18+
Амузия
Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее

Объем: 222 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Открыв дверь, он тут же закрыл ее со словами: «О, оказывается, я уже там».

Оливер Сакс

Предисловие

Перед вами сборник интервью, записанных во время расследования смертей в лаборатории эксцентричного учёного Александра Шмидта в октябре 2041. Вместе с отрывками бесед вы найдёте выдержки из актуальных на тот момент научных статей, новостей и других материалов, связанных с феноменом развития неординарных способностей.

В показаниях свидетелей есть существенные расхождения, природу которых не удалось установить до сих пор.

Часть I. Эхо другого мира

Глава 1. Александр Ф. Шмидт

«Александр Филиппович Шмидт (род. 13 июня 2001) — российский инженер-изобретатель, получивший известность за ряд разработок в аудиофизике и нейробиологии. В 2035 году был добавлен в список Forbes «30 до 30», в 2039 удостоился тринадцатого места среди ста ныне живущих гениев по версии Британской Газеты. Номинирован на Нобелевскую Премию по медицине и физиологии. Лауреат Премии за прорыв в области медицины 2039 года.

Александр родился в семье инженера-электрика Филиппа Анатольевича Шмидта и учительницы вокала Елены Витальевны Шмидт в Москве. Он был старшим из трёх детей. Его брат Георгий и сестра Татьяна также сделали карьеру в науке. Александр рано начал проявлять интерес к изобретательству и музыке, благодаря чему окончил физико-математическую гимназию и музыкальную школу по классу фортепиано. Родители развивали таланты всех троих детей настолько, насколько это было возможно в России начала 2000-х с недостатком образования и интернета. Тем не менее, уже в 15 лет после школы, которую Александр окончил экстерном, он начал экспериментировать с радиотехникой. Благодаря этому позже смог сделать ряд важных для современной науки открытий.

Будучи человеком мира, Александр Шмидт успел пожить в десятках стран, каждый раз создавая очередной успешный проект. Среди государств, где учёный получил постоянный вид на жительство по научной деятельности, находятся: Израиль, США, Великобритания, Арабские Эмираты, Германия, Аргентина. Текущей страной пребывания является Грузия, где Шмидт запустил собственное производство медицинского оборудования для людей с проблемами слуха».

Википедия, 2042 год.


«Во время своего короткого пребывания на родине в 2023 году Александр Шмидт разработал чип для расширения функционала здоровых людей. Устройство внедряется в человеческий мозг для повышения слуховых возможностей. Совершенствование чипа продолжается на постоянной основе, являясь флагманским проектом Шмидта».

С. Куаров. «Справка о публикациях А.Ф. Шмидта», 2025 год.


«В период Аргентинской резиденции (2028–2031 гг.) Александр Шмидт начал работу над системой индивидуальной музыки, основанной на АСМР (ASMR). Это автономная сенсорная меридиональная реакция мозга на опредёленный спектр раздражителей. Как правило, это приятные ощущения от различных воздействий: мурашки, покалывание. Нейросеть Шмидта изучает поведение пользователя и подбирает приятный для него спектр аудиовизуальных и тактильных триггеров, которые помогают человеку мгновенно войти в необходимое состояние. Изобретение нашло своё применение в психологии и индустрии секс-игрушек».

И. Валов «Современная звукотерапия» 2037 год.


«2039 год Александр Ф. Шмидт отметил выходом своего первого музыкального альбома, который сразу же попал во все мировые чарты. Написанная им музыка лишена жанровой принадлежности, поскольку основана на научных закономерностях. Применив исследования, которые Шмидт, будучи в первую очередь учёным-инженером, проводил над звуковой перцепцией человеческого мозга, он создал звучание, оказывающее одинаковое воздействие на любого слушателя. Примечательно, что отдельной категорией поклонников являются люди с расстройством или полным отсутствием слуха. К ним его музыка нашла свой подход. Для этого Шмидт использует спектр волн специфических частот, которые способны влиять на мозг без звука и не видны глазу. Этот феномен привлёк внимание научного сообщества, поскольку обнаружил ранее неизвестный учёным эффект воздействия электромагнитных волн на человека».

Н. Алексеев, Мир Hi-Fi, 2040 год.


«19 октября 2041 года на 40-м году жизни скончался известный во всём мире Нобелевский номинант, лауреат Премии за прорыв в области медицины, обладатель бриллиантового диска, российский учёный и изобретатель и филантроп Александр Филиппович Шмидт.

Он был легендарным учёным в области физиологии и физики звука, внёсший огромный вклад в область комплексных исследований воздействий звуковых волн разных частот на мозг человека. Ушедший от нас так рано Александр Шмидт не успел завершить свою прорывную работу, открывшую завесу над широкой областью знаний, о которой учёный мир и не подозревал до его великого прорыва».

Выдающийся гений Александра Шмидта не будет забыт».

Некролог А.Ф. Шмидта, опубликованный в фонде его имени, учреждённым его братом Г.Ф. Шмидтом, 2041 год.


«Алекс Шмидт пытает ясновидящих?

Мы поговорили с некоторыми пациентами новой клиники А. Ф. Шмидта в городе Владимире, которые утверждают, что учёный проводит неэтичные эксперименты на людях.

Всё началось в 2041 году, когда очередной невероятно успешный проект Шмидта показал сомнительный результат. Из-за пагубного воздействия разработанной учёным гарнитуры, помогающей справляться с рядом серьёзных расстройств восприятия, скончался один из его пациентов. Казалось бы, единственная жертва на миллион излеченных людей, что такого? Однако инцидент вызвал повышенный интерес СМИ к новым разработкам изобретателя.

Так весной 2042 года Шмидт учредил нейрофизиологическую клинику в небольшом городе Владимире в 200 км от Москвы, чтобы развернуть масштабное исследование побочного эффекта, который привёл к смерти одного из пользователей его устройств. Что происходило в клинике, не известно до сих пор, однако свидетели сообщают, что Шмидт одержим идеями из разряда парапсихологии и заставляет пациентов проходить бесконечные тесты на ясновидение.

Некоторым жертвам удалось покинуть клинику. В следующем выпуске мы поговорим с ними о страшных застенках модной клиники учёного плейбоя».

И. Антонов, сводка «Владимирской газеты», 2043 год.


«Саша был гением».

Из дневника Татьяны Ф. Шмидт, отрывки записей обнаружены в 2063 году.

Глава 2. Макс

Слякоть была. Хотя конец сентября. Я с репы шёл. Донт ноу, тебе рассказали, вот ду ай ду?

Ин шорт, я актёр. Играю в театре, знаешь, студия есть у нас от Кулька? Вот, мы с нашим артхаузом даже гастролируем самтаймз. Я оттуда шёл. Вообще, южали в это время пишусь на аутсорс. Сроки тогда не горели, можно было эмоджи позже сдать. Вообще, это я не к тому. Я шёл из театра на митап. Это встречи фор пипл с нарушениями слуха. Инвалидами нас Тома назвала. Хотя из нас с ней сомнительные инвалиды. Наши дизис не катастрофа.

Я ходил туда уже пару лет, это помогает с плэями. Если я играю, особенно на стэйдже, а кто-то начинает издавать эти звуки, у меня срывает башню. Это называется мизофонией. Обычно люди даже донт нотис. В лёгкой стадии больных просто раздражает, что кто-то чавкает, глотает громко или шепчет. У меня всё мач ворс. Доктора говорят, это как-то связано с интерпретацией звуков в мозгу. Может, и так. Только вот меня это не просто выводит из себя, а делает эназер пёрсон. Если я долго слышу какие-то неритмичные мелкие звуки, я агрюсь. Это может ветка на ветру об окно стучать. Если без всякого ритма, то финиш. Нужно квикли эту ветку найти и оторвать. А потом ещё желательно стол в то окно выбросить. В лучшем случае.

Инвалиды помогли мне начать контролировать мои фэйлы. Не могу сказать, что больше меня эти звуки не беспокоят, но уже мач лесс. Тома говорила, ей страшно представить, что со мной было бифор. Было соу-соу. Технику бил, орал, как сайко, мог ударить кого-то кто под руку попадался. Аут оф контрол, знаешь. На занятиях мы тренировались слушать разные звуки. У всех свои гоулы, кто-то пытается восстановить потерянный слух, кто-то научиться разбирать тональности, я вот старался перестать агриться. Обычно музыка вери хэлпфул. Особенно тяжеляк. Можно хаус, можно металл. Дазнт мэттер. Помогает влиться в ритм. Инвалиды научили представлять этот ритм, когда вхожу в штопор.

Так вот. Я шёл на эту нашу пати, думал, как соберу новый пак реакций для работы после этого. Вдруг вижу, идёт. Я сначала со спины её увидел. Тотал блэк, в шарф какой-то замотана, высокая, но ужасно сутулилась. Когда я её обогнал, оказалось, притти. Я обычно не подкатываю, но тут вижу, идёт она явно туда же, куда и я. Я улыбнулся и говорю:

— Хэллоу, гуд лукинг!

А она молчит и дальше себе сутулится в сторону дверей. Я не отступаю:

— Привет!

Сайленс. Знаю, это было руд, но я её по плечу похлопал. Совсем слайтли. Она отскочила, как от маньяка, и уставилась на меня своими глазищами. Глаза у неё были огромные, на пол лица, серые. Она их ещё чёрным карандашом обводила. Бровей из-за этого было почти не видно. Я потом только узнал, что она их обесцвечивала вместе с хайреом. В тот момент мне показалось, что у неё вообще на лице ничего, кроме глаз, нет.

— Я Макс, — я поднял руки.

— Умалишённый, что ли? — голос у нее был низкий очень, дидн мэтч с таким фейсом. Первый раз я даже подумал, что она, может, транс.

— Нет, просто хотел познакомиться. Ты в группу?

Она пожала плечами, но кивнула.

— Я тебя там не видел бифор. Ты нью?

— Я впервые здесь, — она наморщила свой носик так, словно от меня воняло.

Да, после реп мы часто выходим все в поту, но сразу в душ. Только потом я понял, что ей не нравится мой толк. Тома вся такая иксквизит была, как будто в шифоньере рядом с фарфором хранилась.

Мы прошли в студию. Я предложил помочь ей снять пальто. Она только фыркнула. Стянула его и повесила вместе с шарфом в углу. Волосы у неё оказались белые, как и брови. И вери шорт. Короче, чем у меня. Как у парня. Тома икстримли скинни, я сначала даже решил, у неё анорексия.

Стулья, как обычно, стояли в сёркле. Пипл уже сидел, но не все. Она заняла стул у колонны, я сел рядом. Смотрю на неё, я всё ещё пытался понять, не транс ли она, и рипит:

— Я Макс.

Тома даже не повернула голову, только покосилась на меня, и отвечает:

— Я поняла.

И всё. Пришёл наш куратор и представил её. Оказалось, она Тамара. Потом я узнал, что она фрикаут, когда её называли Тома. Ей больше нравилось Тамар. Уж не знаю, вай. — Тамара у нас первый раз, поэтому дадим ей слово, — сказал куратор.

Тома нехотя поднялась, натянула рукава на пальцы, так что остались видны только чёрные ногти, и бигэн:

— Меня зовут Тамар, я с детства страдаю от монохромазии, вижу мир бесцветным, — она прикусила губу, набрала воздуха и продолжила: — В этом обществе я оказалась, потому что вижу цвет, лишь когда слышу музыку. Это звуковая синестезия. В действительности я воспринимаю не те цвета, что привычны вашему глазу. Однако я их различаю. Мой врач советовал присоединиться к вам, чтобы развить эту способность.

— Давайте поддержим Тамару нашим обычным приветствием, — и мы начали крутить ладонями. Это как аплодисменты для глухих. Нам они нужны, чтобы никого не беспокоить вери лауд звуками.

Зэн она вернулась на место, и всё. Больше я от неё ни слова в тот день не услышал. Мы делали обычные практики, некоторые из них парные. Тома не присоединялась. Первый раз можно просто наблюдать, но большинство обычно джойн зе пати. Не она. Ушла первая, только куратору кивнула.

Толк у нас случился онли через несколько недель. Это было после митапа. Все расходились, а я стоял, натягивал куртку и был на колле. Наш режиссёр звонил, обсуждали следующий плэй. Тоже, фак, нашёл время. Ещё и с такой крейзи айдиа. Вздумалось ему устроить Шекспировские сезоны.

— Гамлета будем ставить, — говорит.

— Ю натс? — спрашиваю. — Кому он нужен?

Я бы ещё понял, если бы Макбет. Но Гамлета? Из него уже вообще всё выжали. Что там ставить? Что можно там ещё найти? А он мне:

— Новое прочтение через технологии. Ты ведь исходник? — это он про мою работу. — Давай объединим это на сцене. Можно изящно обыграть.

Тогда я не очень понимал, как моя халтура может вписаться в театр. Ты знаешь, что такое «сорс»? Типа исходник. Это человек, с которого снимают эмоции, язык жестов, походку. Короче, актёр, которого не видно. Чаще всего такие сэмплы идут в геймдев. Иногда и в игровое кино берут, если у них есть скин мёртвого актёра, например. Тогда ты просто подражаешь его манере, а они потом натягивают на тебя его фейс, фигуру. Ты понял. Мои сэмплы редко в кино берут. Я больше по части всяких мэджик квестов. В театре такого вообще не видел. Что он собирался на меня натянуть, я не понял. Оказалось, что ничего, просто хотел сделать Гамлета скином. Так-то это и не Гамлет никакой уже, одно название.

Стою я, возмущаюсь, что идея тотал треш, и тут Тома подходит. Просто пальто захватить. Разве я мог упустить такое? Я отключился от этого силли колла и говорю ей:

— Вотс ап?

Мне показалось, что она закатила глаза, но видел я её полубоком, так что, может, надумываю. Она отвечает:

— Изумительно, — но таким тоном, как будто на самом деле соу-соу.

— Гоу хоум?

— Ты способен разговаривать по-русски? — она разве что зубами не скрипнула.

Я уставился на неё с тупым каким-то смайлом и спрашиваю:

— В смысле? — еле удержался, чтобы не спросить «вот ду ю мин».

— Способен, — кивнула и нырнула в шарф свой безразмерный.

У меня гёрлфренд была, мы жили вместе года три уже. Только вот тогда было чувство, что я в целом фри. Сейчас мне кажется, что какая-то часть меня уже умела всё это слышать. Может, подсознательно. Иначе зачем мне было с ней начинать? Мне же сразу было ясно, что ноу чэнс фор ми.

Сейчас тоже всё это слышу, только больше в голове ничего не путается. Ладно, потом об этом. Ты спросил, как мы познакомились. Вот так.

Уже был октябрь, Тома была в группе три недели или около того. Она занималась вместе с нами, но в пару со мной невер не вставала, даже не смотрела в мою сторону. В принципе, зачем ей? Занятия для слуха, не для зрения. Хотя… Тома-то из-за зрения к нам ходила.

Надел я куртку, и дверь перед ней открываю. Это для многих девчонок чизи, для моей экс, например. Не для Томы. Я как-то сразу понял, что она софистикейтед. Удивлённо посмотрела на меня и говорит:

— Благодарю, — и вышла под дождь.

Я зонт с собой не ношу, у меня капюшон. А она откуда ни возьмись достаёт и открывает. Оборачивается ко мне и спрашивает:

— Куда держишь путь?

Тут я, конечно, лост май майнд.

— Я в Добром, — а митапы у нас в центре были, рядом с Золотыми.

Я встал к ней под зонтик.

— Ты на чём? — спрашиваю. — Я на шэринге, могу подвезти. Кар за углом стоит.

Её как будто снова передёрнуло, но она сдержалась.

— Я предпочитаю ходить пешком, мой дом у Вокзального спуска. Это довольно близко, — так и сказала! Пешком! Из центра до рэйлвэя. Это полчаса, ещё и в дождь!

— Ты сумасшедшая! — я засмеялся, теперь я знаю, это было инсалтинг. Ну в тот момент я старался «говорить нормально», а это хард ту ми. Понимаешь, я могу как угодно, я ведь актёр. Если есть строчки или суфлёр, я могу и Гамлета и Дон Кихота. Только вот, даже если я речь наизусть учу, после плэя всё из головы вылетает. Не держится там весь этот олд фешн. Да и на работе мы всегда по-английски. Так что по мне, мой толк вполне нормален. Да и вообще, все так говорят. Я самтаймз и сам чувствую себя аутдэйтед. Но она! Просто Тома. В общем, ю ноу.

Она поджала губы, которые и так в ниточку, и ответила:

— Да, — показалось, что у неё даже голос дрогнул.

Я заткнулся. Мы постояли под зонтом ещё минуту, наверное. Довольно силли.

— Так что, подвезти тебя? — спрашиваю, я-то на Егорова тогда флэт снимал, это по дороге.

— Пожалуй, я всё же откажусь, — так и ответила.

— Ну ок, — я развернулся и вышел из-под зонта.

Я уже говорил, что она была высокая, так что мне даже не пришлось наклоняться. Хотя я никогда не считал себя низким. Сто восемьдесят это шорт? По-моему, нет.

— Промокнешь. Мне в любом случае в твою сторону, — Тома догнала меня зонтом, и мы пошли к кару.

— Слышал, на следующем митапе раздадут какие-то гарнитуры, — я не знал, о чём с ней говорить, хорошо, что вспомнил про эти девайсы.

— Дмитрий Андреевич обещал, это поможет с исцелением, — это она про нашего куратора. — Я читала статью об этих устройствах, выглядит обнадёживающе. Судя по всему, это небольшая наклейка, которая настраивает входящий звуковой поток. В моём случае, возможно, получится развить синестезию до постоянного состояния восприятия.

— Да, а я типа перестану беситься из-за мелких звуков.

— Ты выглядишь нормально, — мэйби, стоило счесть это за респект.

— Я в целом нормальный, — я натянул смайл. — Просто иногда срывает.

— Остальные выглядят более болезненно, — Тома кивнула в сторону здания, где проходили митапы. — Мне показалось, ты симулируешь. Притворяешься, — тут же поправилась она.

— Просто мне правда помогают эти встречи, — я тоже старался. Она ведь сказала, что я выгляжу нормально.

Некоторые люди постоянно матерятся, но при пэрентах перестают. Я тоже мог попробовать.

— Мне пока не помогает, напротив, — она нахмурила свои белые брови. — Как будто становится лишь хуже. Там воспроизводят столько шума, так много грязного звука.

— Это нужно, чтобы развить чувствительность, — объяснил я.

— Знаю, только из-за этого мой мир окрашивается в очень неприятные цвета.

— Ты поэтому всегда слушаешь музыку? — я ещё в первый раз заметил затычки наушников в её ушах. Наверное, поэтому она тогда не услышала меня.

— Да, так жить светлее. К тому же я художник, мне надлежит видеть правильный цвет.

— Ты же сказала, что видишь не так, как все?

— Да, мой красный не такой, как твой. Я знаю, что для обычных людей томаты алые, а огурцы зелёные. Для меня они иногда одного цвета.

— Это дальтонизм.

— Не совсем, — Тома покачала головой. — Они не всегда одного цвета. Когда я слушаю Баха, томат алый, а огурец, скажем, синий. Когда Вертинского, цвет меняется на жёлтый и розовый. Я так говорю, но это вовсе не означает, что оттенок действительно такой. Это лишь слова, чтобы было проще меня понять. В любом случае в цветном, хоть и переменчивом мире, жить интереснее, чем в чёрно-белом. Даже не в чёрно-белом, а именно монохромном. Есть только тональность, но никакого цвета. Ни белого, ни чёрного. Это просто свет и отсутствие света.

— Андерстенд, — я смотрел на слякоть под ногами.

— Едва ли, — улыбнулась Тома.

Мимо кара мы уже прошли. Я сделал вид, что итс окей. И мы пошли пешком к Вокзальному спуску. В дождь это совсем идиоси. Только мне не хотелось ехать, было интересно её слушать. Она рассказала, что занимается артом, что она скульптор. Тогда я не понял, что она делает икзактли. Тома называла это отпечатками жизни.

Мы пришли к её хаузу через сорок минут. Ноги промокли, да и вообще холодно было. Она остановилась у двери и спрашивает:

— Здесь есть поблизости машина?

— Наверное, — я глянул в апп, кар был прямо через дорогу. — Да, вон стоит, — я кивнул на машину и тогда понял, что она её уже нотисед.

— Может быть, чаю?

Наверное, я выглядел питти. Иначе зачем ей было звать меня в гости? Я тогда так подумал. Лэйтер узнал, что Тома вообще была такой. Сейчас держит тебя за гуфа, а потом зовёт жениться. Ей вообще на людей плевать было. Делала, как ей хотелось. Я же не знал. Но тогда я, офкоз, ни секунды не думал. Про Аньку забыл. Все эти сорок минут, что мы шли до дома, я думал онли про Тому.

— Конечно, — выпалил я и пошёл за ней в подъезд.

Это олд билдинг, но бьютифул. Его реставрировали лет десять назад. Он пёрфектли подходил Томе. Она снимала там один рум с кухней. Всего метров тридцать. Там был полный мес. Какие-то картины, тряпки, столы, мольберты. Тут же кровать, смятое бельё. Какие-то свечи везде. И люстра. Она была как отдельный жилец. Я подумал, что это какой-то винтаж из хрусталя. Тома потом сказала, что это просто стекло, а люстра — фэйк, новодел. Ещё везде были бутылки расставлены и бокалы с чашками. Так я понял, что она алкохолик.

Мы зашли, она стащила сапоги, бросила пальто прямо на китчен, шарф намотала на какую-то голову гипсовую.

— Что предпочитаешь пить? — спрашивает.

Когда Тома оказалась на своей территории, она чэйнджед. Куда-то делась сутулость, она расслабилась, даже как будто стала не такой скинни. Встала у шкафчика, открыла его и повернулась ко мне.

— Чай? — ляпнул я.

Тома закатила глаза и отвернулась. Потом стянула с себя тёртлнек, бросила на кровать. Под ней оказался тэнк топ. Тоже блэк.

— Сейчас чаю совсем не хочется, — сказала она. — Но для тебя могу заварить, — и, картинно вздохнув, полезла за чайником.

— Не надо, — я замотал головой и тут понял, что всё ещё стою в капюшоне и шузах, и с них течёт.

Тут мелькнула мысль, что надо гоу хоум. Вспомнил про Аньку. Ну в самом деле, она там, наверное, ужин готовит или типа того.

— Можешь оставить их у батареи, быстрее высохнут, — Тома кивнула на мои мокрые шузы.

Я что-то промычал и стал разуваться. Повесил куртку поверх горы одежды и прошёл в центр рума. Тут я и увидел эти «отпечатки жизни». Это была плесень. Сириосли! Просто разные объекты, покрытые плесенью. Я начал их рассматривать и даже принюхиваться. Тома тут же засмеялась. Смех у неё был такой пронзительный. Пожалуй, слишком высокий для её низкого войса.

— Она ненастоящая, — Тома подошла ко мне сзади и провела пальцем по этой плесени. — Это ткань, монтажная пена, нитки, краска. Эту часть я печатала на объёмном станке.

— 3D-принтере? — уточнил я.

— Да, — отмахнулась Тома. — Настоящая плесень только там, — она указала на корнер рума. — Пытаюсь вывести с самого первого дня. Ничего не помогает.

Стало жарко. Я пошёл к окну, бросил шузы под батарею и открыл форточку. Когда повернулся, Тома стояла с двумя дринками.

Виски или вино? — стаканы были разные, один высокий и с узором, другой пузатый и с ободком.

Я пожал плечами и взял виски.

— Разумеется, — улыбнулась Тома и упала на кровать. Именно упала, не села, не опустилась. Я даже испугался, что вайн разольётся. Нет, нот э дроп.

Она поднялась на локте и сделала длинный глоток. Я подумал, что выпьет всё залпом.

— Ты давно на этом флэте? — спросил я, потому что больше не знал, что спросить.

— Однозначно меньше, чем та плесень, — Тома метнула взгляд на потолок. — Десять лет.

— Ты отсюда, из Владимира?

— Нет, я из Петербурга. Переехала, когда поступила, — она задумалась. — Я здесь тринадцать лет.

Тогда я понял, что она мач олдер. Я только в том году закончил универ.

— Ты училась здесь очно? — удивился я. — Почему здесь? Разве в Питере нет нормальных вузов? Или онлайн…

— Не выношу Петербург, — резко сказала она. — Владимир проще и изящнее.

— Наверное, — я шарил по руму взглядом в поисках свободного стула.

Было довольно темно, поэтому я не сразу понял, какой мэднесс был там с цветом. Мэйби, не заметил из-за бардака. Никогда такого не видел. Всё вперемешку. Там ведь были и её картины. Где-то были узнаваемы очертания предметов, но они были совсем фрики каларз. Люди зелёные, бананы красные, небо фиолетовое. Было похоже, что я попал в какую-то очень плохую декорацию. Или в древний нейроарт. Или в игру с глитчем. Стало немного не по себе. Снова подумал, что пора валить.

Тут я закончил с осмотром комнаты и поднял глаза на Тому. А она уже совсем нэйкед. Только в этой маечке.

Честно говоря, после всё как в тумане. Я подумал, что она, наверное, не только синестетик и монохроматик, но ещё и нимфоманка. Оказалось, я ошибся. В Тамаре вообще всё было не так, как казалось. Она была симпли крейзи. Только проблема в том, что сама себя считала нормальной. Может, поэтому она и стала всё это видеть? Потому что для неё это было частью её фриковатой нормы. Мэйби, поэтому отказалась верить в вариэйшнз. Тома ведь даже не испугалась. Это я чуть в штаны не наложил.

Невермайнд.

Домой я в тот день не вернулся.

Некст вик расстались с Анькой. Тогда я ещё не начал всё это слышать.

Когда всё случилось, я не сразу понял, что дело в гарнитуре. Я вообще тогда не соображал. Тома догадалась в ту же секунду. Я всё думаю, как так вышло, что только мы двое гот кранки? Остальные в группе ничего не заметили. Мэйби, она что-то сделала со мной тогда? Как-то сдвинула мой персепшен своей этой плесенью и таким внезапным сексом?

Ин шорт, в следующий раз мы увиделись только на митапе. Она писала мне всю неделю. Всякий кринж. Стыдно повторять. Да и это нот ё бизнес. Когда я предложил встретиться, перестала отвечать. У инвалидов всё было эз южал. Тома даже виду не подала, что между нами что-то произошло. Руку вырвала, когда я догнал её перед входом.

В тот день нам раздали гарнитуры. Может так быть, что мы стали восприимчивы из-за всей этой химии битвин ас? Вряд ли. Ху ноуз. Нот ми.

Глава 3. Тамар


Было начало октября, насколько я помню, одиннадцатое число. Я размышляла, не бросить ли занятия, поскольку они только ухудшали моё и без того скверное состояние, но решила дать шанс гарнитуре. Наш куратор потратил около полугода, чтобы обзавестись этими образцами. Мне повезло, что он заказал устройства в избытке, ведь я была новенькой.

В тот день я слушала Зимний путь Шуберта в исполнении Шмидта и Янсена. Различная музыка вызывает многообразные отклики моей синестезии. Классика и опера, как правило, окрашивают мир очень гармонично. Как оказалось, этот вариант цветной реальности в особенности близок к исходному. Если мне хочется чего-то более пронзительного или красочного, я слушаю джаз. Популярная музыка в этом смысле проигрывает. От неё цвет становится тусклым и плоским. Предпочитаю избегать грязную музыку. Если я и способна найти красоту в звучании, визуальное её отображение всё портит.

Мне по душе, как это исполнение Зимнего пути окрашивает осень. Немного мрачно, но с яркими солнечными просветами меж свинцовых туч. Горящие листья на фоне тёмного неба и влажных тротуаров.

Понимаете, я была полностью погружена в звук и цвет, когда Максим внезапно схватил меня за руку. Это дурная манера. При первой встрече он и вовсе фамильярно хлопнул меня по плечу. Я одёрнула руку в испуге и подняла на него глаза. В ушах по-прежнему исполнялась опера. Я видела, как двигались его губы, как порхали брови, но мне не хотелось прерывать «Лжеца». Благодаря Шуберту, Максим преобразился и уже не был настолько невзрачным. Оказалось, в то мгновение я увидела его приближенно таким, каким видит большинство. Спутанные длинные волосы стали насыщенными, блестящими, глаза зажглись переливающимся цветом. Если описать это в доступных вам понятиях, то он рыжеволос и зеленоглаз. Увиденный мной цвет в тот момент был самым достоверным, и он очень шёл ему.

Я прервала музыку, только когда мы зашли в помещение. Максим, по обыкновению, помог мне снять пальто. Это неожиданный жест для такого юного и непримечательного мужчины. Я посмотрела на него вновь, увы, теперь он был бесцветным.

— Благодарю. Прости, что не сняла наушники, я наслаждаюсь Шубертом.

— Ты не отвечала мне два дня! — голос у Максима совсем заурядный, никакой изюминки. Поэтому совершенно не отражается на восприятии цвета.

Я встречала людей, которые говорят в исключительной тональности, почти поют. Я предпочитаю их прочим, их приятно лицезреть. Речь красит их миллионами оттенков. Максим монохромный. В толпе вы его даже не заметите.

— Олрайт? — начал он засыпать меня безвкусным шумом.

— Я в порядке, как поживаешь ты? — мне хотелось поскорее отвязаться от него, вот-вот начиналось занятие.

Максим ведь поведал вам, что на тот момент у нас уже была близость? Признаться, не могу осмыслить, как это произошло. Он напросился в гости, опьянел бокалом виски и начал меня донимать. Следовало его выпроводить. Мне почему-то стало его жаль. Он такой ничтожный, пустой. Мне захотелось найти в нём что-то. Я не ошиблась, Максим знатный выдумщик. Только фантазия его такая же бесцветная, как и голос. Печально.

Когда всё закрутилось, он начал ко мне привязываться. Не могу понять, почему он продолжает за мной влачиться, ведь, очевидно, мой характер изматывает его. У нас нет совершенно ничего общего. Да, всё дело в этом свойстве. Причудливо, что мы оба угодили под воздействие.

Максим думает, мы были восприимчивы и раньше. Будто гарнитура лишь усилила наши способности. Сомневаюсь. Уверена, это устройство каким-то образом перестроило центры распознавания длины волны в нашем мозгу. Вместо того чтобы вылечить болезни, оно раскрыло перед нами незримый угол реальности. Конечно, мы не сразу осознали, что это. Да и вы по-прежнему не принимаете нас всерьёз. Только это ни капли меня не трогает. Я вижу, а Максим слышит. Мы не сможем вернуться к норме.

Гарнитура была обычной наклейкой, как пластыри для курильщиков. Нам раздали их сразу после приветствия. Дмитрий Андреевич предложил испробовать их на занятии, чтобы понять, исправны ли они. Оказалось, часового упражнения мало, чтобы раскрыть всю мощь этого лекарства. Нам воспроизводили музыку, ставили всевозможные звуки. Многие сказали, что чувствуют изменения. Александр, разработчик этой гарнитуры, утверждал, чтобы полностью излечиться, нужно постепенно закалять мозг. Носить устройство сначала постоянно, чтобы он привык к настройкам, а потом снимать наклейку на час в день, на два. Так через несколько лет мы якобы полностью исцелялись и больше не нуждались в этом костыле.

Изобретатель не осмыслил, что изобрёл. По сути, мы были подопытными кроликами. Не знаю, получится ли повторить наш результат. Даже не уверена, что кто-то среди сотен пациентов с этой гарнитурой получил ту же способность, что и мы.

Жаль, Александр не сможет изучить плоды своего труда. Полагаю, это к лучшему. В такой особенности мало толка, если ей владеют все. В любом случае он мёртв. Его исследования некому продолжить. Мы с Максимом можем лишь пересказать свою историю. Сомневаюсь, что она поможет восстановить хотя бы крупицу гения Шмидта. Это просто слова.

Когда встреча завершилась, мы оставили наклейки за ушами. Я не заметила разницы, мир был бесцветен, это разочаровывало. Хотелось скорее вернуться к Шуберту. Я накинула пальто и собиралась завязать шарф, но Максим выхватил его. Темперамент моего друга иногда бывает крайне утомительным. Должно быть, это юность. Ему едва исполнилось двадцать четыре, хоть и выглядит он взрослым мужчиной.

— Изи, — Максим больше не впадал в истерику, просто поймал мой шарф и взирал  на меня с улыбкой. — Какие планы?

— Хотела вернуться к скульптуре. Нужно подготовить цикл к биеннале, — без должного усердия постаралась отмахнуться я.

— Может, погуляем? Сегодня нет дождя, — он выпустил шарф.

— Тебе лучше идти домой, — тогда я ещё не знала, что он расстался с наречённой. Признаться, мне это было безразлично.

— Может, к тебе? — я видела, как Максим старался не использовать привычный жаргон. Это давалось ему тяжело, и я не очень понимала, зачем он так тужился.

— Мне нужно работать, — я тщетно пыталась избавиться от его компании, но он всё равно последовал на улицу за мной и пошёл рука об руку.

— Я провожу тебя, окей?

— Как пожелаешь, — не думаю, что у меня получилось скрыть разочарование. Мне невыносимо хотелось включить музыку. Я не могу долго находиться в бесцветном мире. Это выводит меня из душевного равновесия.

— Я теперь абсолютли фри! — радостно заявил Максим. — Ви броук. Ай мин Аня ушла.

— Мне жаль.

— Почему? — он недоумённо уставился на меня, даже остановился. — Я думал…

Вот тогда это началось. Вся его фигура зацвела невиданными оттенками и стала дробиться. Яркие цветные мазки проступили на его лице, груди, руках и потекли вперёд. Словно мясо отрывалось от кости. Эта переливающаяся масса метнулась ко мне и обволокла плотным туманом.

Максим внезапно озверел. Его лицо внутри цветного сумрака прошила резкая судорога.

— Шат ап! — он сжал кулаки. — Что это за нойз?! Как ты его делаешь? — продолжил реветь Максим, срываясь на хрип, его затрясло. — Шат зе фак ап! — он схватил меня за плечи и встряхнул. — Заткнись, кант! — он сорвал шарф и сомкнул пальцы на моей шее, продолжая издавать безумные вопли.

Я плавала в цветном тумане, едва осознавая, что происходит, хотя и чувствовала боль. Гортань начала сокращаться, я пыталась кашлять, но не могла вырваться, потому что повсюду был цвет.

Максим продолжал разбрасываться проклятиями. Не смогу это воспроизвести. Он сквернословил, рычал мне на ухо и душил. В глазах потемнело. Тут что-то произошло с моим сознанием, и я начала соображать. Не знаю, как мне пришло это в голову, но я поняла, что разгадка в гарнитуре. Ведь никаких мелких или неритмичных звуков от меня не исходило. А судя по рассказам, такие приступы вызывала его мизофония. Я решила, что наклейка дала сбой. Руки были свободны, так что я попыталась добраться до его уха, мне далось это не с первого раза. Максим уже прижал меня к стене какого-то пыльного здания и норовил одной рукой схватить запястья, а другой продолжал сжимать горло.

Меня спасли попытки самоубийства. Вы читали моё дело, уверена, осведомлены. На последнем курсе я уже снимала эти комнаты на Вокзальном спуске. В моей студии был крюк для люстры, но никакого светильника не было, просто провод с лампочкой, торчавший из гипсовой розетки. Я уверилась, что он достаточно хорошо сидит в потолке, и решилась повеситься. Как видите, эта попытка была тщетной. Во-первых, мне не хватило веса, чтобы сломать нужный позвонок. Во-вторых, когда я почти задохнулась, на меня снизошло просветление. До сих пор не могу поверить, что была так близка к цели и отступила. Я начала дёргаться, хвататься за верёвку руками, раскачиваться. Увы, крюк вырвало из потолка, и я осталась жива. Очень долго ныла шея, щемило гортань. Но состояние будто отпечаталось в сознании, я часто возвращаюсь к тем воспоминаниям, когда хочу снова наложить на себя руки. В них есть некая сила.

Она и помогла мне оттолкнуть Максима. На долю секунды, но её хватило, чтобы сорвать из-за его уха гарнитуру. Он тут же замер, отпустил меня и отступил на шаг. Я даже не успела опомниться, как он убежал.

Вокруг собралась толпа, люди вызывали полицию. Я обнаружила себя на мокром и грязном тротуаре, дрожала и пыталась вдохнуть. Горло знакомо саднило. По щекам бежали слёзы.

Цветной туман рассеялся. Тогда я не поняла, что произошло, но решила свою наклейку тоже снять. Цвет был противоестественным, я такого не видела раньше. Сложно описать, я будто не только лицезрела его, но и чувствовала.

Это был первый раз. Было не по себе. Потом стало проще и яснее. Со временем, безусловно! У нас с Максимом ушло несколько недель, чтобы во всём разобраться.

Я плохо помню, как добралась домой. Я была недалеко, но ноги подкашивались. Когда я подошла к квартире, он стоял на лестнице. Сначала я испугалась, внутри всё сжалось и кричало, что надо бежать. Потом Максим вышел на свет, его щёки блестели от слёз. Мне снова стало его жаль. Я пригласила его домой, протянула наши гарнитуры. Говорить было сложно, болело горло.

— Это из-за них? — спросил он.

Я кивнула, хотя, прямо скажем, вопрос не поражал своей гениальностью.

— Прости, — Максим подошёл и заключил меня в объятия.

Тогда я окончательно осознала, что у него ко мне глубокие чувства. Сложно поверить, мы были едва знакомы. Я погладила его по спине, постояла с ним несколько минут, потом осторожно отступила. Поставила чайник, достала мазь, намазала шею. Немного полегчало.

— Надо написать куратору, — прошептала я. — Вдруг кто-то ещё…

— Я уже, — Максим разулся и прошёл в комнату, будто был дома. — Ноуван элс. Пока что.

— Нужно их сдать, — предложила я, доставая заварник.

— Со мной давно таких траблов не было, — он сел на мою разобранную постель. — Это крипово, я знаю.

— Ты мог убить меня, — я болезненно сглотнула и спросила: — С тобой такое случалось?

— Так сильно невер, — на его глаза снова навернулись слёзы. — Сорри.

— Что ты слышал? — по-прежнему шептала я.

— Что-то другое, не те саунды, что южал. Эназер звук, такого ещё не было. Он просто взорвал мой брэйн.

— Я видела цвет, — призналась я. — Страшный, не из этого мира.

— Это всё стикер? Что он с нами сделал?

Я насыпала заварки в чайник и пожала плечами:

— Сломал.

— Я не буду чай, — Максим поднялся, открыл буфет с напитками и стал там рыться. — Джонни Вокер, — он кивнул. — Фор ю?

— Нет, — я протянула ему чистый стакан.

Он одним глотком выпил порцию, я залила заварку кипятком и стала ждать.

— Тома, — начал он, меня передёрнуло, не переношу это обращение. — Айм нот лайк зет, я почти вылечился… Я умею держать себя в руках, — Максим налил ещё стакан и заглянул мне в глаза. — Я не хотел тебя пугать.

Я кивнула. Мне хотелось остаться одной, но выпроваживать его было как-то неудобно. Мне снова было его жаль. Он выпил ещё, отставил бутылку со стаканом, подошёл ко мне и крепко обнял. Максим чуть ниже меня, как большинство людей, но держится так, как будто я крошечная и юная. Неприятно.

— Ай вонт ю, — шепнул он мне на ухо. Меня обдало горячим дыханием.

Внутри всё сжалось, что если бы он вновь принялся меня душить? Я старалась отогнать эти мысли, ведь я уже тогда была почти уверена, что во всём виновата гарнитура.

— Не сейчас, — я попыталась освободиться, но он только сильнее стиснул объятия.

— Прости меня, — повторил он.

Мне сложно вспоминать тот день. Ведь я избегаю людей и отношений. Максим не поинтересовался, хочу ли я быть с ним. Он просто заключил, будто между нами что-то есть, и его уже было не разубедить. Жаль, что он обычный и такой скучный. Мне бы хотелось вызывать подобную страсть у кого-то яркого.

На следующий день мы пошли к Дмитрию Андреевичу, чтобы возвратить гарнитуры. Куратор сверился с настройками, произвёл испытания на своём оборудовании и сказал, что это был сбой, такого не должно повториться. Я отказалась вновь использовать наклейку, тогда Дмитрий Андреевич принёс нам новые. Максим согласился попробовать ещё раз. Безумие! Он ведь чуть не убил меня, что может толкнуть человека на повторный риск? Куратор попросил нас дать изобретению второй шанс и сказал, что мы можем провести несколько дней в клинике под наблюдением. Максим согласился. Я наотрез отказалась. Но гарнитуру взяла.

Его не было двое суток. Позже он поведал, что вновь слышал эти звуки, но на этот раз они не привели его в бешенство, хотя остались такими же странными. Кроме него их не слышал никто.

Я тоже носила гарнитуру. И этот невыносимый цвет преследовал меня. Я вдруг начинала замечать, как части тел прохожих окрашивались в этот переменчивый оттенок и отделялись от них. Я видела искажённые цветом очертания машин, будто он растягивал их как жвачку, расплющивая содержимое. Это было бы мучительно, если бы не одно но. Я стала воспринимать цвет. Таким, как видите его вы. Сейчас это прошло, я по-прежнему страдаю монохромазией. Но тогда я воспринимала цвета без музыки. Я вдруг поняла, почему они носят свои имена. Например, я впервые увидела, что вещи цвета апельсина окружающие называли оранжевыми.

Это стало наркотиком. Я решила потерпеть побочный эффект. В конце концов, я видела этот уродливый цвет не постоянно. Он только пробивался, как росток из земли. Как дети учатся ходить и говорить, так и я училась новому восприятию, сама того не осознавая.

Думаю, у меня закрались сомнения, только когда мы встретились с Максимом в следующий раз. Он принёс охапку белых лилий. Это было мило, но глупо, учитывая, что я начала распознавать оттенки. Мы были в парке, что у Дмитровского Собора. Сидели у неработающего фонтана. Мне было скучно, кажется, я продолжала с ним видеться из жалости. Максим чем-то похож на заблудившегося щенка. Тянет помочь ему.

Он рассказывал мне о своих занятиях, я тогда очень удивилась, что он играет в театре, ведь была уверена, что он какой-нибудь бухгалтер или программист. Я разглядывала последние листья на деревьях. Мне совсем недавно стало ясно, что они тоже оттенка апельсина и заката. Вдруг мою идиллию нарушила вибрация того самого страшного цвета. Она начала нарастать, и я уже напряглась, ожидая очередного леденящего душу видения. Как вдруг Максим схватил меня за руку и, повернувшись в сторону дурного цвета, зашептал:

— Вот оно! Ты слышишь? Нойз…

— Нет, — затаив дыхание ответила я. — Но я вижу.

— Цвет?

Я мелко закивала, потому что цветная масса начала обретать форму. Точнее много небольших расплывающихся силуэтов. Они срывались с небес, точно град. Мне стало сложно держать себя в руках. Я боялась, что одна из этих огромных цветных льдин упадёт на меня. Они были размером с небольшую дыню. Их очертания переливались и вибрировали.

Я вскочила не в силах терпеть это зрелище. Цвет был словно наизнанку, как будто оттенок внутренностей реальности, у него нет определения, но его присутствие останавливало сердце.

Я рванула к деревьям и тут увидела, что Максим зажал уши руками и зажмурился. Будто ему было больно слышать. Я забежала под голые ветви и обернулась. Несколько секунд он ещё сидел, сжавшись, на скамейке. Потом заметил, что меня нет рядом, поднялся и с усилием добежал до меня, так и не отрывая ладоней от головы. Я обняла его за плечи, и мы пошли прочь из парка.

Большая стая ворон опустилась на фонтан, точно ждала нашего ухода. Птицы громко закаркали нам вслед.

Глава 4. Макс

После моего, кхм, эпизода мне было нот камфортабл встречаться с Томой. Она, конечно, простила меня. Даже разрешила остаться у неё. Всё рано, понимаешь, это же кринж, пытаться задушить свою гёрлфренд. Со мной такого не бывало бифор. Офкоз, я первым предложил избавиться от этих стикеров. Они броук май брэйн!

Мы пришли к куратору, выложили эврисинг. Он был, мягко говоря, сурпрайзд. Потому что гарнитура была уже аппрувд. Не поверил нам, решил, что просто сэмпл плохой. Что симпли у меня сорвало крышечку. Поэтому заменил нам чипы и предложил полежать в клинике, чтобы ускорить привыкание. Тома наотрез отказалась. Взяла свой стикер и ушла. Даже не попрощалась. Я думал, она к этой штуке больше не прикоснётся. А вот.

Я согласился. Был уверен, что со мной самсинг было ронг. Что нужно это лечить. Заехал за вещами. Я же от Аньки ушёл, пришлось мув аут. Стафф свой к Эдику закинул. У него флэт на Содышке. В тех новых высотках на лэйке. В общем, взял носки, трусы и поехал в хоспитал. Куратор меня встретил, проводил до палаты. Доктор там была, он меня ей представил. Сказал, будет меня вести.

Потом два дня я просто валялся в кровати. Надели на меня эту шапочку с электродами. Кажется, зей колл ит ЭЭГ. Показывали всякие картинки, включали мьюзик, саунды разные. Особенно часто на репите мои звуки-триггеры. Я лежал и думал, сейчас сорвёт. Не сорвало. Перестал почти из-за них агриться. Всё равно раздражали, но уже э литтл. Это совсем другое дело.

А потом началось.

Тот звук из ниоткуда. Вери дифферент от тех, что слышишь каждый день. Я сразу его узнал, именно он меня вскрыл бифор. Теперь было лучше. Доктора засуетились, спросили, что я слышу. Тыкали пальцами в дисплеи. Это вообще хард ту иксплейн. Звук из другого мира. Из ниоткуда. Он больше не анноил, наоборот. Захотелось услышать его снова. Тогда он ещё не был похож на то, что сейчас. Просто нойз. Но мозг будто уже учился его понимать. Знаешь, самтаймз ночью просыпаешься и видишь какой-нибудь силуэт в углу. Сначала крипово, а потом приглядываешься, а это стул. Или там тень от вешалки. Ю ноу. Вот тут сэйм щит. Как будто мои мозги начинали распознавать эти сигналы.

Потом всё пропало.

В смысле на их девайсах. Я продолжал слышать отголоски, но датчики больше ничего не показывали. Звук стал для мозга окей, ай саппоуз. Ещё день меня подержали, потом сказали, олрайт, можно домой. Объяснили это просто реакцией на чип. Что-то вроде привыкания. Только я знал, что никакое это не привыкание. Это моя суперпауэр. И я знал, что у Томы она тоже была. Она ведь рассказала про цвет.

Так что я решил, надо гоу ту дэйт. В общем, встретиться. Вряд ли она энитайм воспринимала меня всерьёз как бойфренда. То есть, это я теперь понимаю.

На колле Тома сказала, что фил файн, что не сердится на меня. Согласилась встретиться. Я предложил ей сходить на мою репу. Она согласилась. Я зашёл за ней пораньше, и мы пошли. Репы в бэйсменте музея проходят. Там студия у нашего режиссёра. Тот, который с Гамлетом, помнишь? Вот у нас первые читки были. Сюжет полный крэп. Я там в роли сорса Гамлета. Ну а скин играет Эдик. С флэтом на Содышке. Всё равно было круто, что Тома пошла.

Мы пешком шли. Я предложил перед репой выпить по кофе. Поэтому мы и сели в парке. Тома взяла себе чёрный, ноу шугар. Я начал рассказывать, чем там занимаюсь, что мой обычный джоб — это мувы для геймдева. Для кино тоже иногда. Рассказываю и слышу, как тот саунд появляется. Похоже на гудение, но не то. Это даже звуком сложно назвать. Его как будто всё тело чувствует. Просто уши эспешалли. Вот понимаю, волна идёт, сейчас накроет. Потому что саунд нарастал, становился всё ближе и громче. Я сперва старался не обращать внимания, просто кип толкинг. Пока не стало так громко, что пришлось уши зажать руками. Звук похож был на какой-то множественный ритм. Как занавеска на ветру хлопает, только с эхом и сразу в разных направлениях. Вери лауд. Я зажал уши и вроде даже зажмурился. Потом открываю глаза, а Тома дисэпиред. Не сразу увидел её — она под деревья убежала. Я не понял зачем. Вообще забыл, что она тоже может воспринимать это… этот… В общем, этот звук. Только она видит его, а не слышит.

Потом оказалось, я даже что-то говорил ей в тот момент. Ничего не помню. Только звук.

Стоим мы как идиоты под деревьями, прямо в грязи и стэрим на фонтан. А там спокойненько себе птички летают. Насинг стрэйндж. Звуки пропали. Тома сказала, что цвет тоже. Мы кофе даже не допили, стаканчики так и остались там на лавочке стоять. Всё закончилось также же неожиданно, как началось.

Мы немного отдышались и пошли в студию.

Тома в тот день оделась иначе, чем обычно. Она всегда была тотал блэк: тёртлнек и скинни. Ну и шузы огромные. Тут была в дрессе длинном, почти до пола, с разрезом чуть ли не до пупка. Тоже блэк, офкоз. И на хайхилз. Отчего стала в два раза выше. Я ей теперь вообще в плечо носом тыкался. Ещё на шее у неё нитка жемчужная была. В театр собралась. Пока она коут в студии не сняла, я был ни сном ни духом. Только про каблуки. Эпик фейл. Она отдала мне пальто и косится на меня:

— Ты поражаешь своим румянцем, — и смайл состряпала.

Ничего не покраснел я. Просто это кринж, так одеваться на репу.

— У нас вроде не премьера, — это режиссёр материализовался. — Представишь меня своей даме?

Режиссёра зовут Санываныч, ему, наверное, лет сто. Только строит из себя Тодлера. Ну, это наш дженерэйшн так называют, ю ноу. Тома зуммер, Санываныч вообще миллениал или хуже того.

Я представил их. Вижу, Тома всё ещё на смайле, кивает ему. Он её за руку схватил и давай респекты отвешивать. Она молчит и краснеет. Я пошёл к остальным.

— Выучил? — это Эдик, он растянулся на трёх стульях. Берет напялил.

— У меня с собой, — сунул ему под нос очки с аппом.

— Суфлёрщик, — фыркнул он.

Я пожал плечами. Какой смысл учить все лайны, если можно включить очки на репу? Через десять подходов текст сам собой от зубов отлетать будет. Зачем разводить лишний саффер на пустом месте?

— Максимилиан, как поживает ваш Гамлет? — это Санываныч подошёл с распечатанным скриптом. Не видел больше людей, которые бы так силли тратили пэйпер.

— Ты имеешь в виду сорс?

— Разумеется! Готовы читать?

— Энитайм, — я пошёл на стэйдж.

Вообще, никакой сцены там нет, просто область без стульев.

Встал ин зе миддл, смотрю в зал. В первом ряду наши сидят. А в конце, в темноте Тома. Её почти не видно было. Только перл её сверкал.

— Откуда?

В сценарии был тотал месс. Я сравнивал его с оригиналом. Раньше это называли «шейкен, нот стёрд». Парты текста из одной части оказываются в другой. События меняются местами. Гамлета двое: сорс и скин. Из-за этого кажется, что у одного из них постоянные флэшфорварды, но он никак не может передать их другому. Поэтому всё заканчивается как заканчивается. Тут Санываныч ничего не напутал.

— Попробуем первый диалог с родителями, — кивнул режиссёр и похлопал Эдика по плечу.

Тот еле-еле дополз до меня. Остальные на стульях. Хотя сцена не только наша.

Там вся соль была в том, что монолог становится диалогом. Из-за того, что Гамлет — это скин, натянутый на сорс.

— Мне кажется? Нет, есть, — протягивает Эдик бай харт.

— Я не хочу того, что кажется. Ни плащ мой тёмный, ни эти мрачные одежды, мать, — я преспокойно читаю с сабов. С выражением, офкоз, — Не выразят меня; в них только то, что кажется и может быть игрою, — я стою за спиной у Эдика. По скрипту Санываныча я на плее буду тотал блэк, так что ин факт основной моей игрой будет войс, не фейс или жесты.

Я затыкаюсь, оборвав лайн. Такая внезапная короткая пауза для зрителей. Потом Эдик также монотонно продолжает вёрс:

— То, что во мне, правдивей, чем игра, — как будто даже не говорит, а выдыхает.

— А это всё — наряд и мишура, — финалю я.

Афтер там долго должен говорить король. Режиссёр вскакивает и бежит к нам:

— Белиссимо! Максимилиан, вы прирождённый Гамлет. Эдик, мне нравится ваша патетика, но нужно меньше выразительности. Вы мёртвая кожа, лишь то, чем герой пытается казаться.

Мы репали часа два. Тома всё это время сверкала жемчугом на задних рядах. Не хлопала, не комментила. Когда мы закончили, я пошёл к ней.

— Ну как? — спросил я.

Она подняла на меня свои огромные глазищи и посмотрела очень серьёзно. Я подумал, всё, больше я Тому не увижу. Силли айдиа была, звать её сюда.

— Почему ты в жизни не используешь свой голос?

Вот так и спросила.

— В смысле? — я не понял, мы ведь постоянно болтали последние дни.

— Ты сиял там на сцене, — она поднялась и взяла меня за руку. — У тебя настоящий голос. С ним тебя вижу. И дело не в гарнитуре.

— Ладно, — я стал разглядывать жемчужины на её неклес. Каждую в отдельности. Они разные были.

— Останешься сегодня у меня? — такого поворота я не ждал. Я же стаф у Эдика оставил. Конечно, энивэй согласился.

Потом мы стали собираться. Санываныч что-то ещё говорил Томе, но она его уже не видела. Смотрела онли на меня. Было не по себе. Я даже не сразу услышал саунд.

Как будто его почистили от всяких шумов. Он стал мач шарпер. Тональность у него была зе сэйм. Только это уже был не пустой нойз. Было похоже на толк. Мы с Томой глазами встретились, и она мне кивнула.

Вокруг нас толпа, все шумят, обсуждают завтрашний ду. Ну, парти у Эдика. А мы молчим и смотрим друг на друга. Потом Тома перевела взгляд и стала всматриваться в стэйдж. Я навострил уши — тру! Саунд переместился туда. Какие-то потусторонние голоса.

Тома наклонилась ко мне близко-близко. Я даже почувствовал горьковатый запах её волос. Вцепилась в мою руку и зашептала:

— Они там, их трое. Это люди? Ты их слышишь?

Я затаил дыхание. Мач мор из-за того, что она ко мне так сильно прижалась. Ну и пытался прислушаться. За всей этой болтовнёй я почти не мог разобрать звук. Наверное, стоило подойти к стэйджу. А потом всё же услышал. Там был плэй. Играли Гамлета. Голоса всплывали как из-под воды.

— Эй, голубки, придёте завтра на нашу феерию? — Эдик подошёл.

— Ага, — закряхтел я. Очень надеялся, что Тома постоит так ещё хотя бы полминуты. Иначе, ю ноу, слишком узкие штаны у меня в тот день были.

— Ночуешь? — не унимался Эдик.

— Максим квартирует у меня, — Тома повернулась, но не отошла.

— Окей! Тогда до завтра, мы ещё порепаем, — он подмигнул ей. — Классный лук.

— Благодарю, — ответила она и пошла за коутом.

На стрит мы просто вылетели. Невер не понимал, как можно так быстро ходить на каблуках. Тома всё держала меня за руку. Бормотала что-то себе под нос. Про фигуры, про лайт, про каларз. Когда мы почти добежали до её хауза, Тома вдруг остановилась и шепнула мне:

— Призраки! Это же призраки!

Я нахмурился. Подумал, она киддинг ми.

— Ты их слышал, я их видела. Это были люди. Они говорили. Должно быть, их вызвала ваша постановка! Что если это призраки каких-то актёров прошлого? В вашей студии раньше ставили пьесы?

— Не знаю, Санываныч там, наверное, года с двухтысячного.

— Едва ли, — Тома прищурилась, отчего глаза превратились в чёрные полоски. Из-за мейка. — Думаю, ему тогда было не больше десяти.

— Да ты что, он же эйншент!

— Пятьдесят? Не имеет значения, — отмахнулась она, и мы пошли дальше.

— Ты правда думаешь, что это госты там?

— Возможно, — она жевала губы и хмурилась.

— Да ну, — я вообще донт билив во всю эту эзотерику. — Такое бывает только в мувиз.

— Нет, — она замотала головой. — Я тебе покажу.

Мы уже были на лестнице, она тянула меня вверх, я еле успевал за ней. С такими ногами даже ещё и на хайхилз Тома могла бы бежать олимпиаду.

Я не стал с ней спорить, сосредоточился на том, чтобы не споткнуться. Залетели на флэт, она, не разуваясь, побежала в центр рума и нырнула под бэд. Онли каблуки и выглядывали. Тома рылась там минуты три. Вытащила какой-то дасти бокс.

— Вот, — она смахнула с него пыль ладонью.

Ин шорт, внутри оказался борд для спиритических сеансов. Я знал, потому что этот тренд меня дико бесил. Вообще, не ожидал такого от неё. Тома казалась натс, но не так, как эти новые спиритуалисты. Или как их модно называть нью-спирс. Силли. Я вообще донт билив во всё это. Загробный мир, жизнь после смерти, религии всякие. Полный крэп. Да и рос я в семье атеистов. Никто из моих в церкви уже лет сто не был. Разве что на парти. А тут такое. Тома сразу стала вери смолл. Вообще, как литтл гёл. Эти её большие глаза опять же. Только она кепт ап:

— Мы проведём сеанс, — сидела, кивала на борд. — Я давно этого не делала, но должно получиться.

— Тома, это же буллщит, — я уже снял шузы и сел рядом. Прямо на пол. — Просто чип из броукен.

— Ничего не броукен, — она метнула в меня острый взгляд. — Неужели ты не хочешь разобраться, что творится?

— Ты его носишь? — я потянулся к её уху, Тома отшатнулась.

— Это помогает, — она дотронулась до стикера. — С ним я вижу истинный цвет. Тускло, но вижу.

— Может, не надо? Ведь тот странный калар ты тоже видишь. Наверное, это баг какой-то.

— Отнюдь, — она продолжала гладить борд с буквами. — Это нечто больше. Ты это тоже слышишь.

— Мне это не мешает, — соврал я. Мешало и да, было кьюриоз, что это за баг. Но не призраки же!

— Это не изъян, мы стали воспринимать более широкий спектр нашей реальности, — Тома стала вертеть в руках деревянный курсор.

— Ты рили думаешь, что это призраки? — вздохнул я.

— Есть более элегантное объяснение?

— Нет, — я положил руку на её талию.

— Мы должны попробовать. У меня получалось.

Потом до меня дошло, что она во всё это верила, потому что была суисайдал. Тогда я ещё не знал о попытках. Просто решил не спорить. Позже понял, ей хотелось верить в какой-то бэттер ворлд. Её право.

— Вай нот, — я обнял её. — Только не слишком ли древний у тебя девайс? У нас в труппе есть нью-спирсы.

— Ты не шутишь? — и так огромные глаза ещё и засветились. — Это же настоящая наука!

— Типа того, — хмыкнул я, хотя все эти нейросети меня не слишком убеждали. Они работали в икзактли, как этот борд. Вопрос интерпретации. — Можем завтра на пати заюзать.

— Было бы замечательно, — Тома положила голову мне на плечо, и стала совсем тайни. — Всё равно, испытаем мою классическую доску сегодня, ты не против?

— Эз ю лайк, — пахла она вери тэйсти, как лакрица. Я люблю лакрицу. Я обнял её крепче. Афтер таких моментс почти не случалось. Всё же я довольно сильно её анноил. Аппэрентли, остатки моего спича так на неё действовали.

Хоть идея с Гост Бастерз мне не зашла, пришлось прикинуться гуфом. Энивей, оказалось, доля истины в её гессе была.

Глава 5. Новый Спиритизм

«Новый Спиритизм, Новый Спиритуализм, Нью-Спиритуал, Нью-Спирс — от англ. «New Spiritualism».

Движение Новых Спиритуалистов зародилось в 2034 году, как ответ на массовую пропаганду не-божественной основы современной науки. Своими корнями движение обязано эзотерикам конца 20 века, которые проводили параллели между необъяснимыми эффектами квантовой физики и мистическими явлениями, свидетелями которых они якобы были. Чаще всего новые спиритуалисты приводят в доказательство своей правоты теорию наблюдателя, ставшую негласным подтверждением наличия мультивселенной.

Хоть движение и появилось в Европе, наибольшее распространение оно получило в странах Азии, Ближнего Востока и Бывшего СССР, как наиболее подверженных религиозным догмам.

В отличие от своего предшественника, спиритизма, новый спиритизм приводит в доказательство исключительно научные данные. Так среди аргументов последователей движения приводятся следующие широко известные факты:

— квантовая запутанность;

— эффект наблюдателя;

— размерность пространства-времени;

— голая сингулярность;

— суперсимметрия;

— тёмная энергия и материя;

— проблема спина;

— замедление времени квазара;

— шаровая молния.

И многие другие, касающиеся как физики, так и астрономии, биофизики, и теорий, относящихся к неустойчивому разделу экспериментальной физики.

Однако нью-спирсы не ограничиваются прописными истинами и создают собственную научную базу, доказывающую их постулаты. Так фундаментом построения и подтверждения любой теории для них являются квантовые нейросети. Благодаря изобретению квантового компьютера, плотно вошедшего в нашу жизнь, новые спиритуалисты получили доступ к огромным вычислительным мощностям. И пока учёный мир делает потрясающие открытия, ведущие человечество в будущее, последователи спиритизма пытаются сдержать прогресс и пустить его на службу архаичным догматам.

Именно в 2033 году некий учёный и, как теперь принято считать, основатель нового спиритизма (который и по сей день сохраняет анонимность) интегрировал нейросеть собственной разработки в систему настольного квантового компьютера. Статья об исследовании была опубликована в Journal des Sçavans под именем М. Шелли. Текст затерялся бы в научных публикациях и едва ли повлиял на историю изучения поведения квантовых нейросетей. Однако статья была также направлена в малоизвестный в научных кругах, но собирающий миллионы подписчиков, подкаст «Scientia Mystica», посвящённый необъяснимым фактам из мира науки.

В статье М. Шелли (кто скрывается под псевдонимом, узнать нам так и не удалось) описывалось некое приложение, разработанное на основе квантовой нейросети, якобы позволявшее рассчитать с идеальной точностью, каким стал бы усопший человек спустя годы, останься он в живых. При этом учитывался не только совокупный цифровой и аналоговый след, оставленный мертвецом при жизни, но также и его реакции на личные и мировые события. Кроме того, система собирала информацию, которой делились другие люди по поводу этой персоны. Интегрируя данные в сеть, приложение анализировало прижизненное поведение человека в социуме и прогнозировало развитие его личности с учётом событий, произошедших как в его близком круге, так и на планете в целом. Также в прогноз был добавлен элемент предсказания, учитывавший изменение поведения задействованных в общении с индивидом лиц, как если бы тот был по-прежнему жив.

Суть этой игры (а иначе как игрой у авторов статьи назвать эту разработку не поворачивается язык) в том, что можно построить модель живого усопшего человека. Подчёркиваем, именно модель — совокупность поведения и реакций. Результат вычислений нейросети сознанием не являлся. Его хватало на достаточно узкий спектр тем и на короткое время соответствия при колоссальных затратах мощностей. Именно поэтому разработка не получила достойного внимания научного сообщества.

Однако упомянутый выше подкаст проявил особый интерес к приложению. Испытав его в прямом эфире, ведущие были поражены, поговорив с умершими родственниками так, словно те сидели с ними за одним столом. Так соведущая выпуска Е. Мэйзел общалась с матерью, которая скончалась от рака годом ранее. Женщине удалось выяснить, куда мама положила её любимую детскую игрушку. Связавшись по горячим следам в прямом эфире с супругом, она попросила проверить указанное приложением место и, невероятно, но факт, детская игрушка была найдена.

Выпуск подкаста набрал рекордное на тот момент количество прослушиваний. Его включили онлайн более миллиона человек, хотя обычное число слушателей колеблется на отметке трёхсот тысяч. На момент публикации историческая запись набрала уже двадцать миллионов воспроизведений.

Как и следовало ожидать, приложение ждало успех. Однако финансовым подъёмом для М. Шелли дело не ограничилось. За год поклонники игры создали сообщество и объединились в движение, провозгласив себя Новыми Спиритуалистами. Да, они не заставляют столы вертеться над землёй, однако авторы статьи не будут удивлены, если недавние достижения на фронте магнитного транспорта будут присовокуплены к эзотерической реальности».

Журнал «Наука и жизнь», 2040 год

Глава 6. Тамар

До той памятной репетиции мы оба воспринимали это излучение как изъян восприятия. Теперь же наши сознания научились распознавать сигналы более чётко. После случая у фонтана мы пошли в студию Максима. Он пригласил меня посмотреть первые мазки их постановки. Там-то я и увидела призраков.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.

Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее