу направился к холодильнику, извлёк из него куриные ноги и пузатую бутылку без этикетки.

— Живем! — удовлетворенно произнес новый хозяин дома, а мама пошла хлопотать: загремела кастрюлькой, открыла кран, кинулась искать одну-единственную выжившую в апокалипсисе последних лет хрустальную стопку. Саша удалилась в свою комнату. Их семье несказанно повезло: отец враг народа, а квартиру за ними оставили. Жили бы сейчас в общежитиях, как четверть населения страны, и прости-прощай личное пространство…

Когда мама заглянула к ней перед сном, Саша показала форму из деканата и объяснила, что вызвалась добровольцем на практику; в ответ прозвучали привычные фразы про юный возраст и гендерные опасности.

— Это социально одобряемое поведение — стать волонтером для изучения общественного мнения, мам. Отражается в личном деле.

И Ольга Сергеевна сдалась. Виной тому было хорошее настроение. Мама объявила, что Николай кажется приличным человеком, и такого-то ухажера Саше и надо: работящий, вежливый, и даже запомнил ее, мамино, имя-отчество.

«Вошел в образ», — вспомнила Саша. Мамино имя и отчество она Николаю точно не сообщала. Подумалось, что все, абсолютно все велит ей держаться от Николая подальше.

Глава 4. Идолы и загадки

«Газель» весело пыхтела смоляным дымом от плохонькой солярки. Саша наморщила нос, проходя внутрь салона институтской собственности. Плечи оттягивал папин рюкзак со сменной одеждой, предметами личной гигиены, кое-каким сухпайком и невесть как оказавшимся там в последний момент тонким одеялом. Мама все-таки решила перестраховаться. Она поискала глазами Леденичева, который обнаружился у окна на самом последнем ряду. Он слегка улыбнулся Саше и похлопал по соседнему сиденью, куда она не без удовольствия и приземлилась.

— Что сегодня слушаешь? — тихо спросила она, но Дмитрий не расслышал: в ушах торчали наушники. Саша красноречиво показала себе на ухо, и тот передал ей одну каплю. Она услышала речитатив, так не похожий на репертуар радио и телевидения:

Обезвожены, обездвижены,

Оболванены, обезличены.

Хомуты накинуты

Встал-ка в строй, да, ты!

Думай в унисон

Фильтруй собственный сон

Нельзя ни в рок, ни в шансон

Че, рэпуешь? Значит, масон!

«Это же рэп!» — подумала Саша и воровато оглянулась, но никому до них не было дела. Водитель курил самокрутку, лениво переговариваясь через окно с аспирантом, двое студентов на первом ряду разворачивали завтрак. Она стала вслушиваться дальше:

Шагай, не выбивайся

Быть безликим тебе, как ни старайся

Социальным позитивом утрись

На лидера с утра помолись

В гробу как на вертеле крутятся предки:

«Что же стало с нашими детками?»

А детки утратили души

Пропаганда залепила уши

Жри ее с ночи до утра ведрами,

Да подмахивай бедрами.

Саша не поняла половины: ни про «масона», ни про «подмахивай». Однако от песни — если так ее можно было назвать — веяло чем-то горьким и безнадежным, повстанческим и по всему видать, крамольным. Дима Леденичев улыбался. «Неужели родители за него совсем не боятся?» — подумала она, глядя в теплые карие глаза со смешинкой. Будущий гений социологии выключил музыку и взял Сашину ладонь в свою, вновь заставив ее испуганно оглядеться по сторонам.

— Ну как, готова к путешествию? — осведомился Леденичев, но тут в салон «газельки» стали по очереди входить оставшиеся пассажиры. Четыре студента, три аспиранта, один из которых был по совместительству младшим преподавателем. Последний сел лицом к салону и спиной к кабине водителя. Саша поняла, что это главный, и по дороге он будет вводить ребят в курс дела.

— Меня зовут Аркадий Павлович, — строго и официально начал тот. — Но в поездке давайте без особого официоза: можно просто Аркадий и на «вы». Ехать нам предстоит примерно три часа, до села Омуты. Это очень красивое место, рядом река Юшут. А теперь — внимание: лес в округе карстовый, поэтому категорически запрещено разбредаться по сторонам. Держимся все время вместе. После того, как обоснуемся в Омутах и проведем соцопрос среди местных жителей, возьмем провожатого и пойдем вглубь леса, до новообразованной деревни Юзо Вер. Дальнейшие инструкции на месте. С богом и слава Лидеру!

— Слава Лидеру, — ответили студенты нестройным хором. У половины были набиты рты, так что младший преподаватель просто махнул рукой. — Трогаем! — обратился он к водителю.

— Велено ждать, — лениво ответил тот.

— Кого… — начал удивленно аспирант, но тут дверь кабины водителя распахнулась, и внутрь забрался еще один человек. Он не глядя махнул рукой с открытой корочкой — какого цвета, Саше было с последнего сиденья не разобрать. Преподаватель крякнул, но вопросов задавать не стал. «Газелька» немедленно тронулась. Саша повернулась к Диме: тот задумчиво смотрел вперед, потом оглянулся на нее и одними губами произнес:

— Так и знал. «Органы».

И уже вслух добавил:

— «Юзо Вер» переводится с марийского как «колдовское место». Говорят, там можно услышать странные звуки, вроде рычания… земля дрожит под ногами. Скорее всего, из-за карстовых провалов, но байки, сама знаешь, идут далеко. Поговаривают, что марийские ведуны проводят там ритуалы и занимаются колдовством. Фольклор, — Леденичев небрежно пожал плечами, но Саша почувствовала, что ему самому, на самом-то деле, хочется во все это верить.

…Два часа в дороге пролетели незаметно. Саша с удовольствием ела бутерброды Леденичева и слушала истории, которые он ей рассказывал: и про местного злого духа Керемета, и страшную Овду верхом на волке с горящими глазами. Леденичев основательно подготовился к поездке, собираясь, похоже, сделать ее настоящим приключением. Что мешает им сбежать от скучной действительности? Сашу охватило мистическое настроение. А когда березы и низкий редкий еловый лес сменили Марийские чащобы с высокими соснами и можжевельником, она готова была поверить, что именно здесь до сих пор живет волшебство.

— Немного о нравах местных, — вдруг подал голос аспирант, которого Саша окрестила «вожатым». — Как вы знаете, марийцы верят в свою собственную религию. Советую не вступать ни в какие споры и не разводить полемику. Мы — наблюдатели и регистраторы, а социальной работой займутся уполномоченные специалисты.

Вожатый передернул плечами. Александра поняла, что ему не очень нравится содержание инструктажа.

— Я читал, что местных богов много, почитают и Керемета — что-то вроде дьявола, задабривают его жертвоприношениями, — тихо пояснил Дима.

Саша поежилась. Раньше она и знать не знала, что в двух часах езды от административного центра Поволжской губернии процветает какой-то иной культ, отличный от Единой монотеистической общественной религии. Странно, что все это до сих пор не зачистили… Возможно, все дело в миролюбивом характере местного населения? Сидят в своих густых высоких лесах, где солнечный свет не везде достигает почвы, никого не трогают, подчиняются Догматам…

Саша чувствовала, как Димин палец мягко движется по тыльной стороне ладони. Это было так интимно, так ново и волнующе, что политически окрашенные мысли поневоле покинули голову.

«Газель» затормозила на трассе возле съезда на проселочную дорогу.

— Что за чертовщина? — выругался водитель и вышел из кабины, а все студенты и аспиранты высунулись в окна, давно открытые для свежего воздуха. Пахло одуряюще — густо, хвойно и первобытно. Так, должно быть, чувствовали себя туристы в «Парке Юрского периода» — любимом кино Сашиных детских лет. Сейчас, правда, аналогия ей не очень понравилась. Сосны стрелами пронзали в небо, меж стволов стелился можжевельник. Вгляд устремился вглубь проселочной дороги, и Саша заметила поваленные стволы деревьев. Путь был закрыт.

— Парни, выходим. Девушки… девушка — сидим. — скомандовал водитель через окно и направился к преграде, засучив на ходу рукава. Пассажиры по одному выходили из «газельки». Лица у студентов были обреченными, а Леденичев Саше подмигнул, когда она привстала, пропуская его.

— Приключения, — шепнул он ей на ухо, обдав теплым дыханием. — Ешь пока бутерброды.

— Я бы тоже размялась. Отсидела… себе все, — смущенно призналась она. Оставаться в салоне, пропахшем соляркой, не хотелось. Хотелось другого — прикоснуться к этому лесу, вдохнуть полной грудью, острее ощутить невнятное предчувствие неизвестного… Саша поймала в лобовое зеркало взгляд человека на пассажирском сидении рядом с водителем. «Почему у них у всех такие близко посаженные жучьи глаза?» — подумала она и потянулась на выход вслед за Димой. Снаружи Саша робко замерла в паре метров от машины, а Леденичев зашагал в сторону завала. Там уже вовсю кипела работа: водитель, пыхтя самокруткой, руководил процессом. Студенты и аспиранты силились оттащить в сторону поваленные стволы, то и дело вскрикивая из-за неравной борьбы с острыми сучьями.

Саша обводила глазами древний лес. Птичьего гомона слышно не было — стояла тишина, прерываемая лишь людскими голосами. Едва уловимое движение зацепило взгляд. У нее резко забилось сердце. От ствола к стволу быстро метнулась фигура, обернутая в нечто коричневое с головы до пят. Секунда — и от видения ничего не осталось. Не колыхнулся папоротник, не скрипнула под ногой ветка. Саша во все глаза вглядывалась в том направлении, но больше так ничего и не заметила. Она вернулась в салон, украдкой взглянув на единственного пассажира с «корочкой». Он смотрел прямо перед собой, наблюдая за работой по избавлению от преграды. Похоже, дело пошло на лад: два поваленных ствола теперь лежали параллельно дороге, и группа, потирая пострадавшие руки, возвращалась к машине. Наконец все благополучно загрузились. «Газель» завелась не сразу — только с третьего раза, водитель хмурился, все остальные притихли. Леденичев загадочно улыбался. На щеке у него образовалась небольшая царапина.

Микроавтобус споро покатил по лесной дороге. Вскоре показались признаки поселения: между сосен виднелись дома — правда, черные, обветшалые. Покинутые… как Саша ни вглядывалась, ни одного человека заметить не удалось. Деревня словно отползла вглубь леса, втянулась, как раненый зверь, поглубже в чашу. Уж не ждет ли их пустое, брошенное место? Не на удачу же они едут — наверняка все согласовано. Один раз Дима тронул ее за плечо и указал на свое окно — мимо проплывал шест с водруженным сверху черепом какого-то рогатого животного. Красноречивый знак!

— Они просто отпугивают злых духов, — пояснил Дима. — Не бойся! — и приобнял Сашу за плечи. Никто не обращал на них внимания: все прилипли к окнам в гнетущем молчании.

Совершенно неожиданно за очередной петлей лесной дороги показалось самые настоящие ворота, обнесенные по верху колючей проволокой. По обе стороны уходил высокий забор. Водитель затормозил и просигналил три раза. Через пару минут ворота отворились, выпустив наружу высокого мужчину с ружьём на плече. Он немного помедлил, а потом подошёл к «газельке» со стороны водителя.

— Доброго, — коротко и необычно поздоровался он. — Из Казани? Студенты?

— Они самые, — водитель кивнул на салон и притихших пассажиров.

«Вожатый», как заметила Саша, не стремился вступать в диалог: видимо, вид ружья отбил охоту оттягивать на себя внимание и корчить главного. Тем более, что их сопровождал человек с непростым удостоверением. Ему и разбираться, если что. Но последний молчал. Коммуникацией занимался словоохотливый водитель. Он протянул постовому пачку документов.

— Тут все документы на машину и сопроводительные, из вуза. Все данные на участников практики. А у вас тут так… чуть ли не по-военному!

— А как иначе? В лесу живём, — отрубил постовой. — Всякие прохожие бывают. А у нас дети. Не возбраняется, — зачем-то добавил он. — Я Ринат Акбиров, ваш земляк, кстати. Только не из Казани, из Челнов.

— Ну так отворяй, Ринат! А местные-то есть? — уже намного тише осведомился водитель.

— Марийцы? А как же. Все вместе дружно живём. Татары, русские, мордва. Марийцы многие, конечно, глубже в лес ушли, как затрясло-то мир…

— Давайте мы уже внутрь проедем, — вдруг подал голос человек в штатском. — Мы несколько часов были в пути.

Ринат несколько секунд молча смотрел на пассажира и, видимо, уяснив что-то для себя, пошел открывать ворота. Микроавтобус въехал на открытое пространство, похожее на деревенскую площадь: вытоптанный ровный круг песчаной почвы, несколько низких строений с простыми деревянными вывесками «Магазин», «Клуб», «Общежитие». Пустынно, тихо. Из магазина вышла женщина в длинной юбке, на голове — платок. Глянула хмуро, быстро зашагала в сторону обрисовавшейся среди сосен улицы с нестройным рядом домов.

Из ликбеза, озвученного во время путешествия, Саша запомнила, что прежнее процветающее село почти что сгорело дотла. Лес затянул раны, люди отстроили, что могли.

— Припаркуйтесь возле общежития. Там вы сегодня будете ночевать — так староста сказал.

— А сам староста где? — осведомился приободрившийся «вожатый».

— На молениях. Скоро вернётся.

— На молениях … — протянул человек с удостоверением и, открыв дверь, одним гибким хищным движением «вытек» наружу. А затем он направился к бараку, именуемому «общежитием». Следом потянулись остальные — растеряно озираясь по сторонам, провожая взглядом уносящиеся в небо сосны, пытаясь углядеть хоть кого-то из поселенцев. С кем им предстоит общаться? Кого расспрашивать? Исходя из данных последней переписи, в селе проживали почти две тысячи человек.

— Где же все? — задумчиво спросил Леденичев, вторя Сашиным мыслям.

— Может, на промыслах? Охота, рыбалка… — предположила она.

— Все? А старики, дети? — продолжал задавать вопросы Дима.

— Без понятия… Может, у них тут школа есть, должна же быть хоть одна школа… классы какие-то! Дети там учатся.

Саша выдвинула версию, но не поверила сама себе.

— Можешь считать меня конспирологом, но мне кажется, деревня эта не совсем настоящая… типа витрины, или бутафории. А настоящая жизнь глубоко в лесу, — продолжал рассуждать парень, подходя к двери общежития. Внутри уже скрылись их товарищи по практике.

Перешагнув порог, Саша увидела узкий коридор с несколькими хлипкими деревянными дверями. Заглянула в ближайшую, открытую: четыре кровати, стулья, стол, на нем — электрический чайник.

— Удобства на улице, за общежитием, вы уж поймите… тут по-простому все, — раздалось из-за спины. Александра обернулась: их нагнал Ринат. — Если что, в конце коридора оставим на ночь ведро. На случай, если будет страшно выходить, — тут он неожиданно весело подмигнул и вышел, нимало не смутившись. А вот Саше стало не по себе. Она представила себе поход в туалет со звуками, которые разносятся в ночной тиши, и дала себе слово, что страх не заставит ее пойти на такое унижение.

— Мне совершенно не хочется здесь располагаться. Может, оставим вещи и посидим снаружи, пока староста не пришел? — предложил Леденичев, и Саша согласилась.

Они немного погуляли вокруг площади, заглянули в магазин. Как и ожидалось, выбор был скудный: немного посуды, инструментов и рыболовных снастей, а также вещей, наверняка пригодных в хозяйстве, но горожанам практически незнакомых. Свежих продуктов питания не было — только консервы. Ценники отсутствовали, и Саша предположила, что здесь имеет место натуральный обмен. Либо этот магазин, как и вся видимая деревня, не совсем настоящий…

— Казанские! — раздался зычный клич.

Саша и Дима поспешили на выход. Снаружи стояло несколько местных. Выделялся среди них коренастый низкий человек, одетый странно: белая рубаха с красной вышивкой, полотняные штаны заправлены в кирзовые сапоги. Над близко посаженными глазами нависали кустистые брови, подбородок скрывала полуседая борода. На голове — черная шапочка с маленькими загнутыми полями. Ну ни дать, ни взять старичок-лесовичок из сказок!

— Антураж, — пробормотал Леденичев. Саша промолчала, уставившись на персонажа во все глаза. С другой стороны к группе подходил их «вожатый». Человека с корочками было не видно. Через минуту подтянулись и студенты с аспирантами. Все это время мужчина — стариком его назвать все же было нельзя — пристально разглядывал приезжих.

— Меня зовут Сарман, — веско сказал он, когда небольшая группа практикантов расположилась полукругом, замерев напротив местных с настороженностью, витающей в воздухе. — Я староста этой деревни. Знаю, что времени у вас не так-то много, а опросить вы намерены двести человек. Все правильно?

— Да, все верно. Двести в этой деревне и еще сто — в Юзо Вер, — пояснил «вожатый».

При этих словах местные переглянулись. Саша вспомнила, что название деревни буквально означает «колдовское место».

— Хорошо. Списков дать не могу… какие документы сгорели, какие изъяли с выемкой во время переписи.

Говорил по-русски он гладко, и вместе с традиционным внешним видом это создавало какую-то странную картину диссонанса. Младший преподаватель Аркадий чесал нос пальцем, видимо, пребывая в неком замешательстве. Саша подумала, что для социологического опроса по всем правилам должна быть намечена выборка, и немного удивилась заданным нечетким условиям.

— Наши парни помогут сориентироваться, подскажут, как записать адреса, — продолжил Сарман. — Но учтите: у многих и документов-то нет. Живут по справкам.

— Мы знаем, — неохотно сказал Аркадий. — Опрос анонимный.

— Ну да, ну да, — улыбнулся староста. — Что ж, с Богом.

— Хвала Лидеру, — неуверенно произнес кто-то из студентов, но местные промолчали. Впервые Саша увидела, как кто-то не повторил догматическую формулу. Девушка машинально пошевелила губами, как делала всегда, когда отвечали хором. Видимо, другие поступили так же. Иначе почему все спрятали глаза?

— Разобьемся на тройки, — взял себя в руки Аркадий. — Студент-аспирант и один человек от ваших. Простите, — слегка поморщился он. — Познакомиться мы забыли, даже не представились по-человечески…

— По пути познакомимся, — весело сказал Ринат. — Я пойду с вами.

— Так, аспирантов меньше… Леденичев, вы берите себе в пару студента.

— Беру Колину, — быстро ответил тот.

Некоторое время ушло на то, чтобы организоваться и разделить бланки опросников. К Саше и Леденичеву шагнул немолодой мужчина со скуластым лицом и черным бровями, похожий на старосту, и поманил за собой — в сторону от площади, к нестройной линии домов, теряющейся в лесу.

— Тукай меня зовут. Айда, ребя.

Мужчина обернулся и поманил за собой, и Леденичев двинулся следом, взяв Сашу за руку. В лес убегала широкая натоптанная тропа — местная улица. От нее ветвились мелкие тропки к неказистым домикам.

— Тут хозяев нет, ушли на промысел, — Тукай махнул на ближайшую хижину с закрытыми ставнями. — А вон там, похоже, жильцы на месте. — он указал в сторону неказистого дома, теряющегося за деревьями.

— Как вы это поняли? — пытливо поинтересовался Дима.

— Так дым же, — пожал плечами Тукай.

«Какой ещё дым?» — подумала Саша. Она не ощущала никакого запаха, а уж тем более не могла ничего углядеть под сенью сосен, создающих естественную тень. Однако стоило им подойти поближе, как Саша действительно почувствовала слабый смоляной аромат из печной трубы. Дымок слабо вился над дощатой крышей. Забора у дома не было, как и у любых строений в этой странной деревне. «Наверно, здесь все свои и друг друга знают. А от вора или бандита хлипкий забор не спасет… вон, сами дома какие…» — рассуждала Саша, чье сердце внезапно сжалось от острой жалости.

Тукай постучал в дверь, за которой слышался слабый шум. На стук открыла хозяйка — женщина средних лет с суровым лицом, каким оно показалось в тот момент Саше. Кожа была темной, волосы скрывал платок. Густые брови выдавали в ней кровную родство со старостой, что, впрочем, могло быть и местной особенностью. Подол длинной юбки был заткнут за пояс, открывая крепкие икры и странного вида тапочки, похожие на открытые лапти. В руках хозяйка держала веник, с которого на пол капала вода. Саше вдруг почудилось, как женщина замахивается на них этим веником, а то и коротко, уверенно бьёт ее по лицу. Чужаки, да ещё и с нелепой миссией — как ещё с ними?..

— Влажная уборка, — неожиданно высоким и чистым голосом сказала хозяйка, кивнув на веник. — Салам, Тукай. Чего надо?

— Студентов из Казани привел, соцопрос, помнишь? — совсем не смутившись грубого по форме вопроса, ответил мужчина.

— Вы всех предупредили? — встрял Дима. Он озвучил Сашины мысли, но она неприятно поразилась бестактности Леденичева. Предупредили, конечно; по всему выходит, чужаки здесь бывают не так, чтобы часто. Вид местной «гостиницы» намекал на это слишком явно. И вооруженный пост… наверно, староста собрал деревню и объявил о приезде казанских социологов. «Не поэтому ли тут так пусто? Хотя кто мы такие, и какая от нас опасность… но с нами человек из «органов», который тут же куда-то испарился…». Мысли пролетели за секунду-другую — как раз достаточно, чтобы заполнить образовавшуюся паузу — но так ни к чему не привели. Женщина заговорила.

— В дом не приглашаю, грязно там у меня пока. Айда на завалинку.

Она аккуратно притворила покосившуюся дверь, которая не сразу встала в проем из-за расшатавшихся петель, и отправилась в обход дома. С обратной, незримой с тропы стороны, нашлись две добротно сколоченные скамейки и пенек, приспособленный под столик. Что-то вроде летней веранды для душевных посиделок, только без пола и потолка. Лес начинался — или, точнее, продолжался — тут же, в двух шагах от вытоптанного пятачка. Никакого перехода. Саша не заметила ни туалета, но сарая, ни других построек, которые в ее представлении должны иметься у деревенских жителей — даже если они живут в лесу.

Хозяйка молча села на скамейку и сделала неуверенный приглашающий жест. В другой жизни, должно быть, он пригождался гораздо чаще. Саша выбрала противоположную сторону, Дима умостился рядом. Тукай сел прямо на землю и достал заготовленную самокрутку. Женщина смотрела на Леденичева, который, в первый раз на Сашиной памяти смутившись, доставал из папки бланк-опросник и проверял ручку. Смотрела ровно, без тени интереса или неудовольствия.

— Вы, похоже, уже знаете о предстоящем исследовании… об опросе, — поправил сам себя Леденичев. — Но мне по инструкции все равно нужно объяснить. Итак, мы зададим вам вопросы, разделенные на пять условных тем: о государственном устройстве, реформах, общественной платформе, культуре и продовольственном обеспечении. В общем, о жизни, — неожиданно закончил он.

— Я поняла, задавайте, — хозяйка теперь смотрела вглубь леса, задумчиво теребя край головного платка.

— Опрос анонимный, — добавил Дима, и женщина кривовато улыбнулась, кивнув. — Но нам бы хотелось обращаться к вам по имени или так, как вам удобно.

— Марьяна я, — пожав плечами, ответила хозяйка.

— Марьяна… — Леденичев помедлил, оглядев «респондента»: густые темные брови, смуглую кожу, черные как смоль глаза. — А по батюшке?

— Не было у меня его. Марьяна, — твердо произнесла она и вновь посмотрела сквозь собеседников.

— Хорошо, тогда… — парень зашуршал листами. Саша почувствовала его растерянность.

— Как ваши дела? — ни с того, ни с сего, выдала Саша и покраснела. Ей хотелось сказать хоть что-то человеческое этой женщине, которая вела, должно быть, весьма суровый образ жизни, граничащий с выживанием. Ей стало неловко за ещё не заданные вопросы.

— Первый вопрос, — Леденичев откашлялся, не дав Марьяне ответить — да она и не пыталась. — Одобряете ли вы в целом нынешний курс государства? Варианты ответов: одобряю целиком и полностью; скорее одобряю, но можно было бы улучшить некоторые аспекты; одобряю только частично; скорее не одобряю.

Марьяна вновь криво улыбнулась и спросила:

— А «не одобряю целиком и полностью» — нет такого варианта?

— Мара, — тихо позвал Тукай. Женщина отмахнулась.

— Просто интересно стало. Вариант первый — одобряю целиком и полностью. Дальше.

— Ммм… Что вы думаете о предстоящей реформе образования, в частности, раздельном обучении для мальчиков и девочек? Варианты ответов: одобряю целиком и полностью…

— Одобряю, — перебила Марьяна.

— Мне нужно назвать другие варианты…

— Зачем? Я одобряю целиком и полностью. Дальше, — властно велела хозяйка.

Леденичев посмотрел на Сашу. Она тихо сказала:

— У нас ещё тридцать опросников.

Дима согласно кивнул. Он с самого начала говорил, что это просто фарс, формальность; что студентов послали сюда с непонятной целью, которой точно не был социологический опрос. Зачем же выдерживать все инструкции?

Леденичев монотонно задавал один вопрос за другим, Марьяна быстро отвечала в духе полнейшего согласия, единения, слияния, социальной ответственности и так далее, и тому подобное. Последний вопрос на тему продовольственного обеспечения женщина выслушала полностью с четырьмя вариантами, всем своим видом демонстрируя преувеличенное внимание. А потом затихла надолго, потерла ладонью лоб, опустила тяжёлые веки. Студенты переглядывались, Леденичев почти незаметно закатил глаза.

— Вариант два, — торжественно произнесла Марьяна-Мара и четко выговорила: — Скорее одобряю, но можно было бы улучшить некоторые аспекты.

Она уставилась на Сашу, и та заметила, что женщина косит: один глаз смотрел прямо на собеседника, второй — почти мимо, в лес. Вдруг хозяйка дома захохотала, хлопнув себя по колену. По Сашиной спине покатились холодные мурашки. Во рту у местной жительницы не хватало нескольких зубов. Превращение вышло мгновенным: только что Саша видела перед собой уставшую от тяжелого быта, но вполне адекватную и даже ироничную женщину, однако хохот помог сбросить личину — перед ними была настоящая лесная ведьма.

— Спасибо вам большое! — Саша вскочила со скамьи, беспомощно посмотрела на Тукая. Тот слабо улыбался уголками рта, продолжая выпускать дым. Леденичев сидел, как заворожённый уставившись на Марьяну, что зашлась полубезумным смехом. «Да что с ним? Обычно он реагирует на все первым, быстрее меня», — подумала Саша.

— Вы видели Безликих? — громко, перебивая хохот, спросил Леденичев. Как оказалось, он не пребывал в шоке, а думал.

Тукай крякнул, женщина мгновенно смолкла.

— Кого? — без перехода, серьезно спросила она, прищурив глаз.

— Безликих, — терпеливо повторил Дима Леденичев. — Людей с отвратным месивом вместо лица, от которого тянет блевать. Кого всегда или убивают, или увозят в неизвестном направлении. Видели таких? — он смотрел на Марьяну в упор.

— Тылмаче, — пробормотала она и тяжко поднялась, махнула рукой, шаркающей походкой направилась прочь, огибая дом. Спустя несколько секунд хлопнула дверь.

— Идем дальше? — жизнерадостно произнёс Тукай.

Глава 5. В поисках Керемета

Саша сидела на койке в отведенной ей комнате, тупо глядя на стену. Остывшая еда на столе — каша с кусочками тушёнки — внушала отвращение. Саша дико устала. Нет, не от обхода домов и монотонной процедуры опроса — скорее, от глухого отчаяния, которое нарастало с каждым посещенным жилищем, с каждым разговором. В памяти хаотично всплывали лица: тугой на ухо старик Суербай, который долго вчитывался в текст анкеты, что-то шепчущий ему на ухо чумазый внук Шумат, молодая пара — Ямвика и Эсан, бородатый русский мужик Сергей, который не расставался с топором. И ещё много лиц, которые вращались, сливаясь в одно, и странные имена, которые тут же забывались. Роднили их всех, помимо места, три вещи: холодная настороженность, едва уловимое презрение и непреклонный ответ «одобряю целиком и полностью» на любой заданный вопрос.

В городе, должно быть, ещё только смеркалось. Но здесь и без того тенистый лес быстро погрузился в настоящую темноту. Саша не хотела включать свет: ей казалось, что жёлтый квадрат окна привлечет из чащи незваных гостей. «Здесь так же безопасно, как в туристическом бунгало посреди парка Юрского периода», — мрачно думала она. Саша вздрогнула, услышав тихий стук в дверь. Несколько секунд она колебалась, а потом отругала себя за трусость и открыла. На пороге, как и предполагалось, стоял Леденичев.

— Хорошо, что это ты, а не велоцираптор, — сказала она и неожиданно для себя самой глупо хихикнула. Дима глянул внимательно, потом улыбнулся.

— Нервничаешь?

— Есть немного.

Парень шагнул в комнату и притворил дверь, а потом молча притянул к себе Сашу и осторожно обнял. Пробормотал:

— Лучше тебе тут остаться.

— Ты куда-то собрался? — тут же отпрянула Саша.

— Да, я… — Леденичев чуть виновато глянул на нее и быстро отвёл глаза. Присев на кровать, он продолжил:

— Я поговорил с Тукаем, чтобы показал местный религиозный обряд. Они проводят его ночью.

Саша в шоке уставилась на Диму. Неужели ему не хватило впечатлений? Ей вспомнилась фигура, которую она случайно «засекла» в лесу по дороге в деревню. События развивались так быстро, что она совершенно забыла рассказать об этом Леденичеву.

— Погоди, погоди немного. Я кое-что видела, когда вы разбирали тот завал на дороге. Кто-то прятался в лесу, следил за нами.

— И… кто это был, по-твоему?

— Не знаю. — Саша замялась. Не хотелось говорить «возможно, это был Безликий». Этим она уподобилась бы бездумным обвинителям несчастных носителей «альтернативного облика» во всех смертных грехах. На Безликих валили все: внутренние проблемы государства, конфликты на границах и даже слабое продовольственное обеспечение. Саша не заметила, как отцовские слова, услышанные пять лет назад, прочно въелись в сознание и стали ее собственными мыслями.

— Александра… это мог быть простой грибник, который замэетил чужаков и убрался от греха подальше, — уверенно выдал Леденичев.

— Может быть. Но мне показалось, что он именно прятался, — девушка немного помолчала, раздумывая, имеет ли моральное право давить на Леденичева. Кто он ей? — Ты точно хочешь пойти в лес ночью?

— Конечно! Сама посуди: к нашему приезду готовились, бутафорию вон навели… Наверняка им не нужны никакие инциденты. Проводят с миром и ещё белым платочком на прощание помашут, — Дима хохотнул, но тут же осекся, заметив, что Саша поморщилась.

— Я ничего не понимаю, — ответила она. В отличие от звёзды факультета, у нее не было на все остроумных ответов и правдоподобных версий. — Ты можешь зайти ко мне, когда вернёшься? Все равно я не усну.

— Переживаешь за меня? — Леденичев чуть прикрыл глаза, выдав коронный взгляд из-под век. Руки он засунул в карманы и сейчас раскачивался с носка на пятку. Саша отвела взгляд. В эти игры она играть и не умела, и не хотела.

Леденичев одним коротким шагом преодолел разделяющее их расстояние и прижался к Сашиным губам. Сразу, без тех сигнальных маневров, что предшествуют поцелую: объятий, касаний щекой, долгого шумного вдоха… Саше было и приятно, и немного досадно — уж очень уверенно он вел себя с ней. Сердце громко стучало, но вместе с томлением нарастал и протест. Она первой разорвала поцелуй.

— Знаешь, я тоже пойду, — твёрдо заявила Саша. Глаза Леденичева поймали тусклый свет ночника и весело заблестели. Он одобрительно кивнул. «Совершенно не боится! Полностью уверен, что с нами ничего не случится», — поняла она.

— Хорошо, — немного снисходительно одобрил Дима. — Поступим так: я дойду до туалета, хлопну дверью, а потом подожду тебя прямо за ним. Выходи через пять минут.

Саша кивнула и растерянно огляделась по сторонам.

— Мне что-нибудь взять с собой?

— Не надо, мы же ненадолго. Посмотрим одним глазом и вернёмся. Если кто-то увидит нас, снаряженных для похода, в покое не оставит.

Леденичев подмигнул, как делал уже не раз — странная манера, которая Саше встречалась разве что в книгах — и вышел, тихо притворив за собой дверь. Спустя минуту Саша услышала отдаленный стук, вызвавший у нее невольную улыбку. Туалетная конспирация как она есть. Идея даже начала ей по-настоящему нравиться. Ведь все это не всерьез? Вроде страшилок, которые подружки рассказывают друг другу под одеялом, когда остаются с ночевкой.

Они сходят в лес с надёжным провожатым, посмотрят издалека на костры и песнопения («или как все это происходит? Как раз выясним»), а потом будут долго вспоминать общий секрет. Круто же! Саша приоткрыла дверь их «гостиницы» и робко высунула голову наружу: на площади тихо и вроде бы пусто — но кто разберёт, в такой-то непроглядной мгле? Она взяла с собой только старый телефон, а ещё повязала на пояс теплую кофту. В футболке и ветровке было нормально, но это пока. Кто знает, может придется и на землю укладываться, чтоб не заметили. Обогнув барак, она приблизилась к «удобствам». Ее встретил шепот:

— Иди сюда. — с этим словами крепкая рука Леденичева обхватила ее ладонь. Сашу потянули в темноту, уверенно, но мягко и неспешно. Пара медленно двигалась по лесу, и за пять минут прошла, кажется, всего десять метров.

— Черт! — выругался Леденичев. — Ветка прямо по лицу…

Он остановился и прошептал:

— Надо на тропу выходить, а по ней дойдем до первого домика, в котором никто не живёт. Там ждёт Тукай.

Они без особого труда воплотили в жизнь этот нехитрый план. На самом деле, до тропы было рукой подать — все лесные «улицы» брали начало от площади. Это Дима сгоряча решил двигаться параллельно, но хлестнувшая по лицу ветка быстро убедила его в несостоятельности идеи. Идти стало гораздо легче, но приключилась другая беда: в полной темноте было совершенно непонятно, когда же сворачивать к искомому домику. В какой-то момент Леденичев замер на месте.

— Вроде должны были уже прийти… черт, где этот дом?

Саша огляделась: чернильный лес сливался с глубокой чернотой неба. Ни намека на стрекот сверчков или тихий шелест листвы, как в городском парке. Тишина закупоривала уши, будто мягкая вата.

— Фонариком, что ли, сигналит? — тихо сказал-спросил Леденичев, и Саша обернулась. Так и было: она успела заметить два раза коротко мигнувший свет.

— Это со стороны того дома, где хозяева уехали? Самого первого?

— Думаю, да. Наверно, Тукай нас услышал. Пошли.

С дрожью и самым настоящим трепетом — не страхом, но признанием собственной беспомощности — Саша вновь вложила ладонь в Димину руку. Они свернули с тропы в лес и медленно двинулись на свет, и, конечно, вновь напоролись на ветки. Чертыхнувшись, Леденичев достал смартфон и включил фонарь.

— Чего уж теперь… иначе не пройдем, — пояснил он. Александра согласно «угукнула». Она боялась ступать по коварному папоротнику, под которым неизвестно что — может, ямка, а может — и муравейник. С помощью встроенного фонарика они с грехом пополам продвигались вперёд, выбирая свободные участки, покрытые хвоей. Наконец, перед ними предстал дом со слепыми заколоченными окнами.

От стены отделилась черная тень. Чиркнула спичка. Огонёк озарил скуластое лицо.

— Пришли, ребя? Ну и шумные вы.

Тукай прикурил самокрутку. Спичка погасла, и образовалась странная тревожная пауза. Саша напряглась, готовая в любую секунду дать стрекача.

— Далеко идти? — деловито осведомился Леденичев.

— Да не особо, если знать, как и куда.

Мужчина замолчал и стоял так, не меняя позы, насколько могла судить Саша. Чего-то ждал?

— Вот, — буркнул Дима.

Силуэты сблизились.

— Это чего?

— Плеер. Я же говорил, — голос был Димин.

— На кой он мне… — а это уже Тукай.

— Договорились же вроде!

— Не, ребя. Хотите приключений — давайте телефон.

Саша беспомощно поворачивалась на голоса, не видя лиц. Поняв, что их «разводят» на смартфон, она взяла на себя смелость вмешаться:

— Дима, постой, пожалуйста. Давай вернёмся. Оно того не стоит.

— Вы, я смотрю, любознательные? — перебил Тукай. — Ну так пошли, или зассали? — грубые слова деревенского — или, точнее, лесного — жителя покоробили слух.

— Сим-карту свою я вам не оставлю. Смартфон отдам потом, после обряда, слово даю. Ночью в лесу не хочу без него оставаться. — Саша с неодобрением слушала Леденичева. Свой телефон она не отдала бы ни за что на свете.

Тукай хмыкнул, а потом произнёс:

— За мной идите. Пойду медленно, чтоб вы не сновали влево-вправо. О карстовых провалах слышали?

— Да, — хором ответили студенты.

— Ну так в них можно провалиться и шею сломать. Так что слушайте меня и шагайте след-в-след. Как на войне, когда мины. Хотя откуда вам…

С этими словами проводник шагнул в темноту и мгновенно в ней растворился. Через несколько секунд он вновь активировал свой тусклый фонарь. Леденичев тихо спросил:

— Пойдешь за мной или впереди? Я бы взял за руку, но так будет лучше. Сказано было не отклоняться…

— Впереди, — поспешила ответить Саша. С надежным Димой за спиной ей было спокойнее.

Саша пошла на свет. Тукай ждал; стоило ей приблизиться, как тот тотчас двинулся дальше. Через несколько десятков метров он остановился и посветил вперед: они дошли до ограды с колючей проволокой, которая обносила деревню по периметру. Провожатый отогнул незакрепленный фрагмент железной сетки и помог студентам выбраться по ту сторону. Минута — и они оказались наедине с диким лесом.

Шел мужчина медленно, давая студентам привыкнуть к темпу. Фонарь не освещал узкую заросшую тропинку, лишь служил маяком, обозначая направление. «Захоти Тукай нас бросить в лесу, ему нужно будет только выключить этот фонарь и затаиться. Мы в жизни не найдем дорогу назад, а просто свалимся в овраг или карстовую яму», — думала Саша, продолжая идти следом.

Сзади скрипнула ветка, и Саша вздрогнула всем телом. Холодные змейки побежали от верхнего позвонка к нижнему. Умом она понимала, что это, конечно же, Леденичев. Но где тот ум, когда вокруг угнетающе черным-черно, а впереди — неизведанное, опасное? На первый план выходит другое: шум в ушах из-за предельно напрягаемого слуха, мурашки по коже, когда ее касаются высокие стебли папоротника или колючая сосновая ветка. Саша так сильно вглядывалась в темную лесную бездну, что глаза, казалось, готовы были выпрыгнуть из орбит. Досмотрелась до того, что заплясали вокруг крохотные огненные «червячки».

— Сколько еще идти? — не выдержав, громким шепотом спросила Саша. Тукай остановился.

— Что, устали, ребя? — насмешливо ответил вопросом на вопрос их провожатый. — Мы всего минут десять идем, столько же осталось.

Однако… Саше показалось, что шли они не меньше получаса. Она пожалела, что ввязалась в авантюру, но поворачивать было поздно. Что подумает о ней Дима, вздумай она настоять на возвращении? Неожиданно утробный звук прервал Сашины мысли, вытеснив их сильнейшим спазмом в животе.

Где-то справа низко загудело. Похоже на тяжкий стон раненого существа — но не человека, люди так не могут… Может, кто-то древний, огромный… Так, должно быть, звучит настоящая мука — и вслушиваться в нее тоже мучительно. Сердце забилось о ребра, в легких кончился воздух. Саша замерла, не в силах двинуться дальше. Леденичев, конечно, наткнулся на нее — и обнял, зашептал:

— Это карстовые провалы, из-за них эти звуки, я читал про это. Не бойся.

— Давай дальше, ребя, не ссять! — хохотнул впереди Тукай. Нехорошо хохотнул, искусственно, как уставший Дед Мороз на детском утреннике. Саша дрожала. Ее тошнило, хотелось в туалет. Наверно, позывы были ложными, от страха — но какая разница, если проказа неожиданно превратилась в пытку. Дима поменялся с ней местами, пошел впереди, вывернув руку назад. Должно быть, так ему было неудобно держать Сашину ладонь, но ей было все равно. Понемногу она начала злиться на Леденичева. «Затейник чертов. Что, если я из-за него тут помру, сгину? — думала она, медленно, нехотя двигаясь дальше. — Нужно сказать, чтоб вели меня назад». Но что-то все еще удерживало Сашу от того, чтобы настоять на своем.

— Почти пришли, — обронил Тукай.

«Немного осталось, — уговаривала себя Саша. — Совсем немного».

Начался спуск — что-то вроде пологого оврага, поросшего травой. Высоченные деревья немного расступились, и Саша, подняв голову, разглядела клочок звездного неба. Это придало ей немного бодрости, и участница маленького отряда наконец-то перестала дрожать, как мышь.

Овраг углублялся, но одновременно с этим света становилось чуть больше, ведь сосен на кромках уже не было. Видно было фигуру Димы, и Саша отняла руку, отчего тот шумно выдохнул — наверно, от облегчения. Тукай давно выключил фонарь, но в присутствии проводника сомневаться не приходилось.

Через несколько минут процессия остановилась. Провожатый обернулся и подождал студентов, а после, подтолкнув их за плечи, заставил сблизить головы.

— Тут уже начинается поляна. Мы спрячемся на подходе к ней. Хорошего обзора не гарантирую. Мы ж не в этом — как его… — театре, или там, кино. Короче, я подвел вас так близко, как мог. Пригнулись, и тихо за мной.

Похоже, овраг выводил к низине, где когда-то, давным-давно, было озеро. Тукай начал карабкаться по склону, и Саша с Леденичевым послушно последовали за ним. Подниматься, цепляясь за пучки травы, было относительно легким занятием. Тукай едва слышно выругался, когда Саша наступила ему прямо на ногу — оказывается, достигнув условного «верха», провожатый лег. Леденичев примостился рядом и подтянул Сашу к себе. Словно змея о трех головах, они проползли вперед еще несколько метров, а потом Тукай раздвинул траву.

Глазам Саши открылось небольшое пространство, освещенное светом нескольких ярко пылающих факелов. Это была поляна в естественном углублении — очень удобно, если принять во внимание таинство ритуала. Троица смотрела на нее с высоты, будто с балкона второго этажа. На поляне в полной тишине стояли восемь человек. Факелы, воткнутые в землю, образовывали внутренний круг диаметром в пару метров, а люди — внешний. Ладонями они закрывали свои лица; было похоже, что участники действа безмолвно плачут.

«Какой странный ритуал, — думала Саша, разглядывая открывшуюся картину. — Ни слов, ни песен, ни движения».

Тукай вдруг дернулся, подался вперед, поднял голову выше. «А как же меры предосторожности?» — успела подумать Саша, как провожатый лег обратно на землю и начал ужом ползти назад, попутно дергая своих подопечных за ноги. Он явно хотел поскорее убраться, но с какой стати?

— Что вы делаете? — возмущенно прошептал Леденичев. — Да хватит дергать меня!

— Тише ты, придурок казанский, — донеслось в ответ изломанным голосом, как при одышке. — Валить надо…

— С какой стати? Мы договорились посмотреть на ритуал!

Рядом возились в какой-то странной борьбе; Саша чувствовала толчки и тяжёлое дыхание Тукая, слышала, как он шипит сквозь зубы матерные слова. Видимо, Дима успешно отбился.

— Ну как хотите, б…, оставайтесь, … с вами.

— Подождите! — Саша не хотела, чтоб их бросили в лесу; в то же время поведение Тукая было ужасно нелогичным. Конечно, Леденичев воспротивился, и она была солидарна. — Вы хоть в двух словах скажите, почему надо уходить?

Мужчина выдохнул и произнес:

— Это не наши. Это чужие.

Глава 6. Из ряда вон выходящее

— Тукай, что происходит? — первой задала вопрос Саша, когда они вернулись в овраг. Пришлось ползти обратно на животе, стараясь не производить лишних звуков. Все трое присели на корточки и сблизили головы. Мариец порывался уйти без объяснений, но потом заколебался. И вот, наконец, у остальных членов их маленького отряда появился шанс прояснить ситуацию.

— Это не наши, — вновь повторил он. Потом вздохнул и продолжил:

— Нет у нас никакого тайного ритуала поклонения злому духу Керемету, все это дурацкий бред. В нашей религии обычно мало кто что-то смыслит. Но сейчас не об этом. Парень твой пристал ко мне, начал расспрашивать. Я и подыграл. Кореша мои согласились помочь. Договорились встретиться здесь, на этой поляне. Они спели бы что-нибудь, факелом бы помахали, палкой с черепом потрясли.

— А мы вам за это смартфон, да? — риторический вопрос Леденичева повис в воздухе. — Ну, понятно. Вы нам впечатления, мы вам — технологии. Хорошо. А там кто сейчас на поляне, хотя бы догадываетесь? И где ваши подельники?

Провожатый даже не заметил подкола и проигнорировал «подельников».

— Да черт их знает, где! Это и напрягает. Но мне в деревню надо, предупредить своих. Тут что-то странное. Не ходят сюда наши по ночам, я бы знал. Есть моления, да, но в специальных рощах и совсем не так все проходит.

— Погодите-ка. — Дима, видимо, ненадолго задумался. Тукай беспокойно завозился, намереваясь встать, но парень продолжил:

— Раз уж мы тут, надо посмотреть, что будет дальше. Получить больше информации.

— Да вы, смотрю, заигрались, ребя. Нет, я ухожу.

— Возьмите Александру, она и так страха натерпелась, — быстро проговорил Леденичев. — Идите в деревню, наших тоже оповестите, они имеют право знать. Я останусь. Вы же по-любому вернётесь? — рассудительно закончил он.

— Тебе жить, что ль, надоело? Ну хоть ты, девочка, ему скажи.

— Дима, я тебя тут одного не оставлю, — неожиданно для самой себя отчеканила Саша. Ей было немного стыдно за страх в лесу. Наступил какой-то нетипичный откат: бояться больше не хотелось. Ее охватило странное возбуждение. Часть Саши хотела, чтобы за нее, как обычно, сделали выбор. Другая намеревалась хоть раз в жизни совершить поступок.

Тихое препирательство продолжалось ещё некоторое время. Леденичев пообещал подруге, как что все ей обязательно расскажет в самых мельчайших подробностях, и она не пропустит ничего интересного. Как будто речь шла о том, чтобы она отлучилась в туалет во время киносеанса. Он вел себя так легкомысленно и невозмутимо, что Саша поневоле заразилась этим настроением. Она уже давно упрекала себя в слабости характера, так что тут решила пойти на принцип.

Так или иначе, но Саша не соглашалась уйти в деревню. Тукаю, судя по всему, не было до того никакого дела; он ждал, пока студенты договорятся между собой, все время порываясь встать из неудобной позы. Он хотел удалиться, и желательно в одиночестве — так будет быстрее. В какой-то момент, просто бросив короткое «ждите здесь», мужчина выпрямился и бесшумно отправился восвояси.

— Посмотрим, что там? — тут же предложила расхрабрившаяся Саша. Леденичев без слов взял теперь уже вполне боевую подругу за руку и потянул к стенке оврага. Несколько минут — и они уже вновь лежали в густой траве, заняв удобную точку для наблюдения — и сделали это вовремя.

Ситуация на поляне изменилась. Каждый из восьми человек взял в руку по факелу, группа развернулась лицами в одну сторону. Там, куда, должно быть, был направлен их взор, происходило нечто непонятное, скрытое от наблюдателей темнотой. Однако вскоре загадка разрешилась, явив им жуткий ответ.

Из леса на поляну вступила еще одна группа человек. Когда они достигли освещенного круга, Саша заметила, что новые участники действа несут что-то тяжелое, причем ноша явно трепыхается.

— Жертвенные животные? — вслух, тихо предположила она.

— Не думаю… — чуть погодя ответил Леденичев. Он напряженным движением подался вперед.

Один из первой восьмерки вплотную подошел к вновь прибывшим и жестом указал вниз; ношу сгрузили у его ног. Видимо, это и был лидер. Медленно человек опустил факел к самой земле, осветив связанные тела. Саша поняла то, что уже было очевидно Леденичеву: то были не животные, а люди. Два пленника, туго спеленутые по рукам и ногам, с мешками на головах. Тела шевелились, издавая еле слышимые звуки. Видимо, им заткнули рты кляпами.

Саша схватила друга за плечо, порываясь предложить уйти — очевидно, что сейчас здесь может произойти настоящее преступление. Нельзя, просто невозможно просто сидеть здесь вот так и наблюдать! Вмешаться они тоже не могут — слишком неравны силы. На поляне было по меньшей мере пятнадцать взрослых мужчин. Им нужно бежать как можно быстрее в деревню, ведь Тукай не видел пленников, он может не слишком торопиться.

— У тебя есть сигнал? Ловит мобильник? — громко зашептала она. Голос ломался от волнения.

— Нет, не ловит, я еще в деревне проверил, — тут же ответил тот. Леденичев не отрываясь смотрел на поляну, не поворачивая к Саше головы. Это заставило и ее продолжить наблюдение.

Дела становились все хуже. С пленников сняли мешки. «Значит, эти фанатики или оккультисты дали увидеть свои лица. Боже, этих двоих, скорее всего, убьют!» — проносились панические мысли.

Леденичев вытащил телефон и включил камеру.

— Жми на SOS! — Саша уже с силой трясла его за плечо. Телефон заплясал в его руках, и парень крепко обхватил ее за локоть.

— Я уже пробовал соединиться, еще когда мы шли по лесу. Не тряси камеру. Мы — свидетели, и наши кадры пригодятся в милиции!

— Да все равно не видно будет в такой темноте!

Саша вновь посмотрела туда, куда глядеть совсем не хотелось. Сердце ее бешено билось в груди, а губы были уже искусаны до крови. Она сама не заметила, как быстро дошла до панической атаки. Сначала она не поверила глазам, но через несколько секунд поняла, что зрение не подвело. В круг света вступила очень низкая фигура. Это был ребенок. Он приблизился к пленникам и наклонился над ними, отчего те забились яростнее и замычали еще громче. Взрослые обступили малыша, сблизив факелы. Свет упал на то месте, где должно было находится невинное детское личико. Но вместе него вращалось и пульсировало кроваво-красное месиво. Пустой желудок Саши начал бешено сокращаться, но ни еды, ни воды в нем уже несколько часов не было.

Ребенок-Безликий показал маленьким пальчиком на свое лицо, а потом — на конвульсивно дергающегося пленника. Лидер кивнул. Мужчины вновь воткнули факелы в землю, и главный вынул огромный нож, хищно блеснувший в переменчивом свете.

В дальнейшем Саша не могла толком вспомнить, в какой момент на руке у нее появился след укуса: два симметричных полукруга с лунками от зубов. Возможно, именно тогда, когда нож коснулся лица пленника, а он замычал так протяжно и громко, как это только было возможно с кляпом во рту. Звук этот вряд ли разносился больше, чем на пятьдесят метров. Его судьбой было потонуть в дремучем лесу.

Время замедлилось, как возле черной дыры, куда сейчас стремилось и сознание Саши. Она было близка к тому, чтобы упасть в обморок. Нож двигался по кругу, описывая контур лица, а крепко связанный по рукам и ногам человек хрипел, сорвав от внутреннего крика голос.

Саша вцепилась в Диму руками и, кажется, даже обвила его ногами. Парень порывался то ли встать и рвануться вперед, то ли отползти назад.

— Они сдирают с живого человека кожу, — потрясенно сказал Леденичев. — Они сдирают лицо! Они собираются отдать его этому ребенку! Это инициация…

Саше хотелось заткнуть уши. Но ее друг сохранил способность анализировать ситуацию.

Выстрел оглушил ее — ужасающе громкий звук в этой невнятной, шуршащей тишине, в которой разворачивалось отвратительное жестокое действо. Она наконец оторвалась от Леденичева и подняла голову: просто не могла не смотреть. В сердце зародилась безумная надежда: кто-то пришел пленникам на выручку.

— Всем стоять на месте, твари! Не дергаться! Кто пошевелится — мозги вышибу! — раздалось из темноты. В густых зарослях, окружающих поляну чуть в стороне от оврага, кто-то прятался.

Фигуры застыли. Главный начал отвечать едва слышно — слов не разобрать.

— Заткнись, мутант! Слушай и выполняй, второй раз повторять не буду. Делаешь всё как я скажу, и никто не умрет. Понятно? Кивни. Ну вот и здорово. Нож подальше выбрось. Вот так. А теперь — живо маски сняли. Хочу кое в чем убедиться. Руки на виду. И помните: бью я без промаха. У меня по стрельбе высший разряд.

У Саши перестало звенеть в ушах. Леденичев быстро говорил что-то. «Наш, из органов, с корочками», — только и разобрала она. Какой наш? Кто наш? Она не успевала понимать, соображала туго.

Люди на поляне один за другим завели руки за головы, потом приложили их к лицам. Наконец, они отняли маски. И хоть стояли они впол-оборота к студентам, те смогли рассмотреть уже ставшее очевидным. Все до единого были Безликими.

— Теперь понятно, как вы маски свои делаете. Уроды, ну ничего, повеселитесь в лагерях на Коррекции, — произнес «службист». Без всякого сомнения, Леденичев оказался прав. — Теперь кидайте их в кучу. А сейчас руки за голову! — после этого человек, трудящийся в органах, смачно и грязно выругался.

И тут Безликие бросились врассыпную. Грохнул новый выстрел, потом еще и еще. На поляну выбежал человек, руки вытянуты на уровне груди, сцеплены. Он коротко и быстро водил ими из стороны в сторону. Трое на поляне подняли руки вверх, кто-то стонал на земле, задетый пулей. Остальные, видимо, успели убежать в лес. Ребенка видно не было.

Саша не успевала не то, чтобы осмысливать, но даже регистрировать события, лишь позже восстановив все в памяти.

— На колени… — начал командовать сотрудник «органов», но резко прервался, дернулся вперёд, схватился за грудь. Раздался тонкий, тихий свист, и человек упал.

Саша громко вскрикнула. Вопль уже давно прятался внутри, разбухал, нарастал, пока не прорвался, как река, сокрушившая плотину. Она видела, как фигура оставшегося в живых Безликого приблизилась к поверженному врагу, наклонилась. А потом выпрямилась и повернулась в ту сторону, где залегли студенты. Крик был услышан.

Леденичев прохрипел: «Бежим!» и дёрнул Сашу за собой. Они и не думали ползти — пригнулись и почти на четвереньках, на ощупь и не обращая внимания на боль, скатились вниз по склону оврага. А потом началась гонка в темноте — с вытянутыми вперёд руками, ежесекундным ожиданием падения или того хуже — толчком в спину от тех, кто, несомненно, уже пустился в погоню.

Вдруг Леденичев, который бежал впереди, остановился, и Саша впечаталась в него, увлекая за собой на землю. Тот охнул, но немедленно начал подниматься.

— Нельзя… по оврагу… по прямой… догонят, — прохрипел он. — Лезем на ту сторону…

Саша, как ни странно, быстро поняла, что от нее требуется — взобраться на противоположную стену оврага, пробраться глубже в лес, залечь, затаиться. Она поспешила последовать указанию, тем более, что предложить альтернативу была совершенно не в состоянии. Ногти ее к тому моменту были обломаны, рука саднила, тело уже накопило немало синяков и царапин, но все это не имело значения. Если они спрячутся, это поможет продержаться до тех пор, пока не подоспеет помощь из деревни, да и Безликие — а это были, конечно, они — тоже вынуждены будут скрыться к рассвету.

Беглецы не без труда взобрались наверх, в панике то и дело соскальзывая и оттого производя больше шума. Саша в любой момент ожидала, что ее схватят. После этого, вероятно, ее настигла бы та же судьба, что сотрудника «органов», или того хуже — друзей Тукая. Саша представляла, как ее распинают на земле, как надавливают коленом на горло. Как жуткий огромный нож касается лица, и нутро скручивает от боли. Это ещё не та мука, от которой теряют сознание, нет — всё ещё впереди. Настоящая боль, настоящий ужас начнется, когда с нее живьем сдерут кожу, обезличат. А потом из этого куска плоти сделают новую маску для тех, кто утратил свой облик. Саша будет лежать, истекая кровью, пока не умрет.

Она с трудом сдержала порыв рвоты, потратив несколько драгоценных секунд на то, чтобы отдышаться на подушке папоротника.

— Ползи вперед! — велел Леденичев. — Нам больше нельзя говорить…

Саша двинулась вглубь леса со скоростью черепахи, то и дело замирая и прислушиваясь. Если бы сзади раздался шум, она тут же превратилась бы в каменное изваяние. Почти сразу она перестала улавливать звуки, которые издавал Леденичев. Теперь нельзя было сказать с уверенностью, что они ползут в одном направлении. Неожиданно ей пришла в голову утешительная мысль: «Если я не слышу Диму, не услышат и другие». Собственный стук сердца и дыхание казались ей оглушающими. Руками Саша ощупывала пространство перед собой, а потом подтягивалась, будто гусеница. Так она проползла метров пять, а потом страх заставил ее сначала встать на четвереньки, чтобы двигаться быстрее, а потом и на ноги. Согнув их в коленях и выставив руки вперед, она пошла дальше.