Бесплатный фрагмент - Белая Струга

Здесь, промеж сумрачных шхер и зыбучих туманов Белой струги, Збышек плыл впервые. Не видно было ни зги, вода под ладьёй дышала чёрной глубиной и холодом. Скалистые берега протоки аркой соединял каменный дом.

— Понастроят же, — пробормотал Збышек и скомандовал гребцам охолониться. Ладья его, пузатая, с чёрным медведем на носу, медленно шла к каналу под домом.

Вот уже третью осень Збышек возил по Озёрному краю медовуху, соления и пряности: покупал в одном городе, в другом продавал. Ладья ему нравилась и места нравились, и просторы. Лицо Збышека обветрилось, загрубело. Руки сделались точно канаты, которыми он вязал ладью к пристани, сердце закалилось в непогодах и несчастьях.

Туман неохотно расступился перед ладьёй, и Збышек различил на стене герб — красный, будто облитый свежей кровью, сапог посреди щита. Рябые воды утекали в сводчатый туннель под домом; огонёк едва теплился в окошке.

— Пустите торговца, добрые люди? — крикнул Збышек, когда полоска света упала на него.

Ответить не ответили, но решётка с дребезгом поднялась, и ладью накрыли каменные своды туннеля.

Плеск волн эхом разбегался под ними и таял у подземной пристани саженях в десяти впереди. Збышек приметил там мужичка в серой ливрее, кинул канат, и вдвоём они насилу притянули Чёрного медведя к дощатому настилу. Гребцы выдохнули, расслабились. Сверху донеслась весёлая мелодия. Збышек спустил штанины, которые подворачивал на борту, нашёл потёртые свои сапоги и, спрыгнув на пристань, пошёл по каменной лестнице за слугой.

Повсюду царила сырость. Вода ручейками бежала по камням, собиралась в лужи и гулко капала с потолка. Бедно и редко горели факелы.

Збышека привели в залу, увешанную оружием, рогами и шкурами. Посреди на кадках сидел шляхтич и отчаянно играл на скрыпке. Вид у него был такой: сафьяновые сапоги и кушак горели ярко-красным, будто пустили им кровь; золотом и бирюзой переливался жупан. Соболиную шапку украшало перо, а пергаментно-серое лицо — пышные усы, на зависть и на загляденье.

— Добре, хозяин. — Збышек поклонился. — Желает пан прикупить что? Есть у меня медовуха янтарная, брусника рдяная, грибы белые.

Глаза шляхтича, холодные и блёсткие, как зимнее утро на морском берегу, осмотрели Збышека. Рука в перстнях постучала по кадке.

— Своего хватает… — прозвучал угрюмый ответ, и снова запиликала скрыпка.

Збышек почесал в бороде и предложил опробовать, сравнить.

— Моя медовуха горько-сладкая, как слово святое.

Хозяин скривился, но музицировать прекратил.

— Поможешь решить одну незадачу — подумаю. — Шляхтич дождался кивка Збышека и продолжил: — Стоит мой дом на Белой Струге, ты и сам видишь. На левом берегу майорат Ляпинский, на правом — комеса Сосновоборская, а всеми заправляет маркграф Плоского замка. У всех троих я — ну кость в горле. И прислал тут мне кто-то дары из своих погребов.

Он снова постучал по кадке.

— А мне из головы не идёт, как пару зим назад дочь родная Ялинского князя затравила.

У Збышека засвербило в потрохах. Он походил промеж кадок и открыл кран на ближайшей, с жёлудем на боку.

Понюхал.

— В ядах я не мастак, но пахнет дивно, — сказал он и, замерев сердцем, глотнул раз, другой. Мелькнуло у него с холодком, что зря, но на вкус вино было густое, крепкое, как и положено. — Видно, пан, не злом вас взять решили — добром.

— Смертью ты явно не пуганый, — заметил хозяин с подозрением.

— А что её бояться? Уйти — не уйдёшь; что на роду написано, то и будет.

Шляхтич покачал головой, достал часы с репетицией и поставил завод. И снова принялся махать смычком.

Збышек уселся на лавку и раскурил трубку. В животе от вина было тепло и хорошо, и даже туман за окном поредел. В проталинах облаков мелькали синие лоскуты с золотой окантовкой; вечерело. Пан-хозяин играл тоскливо, но со знанием дела.

— Н-да, — сказал шляхтич, едва часы отбили время. — Видать, переперчил я.

Посмотрели они друг на друга и захохотали. По знаку хозяина слуга подбежал к ближайшей кадке и подставил чашу. Был он коренастый, с глазами навыкате, со взглядом стеклянным и тупым.

— Ты кто будешь? Откуда? — спросил шляхтич Збышека уже добродушнее.

— Сам не знаю, — ответил тот. — Торговец, верно. Когда-то из Озёрных Ялин, а сейчас уже и не сказать, откуда.

— Эк тебя угораздило, — пробормотал шляхтич и поднёс наполненную чашу к губам.

Опорожнил.

Почмокал.

Попросил ещё.

— И себе налей. И медовуху свою неси, «торговец». Пан Гарабурда за всё платит.

Остаток дня они наливались. У Збышека потеплело на душе, и чёрные мысли куда-то уползли, и даже глаза шляхтича перестали казаться такими уж ледяными. Скрыпка его заиграла веселее, всё размылось, понеслось… и тут их начало рвать, как умалишённых. Збышек удивился, Гарабурда принялся ругаться самыми калёными словесами. Наружу вышла вся еда и всё Ляпинское вино, закашлялись оба кровью и лежать бы им в земле, если бы хозяин не вытащил откуда-то тухлую воду. Охладила она жгучее нутро, упокоила потроха, сняла дурноту как рукой.

— Ты из болота её взял? — спросил Збышек, но Гарабурда только зыркнул сердито.

— Пей больше, дурак, чтоб яд вышел! Пей, кому говорю!

Збышек и пил, пока не сморило его, и не очнулся он утром на сырой лавке. Перед ним стоял цапель — огромный, сердитый, — смотрел на Збышека, словно судья на подсудимого. Голова кололась надвое от боли, в животе сверлило, зубы стучали от холода. Капала вода на камни, и каждый её удар отдавался в черепе.

— Упился до белых свиней, — просипел Збышек цаплю. — С кем не бывает.

С этими словами он пошёл прощаться с Гарабурдой. Тот купил шесть бочек янтарной медовухи, две бочки солений и две — сушёных грибов. Заплатил он речным жемчугом и сказал напоследок:

— Ветер у тебя свистит в голове, Збышек из Озёрных Ялин, но есть у меня слабость: люблю я безрассудные души. Ты, того… заплывай.

***

Запомнил Збышек дорогу и стал наведываться к красносапожному пану. Началась промеж ними странная дружба, какая обычно и не бывает у простолюдина и шляхтича. Напивались они вусмерть, ходили щупать девок в соседнем сельце на Янов день да прыгали через костёр в венках из дубовых листьев.

Так наступила осень. Пожелтели берёзы, зарделась рябина. Леса заиграли красным, розовым, огненным. Как-то Збышек проплывал своим чередом мимо Белой Струги и решил заглянуть к Гарабурде.

Мелкий дождик барабанил по парусам «Чёрного медведя» и пускал по речной глади расходящиеся кружки. Тяжёлые ветви ив низко клонились к воде, словно грезили в ней утопиться. Дом встречал по-прежнему: серой ливреей слуги и сыростью, от которой камни блестели, как мокрые щучьи спины.

Шляхтич Гарабурда сидел в тёплой зале, увешанной коврами и оружием. Вид у него был тоскливейший: грязь стекала по лихим усам, по жупану с латунными пуговицами и капала с красных сапогов. На лице мерцали зыбкие отблески свечи.

Попытался было Збышек расспросить хозяина, но тот отнекивался. Начали они по обыкновению пробовать запасы из местных погребов, перемежая медовуху и пиво, жирную печень и сало, рябиновку и кровяную колбасу, и кружке на пятой или шестой выяснилась причина.

Шёл Гарабурда от ясноглазой вдовушки в соседней Лыховке, прохладной моросью услаждался после горячих утех, и тут обрызгал его всадник вонючей жижей, что в дождь покрывала местные дороги. Опозорил и не извинился. Был всадник высок, как гора, на чёрном жеребце, в шлеме и при доспехах. Кто таков? Откуда? Непонятно.

— Попона на коне расшитая… — Гарабурда замолчал, и слова повисли в воздухе. Он резко обернулся на Збышека. — С желудями, да. Глаз левый шрамом перекрыт.

— Жёлудь, говоришь?

— Ну.

— Вот прямо-таки и жёлудь?