Бесплатный фрагмент - Зов Змеиного озера

Глава 1

Юля стояла на привокзальной площади посёлка Верхние Ключи и смотрела, как её единственный чемодан на колёсиках пытается укатиться вниз по склону, туда, где дорога обрывалась в зелень леса. Она вовремя поймала его за ручку, улыбнулась собственному волнению и глубоко вдохнула воздух, пахнущий прелой листвой и сырой землёй. После года в душном офисе, где даже кондиционер пах пластиком, этот запах казался не просто свежим, а целительным — как глоток родниковой воды после сухого вина. Рядом, громко ругаясь, Катя вытаскивала из вагона свой необъятный рюкзак, набитый, судя по всему, всем, кроме здравого смысла.

— Я говорила тебе, не бери фен, — бросила Юля, с трудом подавляя улыбку. — Здесь розетки в лесу не растут.

— Это не фен, это моя система выживания, — фыркнула Катя, закидывая рюкзак на плечо и поправляя кепку. — Там, между прочим, — указала она кивком головы в сторону своего внушительного рюкзака, — термос, запасные носки и аптечка на все случаи жизни. И шоколад. Много шоколада.

Они переглянулись и расхохотались — так, как могут смеяться только люди, знающие друг друга с первого курса института. Юле было двадцать четыре, Кате столько же, и за плечами у них было восемь лет дружбы: совместные сессии, ночные разговоры на кухне сначала общежития, а потом съемной квартиры.

Двадцать четыре года — возраст, когда между «надо» и «хочу» уже не втиснуть денежную премию, а душа требует не отпуска на пляже, а приключений. Именно поэтому, когда в ленте Юлиных соцсетей мелькнуло объявление «По следам легенд и мифов» — любительская археологическая экспедиция под руководством бывшего академика Петра Ильича в глухую деревню, она не раздумывая отправила ссылку Кате с припиской: «Поехали? Я боюсь одна, а вдруг там реально водяной?». Катя долго сопротивлялась, ссылалась на отпуск, который можно было провести в Таиланде, на комаров и на отсутствие wi-fi, но в итоге сдалась под натиском Юлиного энтузиазма.

— Ты моя лучшая подруга, — сказала тогда Юля, глядя на Катю с такой искренней надеждой, что та не выдержала. — Если я пропаду в болоте, кто меня найдёт? Только ты.

Катя тогда рассмеялась и назвала её драматичной дурой, но билеты купила.

Теперь они стояли на пустынной станции, где даже воробьи казались призраками. Воздух пах сыростью и прелым деревом — совсем не так, как городской асфальт, нагретый августовским солнцем. Юля глубоко вдохнула, и ей показалось, что лёгкие наполнились не кислородом, а временем — тем самым, медленным и тягучим, о котором она читала в книгах.

— Нас должны встретить, — сказала Катя, вытаскивая телефон и с удивлением глядя на отсутствие сигнала. — Ого… тут даже «экстренный вызов» не ловит.

Юля полезла в карман джинсов за распечатанным письмом, где Петр Ильич подробно описал маршрут, но не успела развернуть листок, как со стороны лесной дороги донесся рокот мотора. Из поворота вынырнул старенький «УАЗ» ржавого цвета, за рулём которого сидел мужчина в клетчатой рубашке и кепке. Но не это сначала бросилось в глаза, а его ярко-рыжая борода, почти светилась на солнце. Он притормозил, высунулся в окно и приветственно махнул рукой.

— Это вы, что ли, Юлия и Екатерина? — спросил он басом, при этом в его голосе слышался мягкий, почти отеческий смех. — А я за вами. Грузитесь! Пётр Ильич прислал, велено доставить живыми и невредимыми. Меня дядей Мишей зовите, я здесь в экспедиции за краеведа.

Катя скептически оглядела машину, но, видимо, решила, что выбирать не приходится. Они с помощью дяди Миши втиснули рюкзаки в багажник, в котором уже лежали щупы, верёвки и ящик с консервами, и устроились на заднем сиденье, где пахло бензином и собачьей шерстью.

Дорога до Верховья заняла около часа. Дядя Миша оказался хорошим рассказчиком — он то и дело тыкал пальцем в окно и показывал то на «ведьмин лог», где по легендам когда-то топили колдуний, то на «камень-следовик» с отпечатком человеческой ступни, который якобы сам собой вырос из земли. Катя слушала с откровенным скепсисом, но Юля ловила каждое слово.

— А чего мы там ищем-то? — спросила Катя, когда они въехали в деревню.

— Капище, — ответил дядя Миша. — По преданиям, на болотах за Верховьем стоял языческий храм, где поклонялись Макоши и прочим тёмным. Пётр Ильич уже не первый год ищет остатки, но всё без толку. А в прошлом году местные парни нашли в Змеином озере старый клад — монеты какие-то. Ильич думает, что там дно хранит главное.

Юля почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она всегда любила эту тему — славянскую мифологию, курганы, обряды. Ещё в университете она написала курсовую о русалках, и преподаватель поставил пятёрку, но сказал: «Это всё сказки, Юля. Не увлекайтесь особо». Сейчас, проезжая мимо небольшого озерца, чья чёрная вода отражала хмурое небо, девушка очень хотела, чтобы сказки оказались не такими уж небылицами.

Само Верховье девушек, мягко говоря, не впечатлило. Оказалось, что это совсем маленькая деревушка или даже заимка в три дома, в одном из которых стояло огородное пугало в старом плаще. Около домов росли огромные лопухи ростом с человека. Пахло болотом или чем-то гнилым, затхлым. Царила почти мертвая тишина, нарушаемая редким голосом пролетающей птицы.

Экспедиция разместилась в старом здании школы — там уже суетились другие добровольцы: студент Костя с вечно мокрыми после мытья посуды руками, молодая пара блогеров, успевших расставить софиты в спортзале, и сам Пётр Ильич — высокий седой мужчина с тростью, который, несмотря на возраст, смотрел на мир так остро, будто ожидал от него фокуса. Позже девушки заметили, что у бывшего академика была одна странная привычка — он постоянно трогал тростью землю, будто проверял её.

— Добро пожаловать, — сказал он, пожимая девушкам руки. Его ладонь была тёплой и сухой. — Вот и наше пополнение приехало. Напомните-ка мне, кто перед нами: Юля — маркетолог, а Катя… кажется, филолог? Кто у нас Катя?

Девушки готовы были к тому, что руководитель экспедиции не запомнил своих малочисленных, впрочем-то, участников по анкетам. Когда они наводили о нем справки (не могли же они поехать неизвестно куда с неизвестно кем!), то выяснилось, что Петр Ильич плохо запоминает лица, но это не мешает ему оставаться одним из талантливых археологов.

— Тоже маркетолог, — улыбнулась Катя. — Но в походах я, скорее, санитар, чем специалист по продажам, — сказала девушка, глядя на остальных участников экспедиции.

Ильич одобрительно кивнул и раздал задания на завтрашний день. План был такой: выехать на Змеиное озеро, замерить глубину, поискать аномалии. Юля с Катей получили роль «наблюдателей», то есть им предстояло ходить по берегу и отмечать всё необычное.

Вечером они сидели на школьном крыльце, пили чай с местными травами от дяди Миши и слушали, как в лесу кричит ночная птица. Катя обмахивалась блокнотом, потому что комары были не просто назойливыми — они казались агрессивными.

— Юль, скажи честно, — сказала Катя, поправляя кепку. — Ты ведь не из-за науки сюда рвалась, а из-за приключений, да? Признайся, ты хочешь найти что-то такое, от чего мурашки.

Юля посмотрела на подругу и улыбнулась.

— Хочу, — призналась она. — Хочу один раз в жизни увидеть, что мир не ограничивается экселевскими таблицами. Хочу знать, что где-то ещё есть магия. Даже если это просто человеческие выдумки.

Катя закатила глаза, но ничего не сказала. Она знала Юлю слишком хорошо, чтобы спорить с её романтической душой.

Утро выдалось туманным и прохладным. Они погрузились в «УАЗы» и покатили по лесной дороге, которая с каждой минутой становилась всё уже и всё мокрее. Наконец машины остановились на поляне, где среди берёз и ив темнела гладь Змеиного озера. Оно действительно казалось неживым: ни ряби, ни плеска рыбы, даже стрекозы облетали его стороной. Вода была маслянистой, тёмно-зелёной, а у берега плавали кувшинки с листьями размером с тарелку.

Пётр Ильич распределил обязанности: Костя с дядей Мишей пошли с металлоискателем вдоль западного берега, блогеры занялись съёмкой, а Юля с Катей получили задание обойти восточную часть, отмечая на плане коряги, старые пни и ямы в грунте.

— Только близко к воде не подходите, — предупредил Ильич. — Дно здесь илистое, затянет.

Юля послушно кивнула, но когда они с Катей оказались у самого дальнего мыса, где деревья сходились, словно в молитвенном жесте, она сказала:

— Не знаю, как ты, а я немного ополосну ноги, которые уже горят от горячей пыли и песка, — девушка решительно присела на берег и стала опускать ноги в воду, стараясь нащупать дно.

Юля вдруг почувствовала странную, почти болезненную тягу к воде. Ноги сами понесли её к берегу, и на мгновение ей показалось, что кто-то шепчет: «Иди сюда, здесь хорошо». Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, но желание остудить ступни оказалось сильнее разума.

— Ты что, здесь решила искупаться? — с ужасом спросила Катя. — С ума сошла? Сказали же: нельзя!

— А если очень хочется и осторожно, то можно, — улыбнулась Юля. — Да перестань! Ты что, испугалась названия? Рассказы дяди Миши на тебя так подействовали? — с усмешкой сказала она подруге. — Вот смотри, я уже на дне стою — тут неглубоко, — девушка, правда, стояла двумя ногами в воде. — И вода тут не такая уж и холодная, — успокаивала Юля подругу. Сделала шаг вдоль берега, потом еще… И почувствовала, как нога за что-то зацепилась в воде.

— Кать, смотри! — воскликнула Юля, достав ногой из воды что-то на цепочке. Ополоснув его водой, девушки смогли разглядеть, что это медальон. Он был серебряный медальон величиной с крупную монету, с чётким, почти живым рисунком: в круге был выгравирован женский силуэт с распущенными волосами, вскинутыми в танце, а вокруг него шёл орнамент из волн и листьев. Медальон казался старым настолько, что невозможно было определить век, но его поверхность была гладкой, будто её полировали каждый день.

— Это… артефакт? — выдохнула Катя, подходя ближе. Она выхватила находку у Юли из рук и поднесла к свету. — Надо показать Ильичу.

Медальон обжёг ладонь ледяным холодом. Катя вздрогнула и чуть не выронила его — по позвоночнику пробежал липкий страх, как будто кто-то чужой коснулся её затылка. Она быстро сунула находку Юле: — Держи… он какой-то странный.

— Нет, — вдруг сказала Юля голосом, в котором она сама не узнала себя. — Не надо. Я… он мне нравится.

Она взяла медальон обратно и провела пальцем по рельефу. Металл под пальцами стал тёплым, будто он нагревался от её прикосновения, и Юля ощутила слабое, почти невесомое биение, как пульс. У неё перехватило дыхание, но она списала это на волнение.

— Юль, ты что? — нахмурилась Катя. — Это же не просто украшение. Мы же в экспедиции, мы должны сдавать находки руководителю. Если это ценное, оно должно быть изучено.

— А если это просто старая побрякушка? — возразила Юля, зажимая медальон в кулаке. — Я его сама нашла, Кать, и хочу его оставить, как талисман. В конце концов, я заплатила за участие, и это не запрещено правилами.

Катя смотрела на неё с недоумением.

— Ладно, — сдалась Катя, решив не портить первый день ссорой. — Оставь пока. Но если Ильич спросит, скажем, что его нашли, тогда покажем. Хорошо?

Юля согласно кивнула.

Они вернулись к группе. Юля спрятала медальон в карман джинсов.

Весь оставшийся день девушка чувствовала странную лёгкость. Ей казалось, что деревья вокруг звучат по-новому: ветер шепчет слова, которые почти угадываешь, но не можешь разобрать. Юля пару раз ловила себя на том, что смотрит на воду в озере и видит под ней смутные тени, но списывала это на игру света.

Катя наблюдала за подругой с нарастающим беспокойством, но ничего не говорила. Когда они уже собирались уезжать, она поймала Юлю за локоть и тихо спросила:

— Ты в порядке? Ты странно себя ведёшь. Давай покажем находку Ильичу?

Юля машинально накрыла карман ладонью и покачала головой.

— Всё нормально, Кать. Просто устала. Мы же здесь, чтобы отдыхать и искать легенды, а не чтобы нервничать по пустякам.

Катя хотела еще что-то сказать, но в этот момент дядя Миша закричал, что пора грузиться. Они поехали обратно. В машине Юля сидела у окна, сжимая медальон в кармане, и чувствовала, как холодная волна пробегает по позвоночнику. В ушах еле слышно зазвучал тихий, многоголосый напев — то ли ветер, то ли вода, то ли голос, пришедший из глубины веков. Этот звук делал ее счастливой. Она не сказала об этом Кате.

И только когда стемнело и они остались в своей комнате, Юля достала медальон и поднесла к лампе. Фигура внутри круга, как ей почудилось, повернула голову. Но она тут же рассмеялась собственной фантазии — в конце концов, она же взрослый человек, скептик, маркетолог. Тот, кто не верит в чудеса, а верит в дедлайны. Девушка надела цепочку на шею. Металл коснулся кожи, и по телу разлилось тепло, похожее на глоток горячего чая в морозный день. Она улыбнулась и заснула, не снимая медальона.

Катя ворочалась рядом, вглядываясь в темноту. Ей казалось, что тени в углах не просто шевелятся — они сгущаются, будто кто-то невидимый присел на корточки и смотрит на них. Катя моргнула — и всё исчезло. Утром она всё расскажет Ильичу — даже если Юля обидится. Что-то в этой вещице было не так. Слишком не так, чтобы молчать. С этими мыслями девушка тоже заснула.

Глава 2

Катя проснулась от того, что кто-то смотрел на неё. Она открыла глаза и увидела Юлю, сидящую на своей кровати в позе, которая казалась неестественной для расслабленного сна: прямая спина, руки сложены на коленях, голова чуть наклонена. Лунный свет уже погас, за окном серело хмурое утро, но в комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть лицо подруги. Юля улыбалась. Не той мягкой, сонной улыбкой, с которой она обычно просыпалась, а странной, застывшей — будто она слушала музыку, которую никто больше не слышал.

— Ты чего не спишь? — хрипло спросила Катя, садясь на кровати и протирая глаза.

— Спала, — ответила Юля, и голос её звучал ровно и спокойно, слишком спокойно для человека, который только что проснулся. — Просто мне снился такой красивый сон. Мы танцевали. Много людей, и все в белом.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила вчерашнюю ночь — тени в углу, которые сгущались, будто кто-то присел на корточки и наблюдал за ними. Тогда она решила, что это просто усталость и богатое воображение. Но сейчас, глядя на подругу, она поняла: что-то изменилось. Юля сидела, обхватив пальцами медальон, и он тускло поблёскивал даже в сером утреннем свете.

— Юль, — Катя поднялась и подошла к ней, стараясь говорить мягко, как с ребёнком. — Нам нужно показать его Ильичу. Ты обещала.

Улыбка на лице Юли дрогнула, стала чуть натянутой, но она кивнула:

— Конечно, Кать. Покажем. Что нам скрывать?

В её голосе послышалась нотка снисходительности, будто она знала что-то, чего не знала Катя, и это знание делало её выше суеты с «показыванием». Юля поднялась, натянула джинсы и свитер. Катя заметила, что подруга не сняла медальон даже перед сном.

Катя оделась быстро, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Она смотрела на Юлю, которая стояла у окна и рассеянно водила пальцем по запотевшему стеклу, и не узнавала подругу. Обычно по утрам Юля ворчала, требовала кофе, жаловалась на холод. Сейчас она была тиха, сосредоточена и выглядела почти счастливой, но счастье это было чужим, не её.

Они вышли в коридор школы. Где-то в столовой звякала посуда — Костя, уже дежурил по кухне, мыл тарелки. Из открытой двери кабинета Ильича доносился его спокойный, чуть скрипучий голос, он говорил с дядей Мишей о планах на день. Катя толкнула дверь, Юля вошла следом, и медальон на её груди качнулся, поймав свет лампы.

Пётр Ильич поднял глаза. Он сидел за столом, заваленным картами и схемами, и его трость, как всегда, стояла рядом, прислонённая к стулу. Увидев медальон, он замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло выражение, которое Катя не смогла прочитать — то ли удивление, то ли узнавание, то ли страх. Но он быстро взял себя в руки и спросил обыденным тоном:

— Что это у вас, девушки?

Юля сняла цепочку, и Катя с удивлением заметила, как медальон будто потускнел, когда она его сняла с шеи. Пальцы Юли дрогнули, прежде чем передать его Ильичу.

— Мы нашли это вчера в Змеином озере, — сказала Катя, взяв разговор в свои руки. — Юля зашла в воду, и он зацепился за её ногу. Мы хотели показать вам сразу, но…

— Но я хотела сначала сама рассмотреть, — перебила Юля, и голос её снова стал чуть отстранённым, почти капризным. — Это же просто украшение.

Ильич взял медальон, нацепил на нос очки и долго разглядывал его, поворачивая в пальцах. Катя напряжённо следила за его лицом, пытаясь уловить реакцию. Пальцы академика чуть заметно дрожали, когда он провёл по гравировке. Он даже поднёс медальон к уху, будто прислушиваясь, но ничего не услышал — или сделал вид.

— Интересная работа, — сказал он, наконец, возвращая медальон Юле. — Серебро, явно старое, но рисунок… Я бы сказал, это стилизация. Подделка под древность, каких много в этих краях. Местные умельцы делали такие сувениры для туристов ещё в прошлом веке. Не думаю, что это представляет научную ценность.

Катя хотела возразить, но слова застряли в горле. Она помнила тот ледяной холод, который обжёг её ладонь, помнила липкий страх, пробежавший по позвоночнику. Чутье подсказывало, что эта вещь не была «подделкой». И взгляд Ильича наводил на подозрения — он слишком долго смотрел на медальон, слишком осторожно его вернул.

— Но вы даже не рассмотрели его как следует, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может быть, там есть клеймо или…

— Милая моя, — перебил её Ильич, и в голосе его послышалась усталость, почти раздражение. — Я тридцать лет работаю с артефактами. Если бы это было что-то ценное, я бы узнал. Юлия, оставь его себе, если нравится. И не придавайте значения деревенским сказкам. Я понимаю, что каждому из вас хотелось найти в этой экспедиции что-то ценное, интересное, но, к сожалению, не всем везет, — пожал плечами академик.

Юля с готовностью надела медальон обратно, и Катя заметила, как металл на её груди снова стал тёплым, живым. Девушка удовлетворённо выдохнула и улыбнулась Ильичу:

— Я так и знала, что это просто красивая безделушка. Спасибо, Пётр Ильич.

Она вышла из кабинета лёгкой, почти пружинистой походкой, а Катя задержалась у двери. Она смотрела на Ильича, который теперь нервно перебирал бумаги на столе, избегая её взгляда.

— Вы что-то знаете, — тихо сказала она. — Я вижу.

Ильич поднял голову, и в его глазах мелькнула тень той же тревоги, что мучила Катю.

— Екатерина, — сказал он, называя её полным именем, и голос его стал жёстче. — Не ищи того, чего не понимаешь. В этих лесах много такого… — он не договорил. — Вам с Юлией осталось быть здесь всего несколько дней. Советую вам провести это время спокойно, не накручивая себя. Если тебе будет спокойней, то я могу выдать обереги, которые местные раньше делали и продавали.

Он порылся в ящике стола, вытащил маленький мешочек из грубой ткани и протянул Кате 2 веревочки с какими-то деревянными бусинами. На каждой бусине были неизвестные символы.

— Надевайте, как браслеты, и не снимайте, — усмехнулся он. — Я хоть и не такой впечатлительный, но дядя Миша и меня заставил носить, — Ильич показал на такую же нить на своем запястье.

Катя взяла ниточки. Она хотела спросить ещё, но Ильич уже отвернулся к картам, давая понять, что разговор окончен.

Девушка вышла в коридор, где Юля стояла у окна и тихо напевала какую-то мелодию — странную, тягучую, с повторяющимися нотами, похожими на плеск воды. Катя не узнала песню, и это её насторожило. Юля не увлекалась фольклором и никогда не пела старых песен.

— Что это за мотив? — спросила Катя, подходя ближе.

Юля обернулась, и в глазах её заплясали смешинки:

— Сама не знаю. Просто в голову пришло. Красиво, правда? Как будто вода поёт.

Она снова коснулась медальона, и на мгновение Кате показалось, что из-под цепочки брызнул слабый серебряный свет. Но она моргнула — и всё прошло.

Дни потянулись странные, словно кто-то растягивал время, как жеваную резину. Экспедиция продолжалась: они ходили на раскопки, замеряли грунт, слушали лекции Ильича о капищах и рассказы дяди Миши о местных байках. Но Катя почти не замечала этого — она следила за Юлей.

Сначала изменения были едва заметны. Юля стала раньше вставать, но при этом выглядела отдохнувшей, будто спала крепче обычного. Она перестала жаловаться на комаров и на холодную воду, которой мылась в умывальнике. Начала подолгу смотреть в одну точку — на лес, на небо, на отражение в лужах. Катя пару раз замечала, что губы Юли шевелятся, будто она разговаривает сама с собой, но когда подруга оборачивалась, она замолкала и улыбалась той же странной улыбкой.

На третий день после находки Катя проснулась среди ночи от странного ощущения. С удивлением и беспокойством она увидела, что Юли не было в кровати. Сердце забилось где-то в горле. Девушка выбежала в коридор, потом на улицу — и нашла Юлю у колодца, стоящей босиком на влажной траве. Медальон на её груди слабо светился, отбрасывая голубые блики на лицо. Глаза Юли были открыты, но смотрели сквозь Катю.

— Юля! — крикнула Катя, хватая её за плечи. — Ты что, лунатик? Очнись!

Юля вздрогнула, моргнула, и свет на медальоне погас. Она посмотрела на подругу удивлённо и непонимающе.

— Кать? Я… я не знаю. Я просто хотела попить воды.

— В колодце? — Катя почти кричала. — Босиком?

Юля опустила глаза и улыбнулась — виновато, но как-то безразлично:

— Прости, я не хотела тебя будить. Всё нормально.

Они вернулись в комнату, и Катя долго не могла уснуть. Девушка вспомнила про ниточки, которые дал Ильич, и заставила Юлю надеть одну на запястье. Та не сопротивлялась, но утром разорванная ниточка лежала на тумбочке.

— Случайно порвала, — сказала Юля, пожимая плечами. — Неудобно, мешается.

Катя поняла: с этим медальоном что-то нечисто. Она уговаривала Юлю снять его, убрать подальше. Но подруга была против, отшучивалась, смеялась, говорила, что не думала, что Катя такая впечатлительная. Наконец, они даже поссорились из-за этого. Катя с нетерпением ждала окончания экспедиции, утешала себя, что «догуливать» свой отпуск девушки поедут в деревню к Юлиной маме, которая их давно уже ждет. А там она расскажет женщине, что произошло, и они вместе заставят Юлю снять с себя эту вещь (а если повезет, то еще и выбросить). Надо только дотянуть до деревни.

К концу недели экспедиция подошла к концу. Ильич объявил, что собранных данных достаточно, и волонтёры могут разъезжаться. Костя уже паковал вещи, блогеры щёлкали прощальные фото, дядя Миша грузил щупы в багажник «УАЗа». Только Юля стояла у крыльца, теребя медальон, и смотрела в сторону леса, будто ждала кого-то.

— Юль, — Катя подошла к ней, — нам пора. Дядя Миша нас всех довезет до вокзала. Через 2 часа уже наша электричка, успеем.

Юля повернулась, и в её глазах Катя прочитала непривычную твёрдость.

— Кать, я не поеду никуда, — сказала она спокойно. — Я останусь здесь.

— Что? — Катя опешила. — Ты с ума сошла? Мы взяли отпуск, твоя мама ждет, мы…

— Я никуда не хочу, — перебила Юля. — Мне здесь нравится. Тишина, воздух. Хочу побыть одной.

Катя не поверила ни единому слову. Она знала, что Юля терпеть не могла деревенскую жизнь, мечтала с раннего детства уехать в город, где движения больше. И если бы не мама, оставшаяся в деревне, она бы туда никогда не вернулась. Но в голосе подруги звучала та самая снисходительная уверенность, будто она видела что-то, чего не видела Катя. И Катя испугалась по-настоящему.

— Тогда я с тобой, — сказала она. — Я не оставлю тебя одну. Выбирай: или вместе едем к твоей маме в деревню, или остаемся вместе здесь под открытым небом и без провианта!

Юля хотела возразить, но Катя стояла насмерть. Восемь лет дружбы не были потрачены зря — Катя умела быть упрямой, когда надо. Юля наконец кивнула, хотя лицо её скривилось от недовольства, будто она только что потеряла что-то важное.

На вокзале девушки попрощались с экспедицией. Ильич пожал Кате руку и шепнул на ухо:

— Если станет совсем плохо, в Новоселье живет баба Вера.

Катя хотела спросить, кто такая баба Вера, но Ильич уже отвернулся, и они с дядей Мишей уехали.

От вокзала Юля и Катя поехали на стареньком автобусе, трясясь по разбитой дороге. Юля молчала, смотрела в окно, и пальцы её постоянно гладили медальон, словно она проверяла, на месте ли он. Катя смотрела на подругу и не понимала, что с ней происходит. Та Юля, которая смеялась над её рюкзаком, которая мечтала о магии и приключениях, — она была где-то далеко. Сейчас рядом сидела чужая женщина с отстраненным взглядом и властной улыбкой.

Ярино встретила их запахом мокрой листвы и тишиной. Вокруг деревни стоял красивый хвойный лес, за деревней видна была речка. Ярино оказалась больше Верховья — домов пятьдесят, почти все жилые. Мать Юли, Светлана Петровна, работала фельдшером в местном медпункте. Она стояла на крыльце своего добротного дома, ещё не старая, но с уже заметной сединой в тёмных волосах. Увидев дочь, она улыбнулась, но взгляд её сразу упал на медальон, который Юля не сняла даже на ночь.

— Юлечка, — сказала мать, обнимая её, и голос дрогнул. — Что у тебя на шее? Откуда это?

Юля отстранилась и провела пальцами по цепочке:

— Нашла на озере. Красивый, да?

Светлана Петровна смотрела на медальон, и на её лице медленно проступала та же тень, что Катя видела у Ильича. Она перевела взгляд на Катю, и в нём был немой вопрос, смешанный с ужасом.

Катя открыла рот, чтобы сказать, но не успела — Юля вошла в дом, даже не сняв обуви. Медальон качнулся, ударился о косяк, и по дереву пробежал тонкий, почти неслышный звон, похожий на плач.

Катя остановилась на пороге и посмотрела на Светлану Петровну:

— Мы нашли его в Змеином озере. Я пыталась показать Ильичу, но он сказал, что это подделка. Но это не подделка, правда?

Мать Юли кивнула на стол:

— Проходи, — сказала она глухо. — И рассказывай всё с самого начала. Но только тихо. Она не должна слышать.

Катя закрыла дверь, села за кухонный стол.

А на подоконнике кухонного окна, того, что выходило в сторону леса, лежала мокрая ветка с болотным мхом. Никто не знал, кто и когда положил её туда. Катя заметила её, и по спине пробежал тот самый липкий холод, который она почувствовала, когда впервые коснулась медальона.

Глава 3

На кухне пахло свежеиспеченными булочками и еще чем-то приятным. Светлана Петровна заварила чай, поставила на стол тарелку с булочками, но ни Катя, ни она не притронулись к угощению. Юля ушла в свою комнату, сославшись на усталость, и заперлась изнутри. Её шаги слышались сквозь тонкие стены — она ходила от окна к двери, ходила бесцельно, как зверь в клетке.

— Рассказывай, — сказала мать Юли глухо, садясь напротив Кати. — Всё с самого начала. И не пропускай ничего.

Катя вздохнула. Она не знала, с чего начать — с того, что они просто приехали в экспедицию, или с того, как Юля вдруг начала меняться на глазах. Она выбрала середину — рассказала про Змеиное озеро, про то, как Юля зашла в воду и нащупала медальон ногой, про её упрямство, когда она отказалась отдавать находку Ильичу.

— Она сказала, что он ей нравится, — Катя смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. — И голос у неё был странный. Чужой. Как будто не она говорила, а кто-то другой внутри.

Светлана Петровна слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё бледнее, пальцы нервно теребили край скатерти. Когда Катя дошла до истории с оберегом и разорванной ниткой, мать Юли закрыла глаза на секунду, будто ей стало больно.

— А Пётр Ильич? — спросила она. — Что он сказал, когда увидел медальон?

— Сказал, что это подделка, — Катя пожала плечами. — Но я не верю. Я видела, как он смотрел на него. Он дрожал, Светлана Петровна. Он даже поднёс его к уху, будто прислушивался. И только потом отдал. А когда мы уже уезжали, он шепнул мне чётко: «Если станет совсем плохо, обратитесь к бабе Вере из Новоселья». И больше ничего не сказал.

Светлана Петровна нахмурилась.

— Баба Вера… Я слышала о ней, — сказала она задумчиво. — Говорят, она сильная, но Новоселье далековато от нас. Да и я с ней не знакома, не знаю, где именно её искать. А время идёт. Может, пока я буду искать бабу Веру, Юле станет еще хуже. В Ярино есть тётя Нина. Она гадалка, многие к ней ходят. И я ходила, когда Юля была маленькой. Она-то тогда и сказала, что у моей дочери судьба непростая, но я не придала значения. Сейчас, в этом случае я не знаю, поможет ли она. Надо снять медальон и унести тете Нине — что она скажет.

Катя наклонилась вперёд.

— А если Юля не захочет отдать медальон? — спросила девушка шепотом.

— Надо как-то обмануть, — вздохнула женщина.

Светлана Петровна посмотрела в окно, где уже опускались сумерки. В лесу за деревней кто-то крикнул — протяжно и тоскливо, как птица. Или не птица.

— Моя бабка, царство ей небесное, — начала она медленно, — тоже была знахаркой. Но не из этих мест — их деревня раньше недалеко от Верховья была. Она рассказывала, что в их болотах жила Кикимора. Не та, что пугает детей, а древняя, страшная. Она пила память людей, забирала их сны, а взамен давала… могущество. Но только тем, кто соглашался служить ей. Я всегда думала, что это просто страшилка, чтобы дети не ходили на болото. А сейчас… — она перевела взгляд на Катю, и тот был тяжёлым, почти стеклянным. — Сейчас думаю: а вдруг не сказки все это? Может. Было в тех местах какая ворожба. Не даром же ваш академик там ищет что-то. И медальон этот непростой — вон как на Юльку повлиял. Как бы только избавиться от этого.

Катя почувствовала, как мороз пробежал по коже. Она хотела задать ещё тысячу вопросов, но в этот момент из Юлиной комнаты донеслась песня — та самая, тягучая, с нотами, похожими на плеск воды. Она была тихой, почти неразборчивой, но от неё кровь стыла в жилах. Светлана Петровна вздрогнула и поднялась из-за стола.

— Что это? — прошептала она и стала осенять себя крестом.

Катя испуганно смотрела то на дверь, то на Светлану Петровну.

Женщина подошла к двери Юлиной комнаты и прислушалась. Пение прекратилось. Вместо него послышался шум воды — будто кто-то плескался в ванной, хотя в Юлиной комнате никакого крана не было.

— Ты говоришь, она не снимает его даже ночью, — сказала мать Юли, возвращаясь к столу. — Это плохо. Значит, нам нужно срочно что-то придумать, чтобы снять его, хотя бы на время.

— Она не отдаст добровольно, — Катя покачала головой. — Я уже пробовала. Она срывает обереги, рвёт нитки. И отобрать у Юли не получится — убежит. Она и так со мной ссорилась, когда я говорила, что эта вещица ее изменила.

— Я знаю, — Светлана Петровна задумалась. — Но есть способ! Юля всегда ходит в баню по субботам. А в бане серебро нагревается, и его нужно снимать, чтобы не обжечь кожу. Я скажу ей, что боюсь, что медальон испортится от пара, и предложу оставить его мне на время. Ей придется согласиться и снять его.

Катя смотрела на неё с надеждой и сомнением одновременно. План казался слишком простым и хрупким.

— А если, все-таки, не согласится?

— Тогда мы будем действовать по-другому, — твёрдо сказала Светлана Петровна. — Но я хочу верить, что моя дочь не настолько потеряна, что она ещё помнит себя.

***

Суббота наступила быстрее, чем они ожидали. День выдался тёплым и солнечным, но Катя не чувствовала радости. Она почти не спала последние две ночи, потому что Юля снова ходила во сне — дважды выходила в сад и стояла там, глядя на лес, пока Катя не выбегала и не возвращала её в дом. При этом Юля улыбалась и говорила, что просто хотела подышать.

В бане Светлана Петровна приготовила всё, как обычно: веники, тазы, травяной настой. Юля вошла в предбанник, уже без верхней одежды, и мать заметила, как цепочка медальона блеснула на её шее.

— Юлечка, — сказала Светлана Петровна, стараясь говорить ровно, — ты бы сняла его на время. В бане пар, серебро нагреется, можно обжечься. Да и от влаги оно может испортиться, старые вещи не любят пара.

Юля провела пальцами по медальону и на мгновение задумалась. Катя затаила дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, стук был слышен всей комнате.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Юля. — Только ты посмотри за ним, мама. Это важно. Очень важно, — повторила она с нажимом, и в голосе послышалась странная, почти угрожающая нотка.

Она расстегнула замок, сняла цепочку и протянула матери, глядя ей прямо в глаза. И на мгновение Катя увидела в этом взгляде что-то пугающее — не Юлино, а чужое. Светлана Петровна взяла медальон, и её пальцы чуть заметно дрогнули.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказала она, но голос её дрогнул. — Иди, парься. Я положу его на полку, чтоб не мешался.

Юля кивнула и скрылась за дверью парилки. Катя перевела дух, чувствуя, как дрожат колени. Светлана Петровна тут же вышла из предбанника, сжимая медальон в кулаке. Она не стала класть его на полку — она сунула его в карман передника и жестом позвала Катю за собой.

— Я мигом, — шепнула она. — Пойду к тёте Нине. Ты останешься здесь, проследишь, чтобы Юля не вышла раньше времени.

— А если она выйдет и не найдёт медальон?

— Скажешь, что я пошла заварить травы для веников, а медальон нечаянно с собой в кармане и прихватила. Она поверит, — Светлана Петровна уже натягивала ветровку и кеды. — Отвлеки ее как-нибудь, пока я не вернусь. Юля не должна узнать, куда я пошла.

Женщина выскочила из дома, и Катя осталась одна в тёмном коридоре. Где-то за стеной плескалась вода — Юля парилась, напевала ту же странную песню. Катя прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза, считая минуты.

***

Дом тёти Нины стоял на краю деревни, почти у самого леса. Светлана Петровна дошла до него за десять минут быстрым шагом, всё время оглядываясь, будто боялась, что кто-то идёт за ней. Когда она постучала в калитку, из-за двери донёсся хриплый голос:

— Открыто, входи.

Внутри пахло сушёными травами, воском и чем-то сладковатым, приторным. Тётя Нина была женщиной лет семидесяти, с цепким взглядом и руками, покрытыми сетью морщин. Она сидела за кухонным столом, на котором лежали колода карт, несколько свечей и чашка с остывшим чаем. Увидев Светлану Петровну, она не удивилась — будто ждала.

— Света, — сказала она, кивая на табурет. — Садись. Что тебя привело ко мне? Давно не заходила.

— Беда, Нина! — выдохнула мама Юли. — Юлька в дом притащила со Змеиного озера беду!

Светлана Петровна протянула медальон. Тётя Нина не притронулась к нему сразу. Она зажгла свечу, поставила её перед собой, взяла медальон двумя пальцами и долго смотрела на него сквозь пламя, поворачивая и так и этак. Потом она положила его на стол, заварила свежий чай, плеснула его в блюдце и поставила на бумагу. Несколько мгновений она разглядывала разводы, которые оставила заварка.

— Чувствую, — сказала она наконец, откидываясь на спинку стула. — Чувствую, что это не просто железка. В нём сидит кто-то. Не человек, а что-то древнее, злое.

— И что ему надо? — с болью в голосе спросила Светлана Петровна.

— Известно что — вырваться наружу, обрести свободу, — хмыкнула тетя Нина. — Но обычно такой медальон — это ключ. Он привязывает носителя к чужой воле.

— Я могу его уничтожить? — почти простонала Светлана Петровна. — Сжечь? Утопить?

Тётя Нина покачала головой.

— Нельзя. Пока он на твоей дочери, он часть её. Если ты порвёшь связь силой, ты порвёшь её жизнь. Это не простая вещь, Света. Это якорь. И единственный способ его снять — чтобы она сама его отдала. Добровольно. Навсегда. Ну, или нужно найти такого человека, который умеет бороться с такими вещами. Я, честно, не умею.

— Но она не отдаст! — Светлана Петровна стукнула в отчаянье кулаком по столу. — Она не хочет. Он её заколдовал.

— Вот именно. Хорошо было бы знать, — тётя Нина подняла на неё цепкий взгляд, — откуда он пришёл. Кто его создал. Медальон не просто так оказался в том озере. Он ведет за собой какую-то историю.

— Да как же я это узнаю? — возмутилась Светлана Петровна.

— Поищи в интернете все, что связано со Змеиным озером. Может, тогда станет понятно, как снять заклятье. Но в твоем случае, раз эта вещица уже не первый день на шее твоей Юли висит, нужно очень поторопиться — он уже внутри неё, он учит её своему языку, он заполняет её. Очень скоро она перестанет видеть разницу между собой и им.

— И что тогда?

Гадалка помолчала, глядя на пламя свечи.

— Тогда она перестанет быть твоей дочерью, — сказала она глухо. — Она станет его проводником и его голосом. Больше ничем тебе помочь не могу.

Светлана Петровна сидела, не в силах вымолвить ни слова. Её руки дрожали, она обняла себя, чтобы унять дрожь.

— Что мне делать прямо сейчас?

— Отнеси его обратно, — сказала тётя Нина. — Пусть на шею не надевает — рядом кладет, но не на тело — так хоть время оттянете — его власть немного слабее над ней будет. Ищи, Света, кто помочь может.

— Слушай, а ты не слышала про бабу Веру из Новоселья? — спросила Юлина мама.

— Слышала. Думаешь, она поможет? Если хочешь, могу узнать — у меня племянница в Новоселье живет, — кивнула тетя Нина.

— Узнай, Ниночка, узнай, — попросила Светлана Петровна.

Женщина взяла медальон, ощутив его тяжесть на ладони. Она хотела спросить ещё, но тётя Нина уже погасила свечу и покачала головой:

— Иди, Света, узнаю — позвоню тебе. Юльке своей не говори, что ко мне за помощью ходила! — напутствовала гадалка.

Дома Светлана Петровна застала такую картину: Юля уже вышла из бани, сидела на лавке в предбаннике с мокрыми волосами и рассеянно смотрела на свои руки. Катя стояла рядом, держалась молодцом, но Светлана Петровна видела, как дрожит подбородок девушки.

— Мама, — сказала Юля, поднимая глаза. — Где медальон? Я хочу надеть его.

Светлана Петровна протянула ей цепочку. Юля взяла её, и лицо её мгновенно разгладилось, улыбка стала мягче, спокойнее.

— Хорошо, — сказала она. — Всё хорошо.

— Юленька, дочка, — начала Светлана Петровна, — ты эту вещицу не надевай на шею-то. Ну, вещь дорогая — видно же — а у нас в деревне народ разный, завистливый, разговоры начнутся всякие. — На тумбочку к себе вон положи, да и пусть там лежит — никто не возьмет дома.

Юля посмотрела вопросительно на нее, раздумывая. Но потом ничего не сказала, снова ушла в свою комнату, зажав медальон в руке.

Через несколько минут Катя услышала, как Юля запела ту же песню, но уже громче, увереннее. Светлана Петровна стояла в коридоре, прислонившись к стене, и молчала.

— Она знает, — тихо сказала Катя, подходя ближе. — Она знает, что вы брали медальон. Она чувствует его, когда он рядом. Она сказала «это важно». И смотрела на вас так…

— Чужими глазами, — закончила мать. — Я знаю. Она смотрела глазами не моей дочери. Сегодня тетя Нина узнает, сможет ли нам помочь баба Вера. Если сможет, поедем в Новоселье. Кстати, завтра наша молодежь вечером собирается у реки праздновать Ивана Купала. Сходите с Юлей — может, это ее отвлечет.

Катя хотела ответить, но в этот момент в окно их комнаты что-то стукнуло — сухо и отрывисто, будто ветка. Они замерли. Стук повторился. Катя подошла к окну, отодвинула занавеску и увидела на подоконнике мокрый лист — большой, с болотной тиной. Она перевела взгляд в темноту, за окно. Там, у самого забора, стояла фигура — белая, размытая, почти неразличимая в сумерках. Она стояла неподвижно, глядя на дом.

Катя хотела позвать Светлану Петровну, но фигура качнулась и бесшумно скользнула в сторону леса, оставив на траве тёмные, влажные следы. Девушка выбежала на крыльцо, но сад был пуст. Только следы на траве — чёткие, мокрые, ведущие в чащу. И от них пахло тиной и гнилой водой.

Она вернулась в дом с колотящимся сердцем. Светлана Петровна уже поняла всё по её лицу.

— Беда не приходит одна…, — сказала она тихо. — И как нам теперь с этим бороться?

Повисла тишина, в которой слышалось, как в своей комнате пела Юля. И голос её становился всё громче, всё увереннее — как будто она привыкала быть той, чужой, что сидела внутри.

Глава 4

Утро в Ярино началось с птичьего гомона и яркого солнца, которое заливало кухню через распахнутое окно. Светлана Петровна хлопотала у печи, Катя сидела за столом и пила чай, а Юля ещё не выходила из своей комнаты. В доме пахло свежим хлебом и мятой, но Катя почти не замечала запахов — она смотрела на дверь спальни подруги и чувствовала, как внутри нарастает тягучая тревога.

— Катюша, — позвала Светлана Петровна, ставя на стол тарелку с творогом. — Ты сегодня видела Юлю?

— Она ещё не выходила, — ответила Катя. — Я слышала, как она ходила ночью. Опять. Я хотела посмотреть, что она делает, но она заперлась.

Светлана Петровна вздохнула и села напротив. Её лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени — она тоже почти не спала, прислушиваясь к дочери и к тем странным звукам, что доносились из её комнаты.

— Сегодня вечером у реки будут праздновать Ивана Купалу, — сказала она, стараясь говорить буднично, но голос её дрогнул. — Я думаю, вам стоит сходить. Молодёжь собирается, песни, костёр… Может быть, если у нас получится отвлечь ее от медальона праздником, то она хотя бы на время забудет про него.

Катя с сомнением покачала головой.

— Я боюсь, Светлана Петровна, что у нас может ничего не получиться — она словно привязана к нему. Если она пойдёт туда с этим медальоном… Что, если она начнёт петь эту песню при всех или… я не знаю, сделает что-то, что перепугает людей? Да и если ночью медальон во время гуляния — страшно.

— А что мы теряем? — тихо спросила мать. — Если она останется дома, она будет сидеть в своей комнате, гладить этот проклятый медальон и петь. А там, на празднике, она хотя бы будет двигаться, дышать свежим воздухом. Я поговорю с ней, попрошу не надевать его на шею, оставить дома.

Катя хотела возразить, но в этот момент из коридора послышались шаги. Юля появилась на пороге — в старой футболке и джинсах, с мокрыми после умывания волосами, хотя ни ее мама, ни Катя не видели, чтобы она выходила из своей комнаты. Медальон снова висел у неё на шее, переливаясь на солнце тусклым серебром. Она выглядела вполне обычно — разве что улыбка была слишком спокойной, слишком мягкой для человека, который почти не спал.

— Доброе утро, — сказала Юля, садясь за стол. — Чем пахнет?

Светлана Петровна придвинула к ней чашку с чаем, стараясь не смотреть на медальон.

— Юлечка, — начала она осторожно, — сегодня вечером в деревне праздник. Иван Купала. Ты же помнишь, как весело он у нашей молодежи проходит? Молодёжь собирается у реки, плетут венки, прыгают через костёр… Ты не хочешь сходить? Чего вы с Катей целыми днями дома сидите? Так и не отдохнете. Сходите, развейтесь!

Юля подняла глаза, и, неожиданно для Светланы Петровны и Кати, в них мелькнула искра интереса.

— Иван Купала? — переспросила она, и голос её стал чуть задумчивым. — Давно я не была на таких праздниках. А почему бы не повеселиться?

— Здорово! — подхватила Катя, стараясь звучать бодро, хотя внутри всё сжималось от вида медальона на шее подруги. — Никогда не участвовала ни в чем подобном, только слышала. Мы сплетём венки, будем танцевать и прыгать через костёр. Я читала, что в ночь на Купалу всякая магия расцветает, — она осеклась, поняв, что сказала лишнего, но Юля лишь улыбнулась.

— Магия, — повторила она. — Да. Я помню. В детстве мы пускали венки по воде и загадывали желания. Это было красиво.

Катя заметила, как Светлана Петровна переглянулась с ней. Юля не говорила о детстве годами — она терпеть не могла вспоминать деревенские традиции, считала их «деревенщиной». Но сейчас она говорила о них с ностальгией, будто действительно скучала.

— Тогда решено, — сказала Светлана Петровна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я помогу вам с венками, нарвем березовых веток, у меня и ленты где-то лежали. А ты, Юленька, медальон свой оставь дома. Всё-таки праздник, толпа, ещё потеряешь.

Юля посмотрела на мать долгим взглядом, и на мгновение в её глазах мелькнула тень той же чужой настороженности, что Катя видела и до этого. Но девушка кивнула.

— Хорошо, мама. Ты права, не хочу его потерять.

Катя перевела дух, хотя в груди всё ещё колотилось тревожное предчувствие. Она не верила, что всё будет так просто. Но сейчас, в свете утра, Юля выглядела почти нормальной — уставшей, но нормальной. И Катя позволила себе надеяться, что праздник действительно поможет.

***

Они разошлись по комнатам: Светлана Петровна ушла в огород за травами, Катя принялась мыть посуду, а Юля снова скрылась за дверью, сказав, что приляжет. На кухне стало тихо, только настенные часы мерно тикали, отсчитывая время.

Внезапно зазвонил мобильный телефон Светланы Петровны, который она оставила на тумбочке. Женщина забежала в дом, вытерла руки о передник и нажала на кнопку приема вызова. В трубке раздался голос тёти Нины, резкий и обеспокоенный. Уже по этому тону Юлина мама поняла, что хороших новостей не будет от гадалки.

— Света, ты? — донеслось из трубки. — Я насчёт бабы Веры. Племянница моя сегодня утром ходила к ней. Сказала, что баба Вера закрылась и никого не принимает. Говорит, устала, на покой ушла, в свои дела, не до людей теперь.

Светлана Петровна побледнела. Она прижала трубку к уху и спросила:

— И совсем никак? Даже поговорить нельзя?

— Моя племянница пробовала уговорить — всё бесполезно, — ответила тётя Нина. — Говорит, баба Вера наотрез отказалась. Но я адрес её записала, если вдруг решишь попытать счастья сама. Записывай: Новоселье, улица Лесная, дом пять. Только смотри, Света, осторожней. Женька, племянница моя, говорит, что баба Вера — женщина непростая, разозлить её — себе дороже.

— Сейчас, Нина, — Светлана Петровна оторвала клочок от газеты, который лежал неподалеку,. Взяла карандаш и записала адрес. — Записала, — сказала она местной гадалке, чувствуя, как внутри разливается холод. — Я постараюсь ее уговорить, умаслить. Если она не поможет, не знаю, к кому бежать — ехать.

— Что, совсем плохо, Света? — спросила осторожно тетя Нина.

— Ой, Нина, совсем, — всхлипнула мама Юли.

— Ну, съезди к бабе Вере, расскажи о своей беде — в лоб не ударит, тоже же мать, наверное, пожалеть должна, понять, — успокаивала тетя Нина.

— Спасибо, Нина, — сказала она в трубку.

Они попрощались. Светлана Петровна сложила бумажку и спрятала в карман халата. Катя видела, как дрожат её пальцы, когда она прятала листок.

Катя подошла к ней и тихо спросила:

— Баба Вера не хочет помогать?

— Она устала, — повторила Светлана Петровна глухо. — На покой ушла, говорит. Но адрес Нина дала. Поеду к ней. Буду стоять у порога, хоть целый день, умолять. Я не оставлю дочь с этой бедой.

Катя сжала её руку. Она не знала, что сказать, но чувствовала, что слова сейчас не нужны — главное — не сдаваться. Она тоже будет рядом.

***

День пролетел незаметно. Светлана Петровна приготовила обед, потом они с Катей и Юлей сели на крыльцо плести венки. Катя принесла берёзовые ветки, нарезанные на тонкие прутья, и разноцветные ленты, которые дала Юлина мама. Юля сидела рядом, сосредоточенно связывала ветки, и на время в её лице появилось что-то прежнее — та самая сосредоточенная улыбка, с которой она когда-то делала поделки в школе.

— Помнишь, Кать, мы на первом курсе делали венки на Масленицу? — сказала Юля, не поднимая глаз. — Потом они засохли, и мы их выкинули, но было весело.

Катя улыбнулась, хотя внутри всё сжималось.

— Помню. Ты тогда сказала, что городским девушкам венки не идут.

— А сейчас идут, — Юля подняла глаза, и в них блеснул лучик старой, знакомой игривости. — Смотри, какой красивый.

Она подняла готовый венок — аккуратный, с лентами, перевитыми в сложный узор. Катя не знала, что так можно было сплести, но венок выглядел по-настоящему красивым, почти как на старых картинах.

— Ты очень хорошо сделала, — сказала Светлана Петровна, глядя на дочь с болью и любовью одновременно. — Ты у меня рукодельница!

Юля улыбнулась, но в улыбке снова мелькнула та странная отстранённость, будто она была здесь, но мыслями где-то далеко.

Они поужинали втроём, и Светлана Петровна уговорила Юлю надеть лёгкое платье, которое она привезла из города, — светлое, с цветочным узором. Когда Юля вышла из комнаты в платье, с венком на голове, Катя на мгновение забыла о страхе. Юля выглядела почти как прежде — красивой, живой, обычной девушкой, которая идёт на праздник. Медальона на её шее не было, он остался лежать на тумбочке.

— Красивая, — выдохнула Катя, и слова были искренними.

Юля улыбнулась своей обычной улыбкой, в улыбке не было чужого.

***

Время приближалось к вечеру. За окном начало темнеть, и вдалеке, у реки, уже мелькали огни — кто-то зажигал костёр. Светлана Петровна стояла на крыльце, глядя на темнеющее небо, и думала о том, что ночь обещает быть ясной. Она почти успокоила себя надеждой, что всё может обойтись, если Юля хоть несколько часов будет вдали от медальона, связь прервется, и дочь освободится. Может, тогда не придется ехать к бабе Вере.

Катя и Юля уже были готовы, стояли в прихожей — Юля в платье, с венком на голове; Катя тоже надела светлый сарафан, который взяла с собой в отпуск «чтобы быть с деревенскими на одной волне», как она сказала Юле при сборах. Катя взяла подругу за руку и сказала:

— Идём? Там уже, наверное, собрались все.

Юля кивнула, но вдруг остановилась, словно что-то вспомнила. Она отпустила Катину руку и кинулась к комнате.

— Подожди минутку, — крикнула она. — Я забыла кое-что.

Катя почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. Она хотела крикнуть, остановить, но слова застряли в горле. Светлана Петровна тоже замерла на крыльце, глядя на дверь спальни дочери, за которой та поспешно скрылась.

Юля появилась через минуту. Она шла медленно, с торжествующей улыбкой. На её шее снова висел медальон — он блестел в тусклом вечернем свете, переливаясь серебром, будто был живым.

— Я все же решила надеть его, — сказала она матери, улыбаясь и глядя на нее так, будто прочитала все мысли и надежды женщины. — Теперь я готова, — сказала девушка подруге, и невозможно было не заметить, что голос её был чужим, твёрдым, почти властным. Юля вскинула голову, и гордо прошла мимо замерших Кати и своей матери.

Катя не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на подругу и не узнавала её. В этом платье, с этим венком и с медальоном на шее Юля выглядела как невеста. Медальон пульсировал слабым светом, и девушка чувствовала, как от него исходит тот самый липкий холод, который она ощутила, когда впервые коснулась его. Что ждет их у реки сегодня — неизвестно. Как поведет себя Юля, которая сейчас совсем не похожа на ту, которую Катя знала столько лет?

Светлана Петровна стояла на крыльце, и её лицо было бледным, как полотно. Она смотрела на дочь, и в глазах её стоял такой страх, какой Катя никогда не видела. Она не знала, что сказать, как остановить дочь — просто смотрела, как её дочь, улыбаясь чужой, победной улыбкой, гордо вскинула голову и шагнула в сторону тропинки, что вела к реке, откуда уже доносились голоса и смех.

Катя перевела взгляд на Светлану Петровну, и в этом молчаливом взгляде было всё: отчаяние, понимание и желание помочь.

Юля шла впереди, и вечерний ветер развевал ленты её венка. Катя поняла — они не остановят её, нет смысла даже стараться. Все, что она может сейчас сделать — только идти следом и молиться, чтобы ничего страшного не произошло, и эта ночь не стала ни для кого из них последней.

Глава 5

Река в Ярино в эту ночь казалась живой. Она не текла — она дышала, переливаясь в отсветах костра, и тёмная вода отражала огни так жадно, будто пыталась их проглотить. Катя шла по тропинке следом за Юлей и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в висках глухим, тревожным стуком. Вокруг уже собирались люди — местные парни и девушки, несколько семей с детьми, старухи, которые сидели на брёвнах у воды и о чём-то перешёптывались.

Юля шла рядом, и её платье развевалось на ветру. Венок из берёзовых веток с лентами смотрелся на ней красиво, как на девушке из прошлого века. Но Катя не могла любоваться. Она смотрела на медальон, который мерцал на груди подруги, и видела, как он переливается, ловя на себя отблески большого костра — слишком ярко для старого серебра, будто внутри него горел маленький, едва заметный огонёк.

— Юль, подожди! — крикнула Катя, стараясь остановить подругу. — Может, всё-таки снимешь? Ну его, этот медальон. Вдруг потеряется в толпе?

Юля обернулась. В свете костра её лицо казалось чужим — тени падали так, что голубые глаза девушки казались черными, а улыбка была слишком спокойной.

— Не потеряется, — ответила она. — Он со мной. И я хочу, чтобы все видели его.

Катя сглотнула. Она хотела сказать что-то ещё, но Юля уже отвернулась и шагнула в круг, где девушки водили хоровод под старую, тягучую песню. Песня была про воду и про ночь, про травы и про огонь. Катя не знала слов, но мелодия казалась ей знакомой. И тут она вспомнила — эту же мелодию Юля напевала по ночам! Девушка остановилась у края круга и смотрела, как Юля встаёт в хоровод. Сначала всё было почти нормально — Юля взяла за руки соседок, пошла в такт, покачиваясь в ритме песни. Её венок слегка качался, ленты трепетали, и на миг Катя подумала: «Может, я зря волнуюсь. Может, она просто устала, а праздник поможет». Но потом песня изменилась. Катя не поняла, когда именно это случилось — может быть, когда костёр вспыхнул ярче, а может, когда ветер переменился. Мелодия стала выше, тягучее, в ней появились новые ноты, похожие на плеск воды. И Юля закрыла глаза, отпустила руки девушек, вошла в круг и начала танцевать. Её руки двигались плавно, но не в такт песне, которую пели остальные. Она поворачивалась, кружилась, и Кате казалось, что ноги подруги движутся не по земле, а по чему-то скользкому, невидимому. Её лицо было спокойным, будто она находилась в трансе.

— Юля! — позвала Катя. — Юля, открой глаза!

Юля не слышала или не хотела слышать. Она продолжала танцевать, и её губы шевелились, будто она что-то шептала про себя — слова, которых не было в песне. Соседки по хороводу не замечали ничего странного — они продолжали петь и двигаться, но Катя видела, как их шаги начали сбиваться, будто они сами подчинялись какому-то невидимому ритму.

Катя шагнула в круг, схватила Юлю за запястье и дёрнула к себе.

— Юля! Очнись!

Но когда Юля открыла глаза, Катя охнула и отшатнулась.

Зрачков не было. Вместо них — белая, молочная пустота, в которой не отражался свет костра. Лицо Юли было спокойным, но чужим — как маска, натянутая на живое лицо. И голос, который вырвался из её горла, не был её голосом. Он был низким, с хрипотцой, будто говорила не Юля, а кто-то древний, уставший и злой.

— Не тронь, — сказал этот голос. — Ты не имеешь права!

Катя не успела ничего ответить. Юля пошатнулась, её глаза закрылись, и она рухнула на землю, как сломанная кукла. Венок слетел с её головы и покатился к костру. Наступила тишина — хоровод остановился, песня оборвалась на полуслове. Кто-то из девушек вскрикнул, кто-то подбежал к Юле.

Катя упала на колени рядом с подругой, тряся её за плечи:

— Юля! Юлька! Очнись!

Юля не двигалась. Её лицо было бледным, как у мёртвой, губы сжаты, грудь почти не поднималась. Катя нащупала пульс — он был, слабый и неровный, но был. Она перевела дух, хотя колотилось сердце так, что, казалось, оно выпрыгнет из груди.

— Что случилось? — спросила какая-то женщина, подходя ближе. — Девушка упала? Ей плохо?

— Она просто устала, — выдавила Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Духота, костёр… Она не привыкла к таким праздникам.

Люди расступились, давая воздух. Кто-то принёс воды, кто-то предложил помочь отнести Юлю к дому. Катя не знала, что делать. Она смотрела на медальон, который всё ещё висел на шее подруги, и видела, как он тускло мерцает, будто насмехается над ней. Катя незаметно от остальных постаралась снять его с шеи подруги, но ничего не вышло — он показался таким тяжелым, что она не смогла его даже взять в руки.

Через пять минут Юля пришла в себя. Она открыла глаза — обычные, голубые, с нормальными зрачками, посмотрела на Катю, на людей вокруг и спросила:

— Что… что случилось? Почему я лежу?

Катя сглотнула ком в горле.

— Ты упала, — сказала она. — Наверное, от духоты. Ты ничего не помнишь?

Юля нахмурилась, попыталась сесть. Голова её качнулась, но она удержалась.

— Помню, как мы шли на праздник. Потом я встала в хоровод. А дальше… — она замолчала, её лицо стало растерянным. — Я не помню. Совсем ничего.

Катя помогла ей подняться. Юля шаталась, но держалась на ногах. Она огляделась, увидела испуганные лица, и усмехнулась криво, почти насмешливо.

— Напугала всех? — спросила она. — Дурацкая история. Наверное, я правда перегрелась.

Девушка поправила платье, подняла с земли упавший венок и снова надела его на голову. Медальон на её шее лежал спокойно, без мерцания. Катя не знала, что думать. Она хотела сказать, что видела белые глаза, что слышала чужой голос, но слова застряли в горле. Кто ей поверит? Она и сама уже не верила, правда это было или только привиделось.

— Давай лучше домой пойдем, — предложила Катя. — Ты устала.

Юля кивнула, не возражая. Они пошли обратно по тропинке, и Катя краем глаза видела, как люди провожали их взглядами — настороженными, испуганными. Старухи у воды перешёптывались, и одна из них перекрестилась мелким крестиком, когда Юля проходила мимо.

Светлана Петровна стояла на крыльце, бледная, с перекошенным от страха лицом — видимо, она услышала громкие голоса около реки. А когда увидела идущих Юлю и Катю, то поняла, что что-то случилось. Женщина бросилась к дочери:

— Юлечка! Что случилось?

— Всё нормально, мам, — устало ответила Юля. — Просто устала. Пойду лягу.

Она прошла в свою комнату, даже не взглянув на Катю. Дверь за ней закрылась, и через минуту послышалась та же песня — тихая, тягучая, с нотами, похожими на плеск воды. Катя стояла в коридоре и чувствовала, как по спине бежит холод.

— Катя, — позвала её Светлана Петровна. — Что случилось?

Они сели на кухне, и Катя рассказала всё — про хоровод, про белые глаза, про чужой голос, который сказал «Не тронь». Светлана Петровна слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё бледнее.

— Я знала, — прошептала она. — Я знала, что так будет. Она уже не просто носит медальон — он её меняет. Он говорит через неё. Завтра, Катя, я поеду к бабе Вере. Я не могу больше ждать.

Катя кивнула, чувствуя, как внутри разрастается тяжёлая усталость. Она смотрела в окно, за которым колыхался лес, и думала о том, что ночь ещё не закончилась. И что эта ночь только подтвердила, что все изменения с Юлей им со Светланой Петровной не показались.

***

В городе, в своей съёмной квартире, Артём сидел за ноутбуком и смотрел на экран. Он работал над дизайн-макетом. Работа шла медленно, а шеф торопил, поэтому и пришлось дорабатывать дома. На часах уже было начало первого ночи, когда экран телефона засветился, и аппарат оповестил о пришедшем сообщении. Парень посмотрел на экран, догадываясь, что это очередное неважное сообщение с предложением от банка или какого-то магазина. Но нет, оно было от Юли. Она сидела через стол от него в офисе и вечно прятала улыбку за чашкой кофе. Они были просто коллегами, даже не друзьями, общались иногда на работе — ему нравилась эта стеснительная, смешливая девушка, но он не мог собраться и сказать ей об этом. Она тоже никогда не показывала, что испытывает к нему симпатию. Сейчас Юля была в отпуске. Вроде бы, краем уха он слышал, как они с подругой собирались в экспедицию. Может, ей нужна помощь? Молодой человек открыл сообщение. Текст был коротким, сбивчивым:

*«Артем, мне страшно. Приезжай в Ярино, пожалуйста.»

Артём несколько раз перечитал сообщение. Ярино? Где это Ярино? Он набрал номер девушки — абонент был вне зоны доступа. Набрал снова — та же история. Парень проверил, когда было отправлено сообщение — ровно в полночь — получается, получил он его не сразу.

— Что делать? — спросил он сам у себя, и ответ нашелся сразу. — Надо ехать в Ярино.

Он попытался найти Ярино на карте. Маленькая деревня недалеко от города, до неё около тридцати минут на машине. Он посмотрел на часы — половина первого ночи. Он не знал, зачем ехать, не знал, что там происходит, но что-то внутри него сжалось — холодным, липким страхом, который не давал ему сидеть на месте.

Артем закрыл ноутбук, встал и начал собираться. Он не знал, что найдёт в Ярино, не знал, зачем Юля написала именно ему, но понимал, что если она зовет его, надо ехать. Её сообщение звучало, как крик о помощи, и он не мог оставить её одну в глухой деревне, где ей страшно.

Он взял ключи, накинул куртку и вышел. Старенькие «Жигули» стояли покорно во дворе. Артём завел машину и поехал к выезду из города, не зная, что его ждёт впереди.

***

А в Ярино, в своей комнате, Юля пела песню. В доме никто не спал. Подруга и ее мама дежурили под дверями ее комнаты. Голос девушки становился всё громче, всё увереннее, как будто она привыкала быть той, чужой, что сидела внутри. А на подоконнике кухонного окна лежала новая мокрая ветка с болотным мхом. Никто не знал, кто и когда положил её туда. Но Катя, проходя мимо, заметила её, и по спине пробежал знакомый липкий холод. Юле стало хуже, а ответа на вопрос «Как с этим бороться?» у них до сих пор нет.

Глава 6

Утро в Ярино наступило серое и тяжёлое, будто само небо придавило деревню влажной ватой. Катя не спала почти всю ночь — она сидела на кухне, прислушиваясь к звукам из Юлиной комнаты. Песня стихла около трёх часов ночи, вместо неё наступила тишина — слишком плотная, слишком пугающая в свете последних событий. Катя несколько раз подходила к двери, прислушивалась, но за ней было тихо. Слишком тихо.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь тучи, девушка не выдержала и осторожно приоткрыла дверь. Юля сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Её руки лежали на коленях, пальцы бессознательно гладили медальон. Она была неподвижна, как статуя, и Кате показалось, что подруга даже не дышит.

— Юль? — позвала она шёпотом. — Ты не спишь?

Юля медленно повернула голову. Её глаза были открыты, но смотрели сквозь Катю, будто она видела что-то за её спиной. Губы её шевелились беззвучно, едва заметно, словно она вела диалог с кем-то невидимым.

— Юля, — Катя шагнула в комнату, — ты меня слышишь?

На мгновение показалось, что Юля сейчас заговорит. Она открыла рот, но из горла вырвался не голос, а странный, низкий звук, похожий на всплеск воды. Катя отшатнулась. Юля моргнула, и в её глазах промелькнуло узнавание — на секунду, не больше.

— Кать? — голос её был хриплым, будто она долго кричала. — Что… что ты здесь делаешь?

— Я пришла проверить, как ты, — Катя старалась говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не спишь?

Юля посмотрела на свои руки, будто видела их впервые, и пожала плечами.

— Спала. Мне снилась вода. Много воды. И кто-то звал меня, — она улыбнулась, и улыбка была пустой, чужой. — Катя, как красиво там, под водой. Ты не представляешь!

Катя почувствовала, как мороз пробежал по спине. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она сделала шаг назад и бесшумно закрыла дверь.

На кухне Светлана Петровна уже гремела посудой, пытаясь приготовить завтрак, но руки её дрожали, и ложка то и дело падала на пол. Когда Катя вошла, она подняла на неё глаза, полные боли и страха.

— Юля… она говорила про воду, — тихо сказала Катя. — Сказала, что её кто-то зовёт. И улыбалась так странно.

Светлана Петровна закрыла глаза на мгновение, будто собиралась с силами, а потом резко выпрямилась.

— Я поеду к бабе Вере, — сказала она твёрдо, хотя голос её дрогнул. — Сегодня. Сейчас. Я не могу больше ждать.

Женщина сняла передник, натянула куртку и взяла из кармана халата листок с адресом, который вчера записала со слов тёти Нины. Пальцы её дрожали, когда она прятала его в карман.

— Катя, ты останешься с ней, — сказала она, глядя на девушку умоляющим взглядом. — Не оставляй её одну. Если что-то случится, звони мне. Я буду на связи, как только поймаю сигнал.

Катя кивнула, хотя чувствовала, что внутри неё растёт паника. Она боялась оставаться с Юлей наедине, боялась того, что та может сделать. Но девушка знала, что другого выхода нет.

— Я справлюсь, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Езжайте.

Светлана Петровна подошла к двери Юлиной комнаты и остановилась. Она хотела обнять дочь, но передумала. Вместо этого она просто постучала в дверь и сказала:

— Юлечка, я уеду ненадолго. Но скоро вернусь. Пожалуйста, никуда не уходите пока с Катей.

Из-за двери не донеслось ни звука, только тишина. Но Катя знала, что эта тишина хуже любых криков.

***

Дорога до Новоселья заняла больше времени, чем Светлана Петровна рассчитывала. Автобус трясся по разбитой грунтовке, и женщина смотрела в окно, не замечая знакомых пейзажей. Она думала о Юле, о том, как её дочь улыбалась чужой улыбкой и говорила о воде, о бабе Вере, о том, сможет ли та помочь. Внутри неё жила надежда, что у старой знахарки есть ответ, что та не откажет, сжалиться и примет ее. А если нет? Об этом думать Светлана Петровна даже не хотела — страшно было.

Новоселье оказалось небольшой деревней, чуть больше Ярино. Светлана Петровна вышла из автобуса и пошла по Лесной улице, считая дома, потому что номеров на домах не было. Пятый дом стоял на отшибе, почти у самого леса. Он был старым, но ухоженным — с резными наличниками и садом, в котором росли цветы.

Юлина мама подошла к калитке, сделала глубокий вдох и постучала. В доме было тихо. Она постучала снова — громче, настойчивее. За дверью послышались шаркающие шаги, и на пороге появилась женщина. Она была высокая, худая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и пронзительными глазами, которые, казалось, видели сквозь неё. На вид ей было лет семьдесят, но её взгляд был острым, как у хищной птицы.

— Чего тебе? — спросила она глухо, и в голосе её слышалась усталость.

— Вы баба Вера? — Светлана Петровна сглотнула ком в горле. — Я… я приехала из Ярино. Мне сказали, что вы можете помочь. Моей дочери плохо.

Баба Вера окинула её долгим, тяжёлым взглядом, потом перевела глаза на дорогу, будто искала кого-то ещё.

— Я никому не помогаю, — сказала она. — Устала я. Старая, больная. У меня свои заботы. Иди, женщина, не трать время.

Она уже хотела закрыть дверь, но Светлана Петровна шагнула вперёд и схватилась за калитку.

— Пожалуйста! — вырвалось у неё. — Выслушайте меня! Я не знаю, к кому ещё идти. Моя дочь… она нашла медальон в озере. Надела его — и всё, она не та, она меня не узнаёт, она поёт чужие песни, говорит чужим голосом, глаза у неё становятся белыми, как у мертвеца. Мне сказали, что вы единственная, кто может помочь. Я умоляю вас, баба Вера. Она моя дочь, а эта вещь забирает ее у меня, и я ничего не могу сделать!

Баба Вера замерла. Её руки, державшие калитку, чуть заметно дрогнули. Она посмотрела на Светлану Петровну, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание — или страх.

— Медальон? — переспросила она. — Уж не из озера? Из Змеиного?

— Да, — выдохнула Светлана Петровна, чувствуя, как внутри разливается надежда. — Она нашла его на дне, зацепился за ногу. Мы пытались снять, но она не даёт. Он словно прирос к ней. Пожалуйста, помогите.

Баба Вера долго молчала. Она смотрела на женщину перед собой, и в её взгляде смешались усталость, понимание и что-то ещё — может быть, сострадание.

— Давно это? — спросила она наконец. — Сколько дней твоя дочь носит его?

— Неделю, — ответила Светлана Петровна. — Или чуть больше. Я уже не считаю.

Баба Вера закрыла глаза и покачала головой.

— Поздно, — сказала она. — Неделя — это слишком много. Если медальон уже заговорил через неё, он почти завладел ей. Ладно, я могу попытаться, но не обещаю ничего. И не знаю, поможет ли. Ты привезла его с собой?

— Нет, — Светлана Петровна покачала головой. — Она не снимает его даже ночью. Я боялась, что если отберу, Юле станет хуже.

— Ты правильно сделала, — баба Вера вздохнула. — Если бы ты отобрала его силой, она бы уже не очнулась. Медальон связан с ней, как пуповина. Ладно, — она открыла калитку шире, пропуская Светлану Петровну внутрь. — Проходи. Время есть, но его мало. Рассказывай всё с самого начала. И ничего не пропускай.

Светлана Петровна переступила порог, чувствуя, как внутри неё разливается благодарность и немного облегчение. Рядом появился человек, который в этом разбирается. Баба Вера вошла следом, и дверь за ними закрылась с глухим стуком.

***

А в это время в Ярино Катя сидела на кухне и слушала тишину. Юля после ухода матери заперлась в своей комнате, и оттуда по-прежнему не доносилось ни звука — ни пения, ни голоса, ни шагов. Катя несколько раз подходила к двери, прислушивалась и ничего не слышала. Это пугало еще больше. Сначала девушка хотела постучать подруге, поговорить о чем-нибудь, отвлечь ее, но перед глазами вставал образ той Юли, что она увидела утром — и желание пропадало, она решила пока не трогать подругу.

Бессонная ночь дала о себе знать, и Катя почти задремала, когда в дверь громко постучали. Катя вздрогнула, вскочила и подбежала к входной двери. Открыв её, она застыла на месте. На пороге стоял их с Юлей коллега Артём — растрёпанный, в мятой куртке и с испуганным взглядом. В руках он держал телефон.

— Артём? — выдохнула она. — Ты что здесь делаешь?

— Я получил сообщение от Юли, — сказал он, и голос его звучал взволнованно. — Ночью. Она написала, что ей страшно, попросила приехать. Пробовал дозвониться, но не смог. Я волновался.

Катя нахмурилась. Она не знала, что сказать. Юля не говорила ей, что писала Артёму. Она вообще ни с кем не разговаривала последние дни. Но, с другой стороны, если она сама попросила о помощи, может быть, это сигнал, который нельзя игнорировать?

— Она спит, — сказала Катя сухо. — Устала. Вчера был праздник, она перегрелась, в обморок даже упала. Но теперь всё в порядке.

Артём смотрел на девушку с недоверием. Он видел Катю каждый день в офисе, видел её улыбчивой и энергичной. Сейчас перед ним стояла бледная, растерянная девушка, которая явно что-то скрывала.

— Катя, — сказал он тихо, — я же не дурак. Я вижу, что ты напугана. Что происходит?

— Ничего, — отрезала Катя. — Всё хорошо. Спасибо, что приехал, но правда, ничего страшного. Юля просто устала.

Артём хотел возразить, но в этот момент из открытого окна Юлиной комнаты донеслась песня — та самая, тягучая, с нотами, похожими на плеск воды. Она была тихой, но отчётливой, и Артём замер, прислушиваясь.

— Это Юля поёт? — спросил он, глядя на Катю. — Странная песня. Я никогда не слышал такой.

— Да, народная, — ответила Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Юлька любит иногда деревенские песни попеть.

Девушка решила, что объяснений для коллеги достаточно — в конце концов, это не его дело. Но Артём стоял на пороге и не двигался. Он смотрел на дом, на закрытое окно, за которым звучала песня, и чувствовал, как внутри разрастается тревога. Катю начинало раздражать его непонимание. Она уже хотела резко напомнить ему о правилах приличия, но молодой человек сказал:

— Ну, раз не нужна моя помощь и у вас все в порядке, отлично, — он даже улыбнулся, правда неискренне. — Красивые тут места — речка, лес, воздух свежий. Знаешь, я даже решил остаться здесь на несколько дней. А что, возьму отпуск за свой счёт — когда еще здесь окажусь, правда? Так что даже хорошо, что Юля мне написала и вызвала сюда — классные виды.

Катя устало посмотрела на него. Она не знала, что ответить. С одной стороны, он был чужим, почти незнакомым человеком. С другой — он приехал ради Юли, и это что-то значило.

— Делай что хочешь, — сказала девушка наконец.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Песня стихла. В доме снова наступила тишина.

Артём немного постоял на крыльце, глядя на закрытую дверь. Он чувствовал, что что-то здесь было не так. Только Катя не хотела ему рассказывать. Может, боялась кого-то. Выглядела она напуганной и усталой — даже не спросила, как он их нашел в деревне. А Юля сидит в своей комнате и поет песни, хотя ее подруга сказала, что она спит усталая. И теперь любопытство толкало его узнать, что именно здесь происходит.

***

Светлана Петровна сидела в комнате бабы Веры, залитой солнечным светом. Она все рассказала, что знала со слов Кати и видела собственными глазами. Старуха молчала, глядя на женщину, будто видя ее насквозь.

— А кто посоветовал ко мне обратиться с этим? — спросила она наконец.

— Их начальник экспедиции, — поспешно ответила Светлана Петровна. — Кажется, Катя говорила, как его зовут, а я забыла. Помню, что отчество Ильич у него.

— Экспедиции, говоришь? — вздохнула старуха. — Петр, значит. Все ищет и не может найти покоя.

— Да, точно! Петр Ильич! — воскликнула Юлина мама. — Вы с ним знакомы?

— Да уж, пришлось познакомиться, — хмыкнула баба Вера. — Но речь сейчас о твоей дочери. Ты знаешь, что это за медальон?

Светлана Петровна покачала головой.

— Что же Петька девчонкам не рассказал? — покачала она с ухмылкой головой. Она посмотрела на часы. — У тебя еще есть время до автобуса?

Светлана Петровна кивнула:

— Да, часа 1,5 есть.

— Ну, тогда сейчас чай тебе заварю, — старуха прошла на кухню, немного погремела там посудой и вернулась в комнату, неся чашку с поднимающимся над ней паром. — Выпей — немного легче станет.

Женщина приняла кружку и понюхала — пахло мятой и чем-то еще приятным. Осторожно отпила.

— История у этого медальона давняя, — начала баба Вера. — Ещё до того, как здесь построили церковь. Тогда люди жили здесь иначе — они не крестились, а кланялись деревьям и воде, приносили дары лесу и озеру. А над всеми ними стояла одна женщина. Её звали Маланья. Она была не колдуньей в том смысле, в каком мы теперь понимаем, — она была провидицей. Она видела, где завянет урожай, где родится больной телёнок, где заблудится охотник. Люди боялись её, но и уважали. Без её совета не начинали сев, не играли свадьбу.

А у Маланьи был сын. Единственный. Он вырос сильным, красивым и очень гордым. Он не боялся матери, и не верил в её силу — смеялся над ней. Приглянулась ему девушка из соседней деревни. Девушка была тихая, скромная, набожная — она носила крест и по воскресеньям ходила в церковь, хотя в те годы это было опасно. Маланья не одобряла этот брак. Она сказала сыну: «Она чужая. Она уведёт тебя от наших богов, и ты забудешь свой род». Но сын не послушал — женился.

Маланья не пришла на свадьбу. Она ушла на болото и сидела там три дня и три ночи. А когда вернулась, в её руках был этот медальон. Говорят, провидица сделала его из своего серебра — из того, что досталось ей от матери, а той от бабки. И отдала его сыну со словами: «Носи его всегда, он защитит тебя от злых глаз и худой думы». Сын принял дар, хотя не верил в его силу.

Но медальон оказался не простым. Маланья вложила в него не только своё серебро, но и свои волю, и обиду. Он не защищал сына, а забирал его. Сын Маланьи сначала не замечал этого — он думал, что это просто сны, просто усталость. Но потом он стал другим. Он перестал разговаривать с женой, уходил в лес по ночам, возвращался мокрым и с запахом тины. Жена плакала, молилась, но он не слышал её, потому что слышал только голос медальона — а в нём говорила сама Маланья, которая уже не была человеком. После этого она ушла в болото совсем и стала его частью.

Односельчане поняли, что медальон — это ловушка, что Маланья хочет забрать сына в болото, сделать его своим навсегда. Они пришли к жене и сказали: «Сними с него эту вещь, пока не поздно». Но жена боялась. Она пробовала, но муж просыпался и кричал так, что кровь стыла в жилах. Тогда на совет собрались все старики деревни. Они решили: медальон нужно убрать, но не снимать с живого. Только когда он умрёт.

И так получилось, что они убили его не из-за злобы, а из жалости. Они подмешали ему в питьё сонного зелья, и когда он заснул, сняли медальон и закопали его в Змеином озере. Но сын Маланьи без медальона больше не проснулся — умер. Его жена ушла в монастырь.

Так медальон остался в озере. Он лежал там много лет, пока его не нашел один смельчак, который решил, что на дне Змеиного озера обязательно есть сокровища — он про это в найденных старых документах прочитал. Нырял, нырял, искал — сокровища не нашел, а вот медальон серебряный нашел. Красивый, старинный, дорогой, наверное. В общем, подарил он медальон своей невесте. Они тогда к свадьбе готовились. Вот и подарочек кстати пришелся. Только не долго она в нем проходила — медальон у нее волю забрал, а когда этот ученый понял, что виновато в странном поведении его возлюбленной да пришел ко мне — было поздно. Не смогли мы тогда спасти ее. Утопилась девушка в болоте, что неподалеку от Верховья. Когда тело утопленницы достали, я медальон сняла да заговором запечатала. Так мы вместе с Петькой его и прикопали опять в Змеином озере, потому что только его вода заглушить зов медальона может. Кто же знал, что найдутся смельчаки полезть в него купаться.

Теперь, когда медальон нашли, он снова ищет хозяина, от которого сможет забирать силу. Не потому, что он злой сам по себе, а потому что в нём живёт тоска. Тоска по живому голосу, по теплу, которую поселила в нем Маланья. И тот, кто надевает его, постепенно перестаёт быть собой, потому что медальон начинает петь ему свою песню — песню болота, песню матери, потерявшей сына.

Баба Вера замолчала и подняла глаза на Светлану Петровну.

— Твоя дочь сейчас — как сын Маланьи и невеста Петра Ильича. Она уже слышит голос, уже не различает, где она, а где медальон. Я не знаю, как его снять. Я долго думала после смерти той девушки и считаю, что если есть способ уничтожить силу этого медальона, то это могут сделать только те, кто его создал. Не Маланья, конечно — она ушла. А кто-то из её рода. Может быть, они знают слово, которое заставит медальон замолчать. Или может быть, им нужно просто вернуть его в озеро — но уже с молитвой, с просьбой простить. Я не знаю. Много искала это в своих книгах, но ничего не нашла. Нам нужно найти ее родных. Пока я не отошла от дел, я кое-что уже нашла. Сегодня позвоню настоятельнице монастыря, в котором раньше жила невестка Маланьи — мы с ней знакомы давно — может, она подскажет, где искать оставшихся родных. А сейчас иди на автобус, а то опоздаешь. Завтра мне позвони до обеда. — баба Вера написала на клочке газеты свой номер телефона и отдала Светлане Петровне.

***

В Ярино наступил вечер. На подоконнике кухонного окна лежала новая мокрая ветка с болотным мхом, а в доме пахло сыростью и тревогой. Юля снова пела, и голос её становился всё громче, всё увереннее.

Катя сидела у неё под дверью и ждала Светлану Петровну.

Глава 7

Утро следующего дня встретило Ярино густым, непроглядным туманом, который стелился по земле плотной, холодной ватой, окутывая дома, деревья и тропинки липкой серой пеленой. Казалось, сам воздух стал вязким и тяжёлым, будто деревня утонула в молоке. Катя почти не спала эту ночь, несмотря на то, что Светлана Петровна с вечера уговаривала ее отдохнуть — она сидела на кухне, прислушиваясь к тишине, которая наступила в Юлиной комнате после полуночи. Тишина была пугающей, неестественной, словно там, за дверью, не было никого живого, только пустота и холод. Но страшнее всего было то, что Юля не выходила из своей комнаты и не отвечала на стук. Катя несколько раз подходила к двери, замирала, прислушивалась и слышала только собственное сердце, которое билось где-то в горле.

Светлана Петровна вернулась от бабы Веры поздно вечером, когда на улице уже стемнело, и деревня погрузилась в тягучую, тревожную тишину. Она вошла в дом усталая, с покрасневшими глазами, но в них не было обреченности — и это успокоило Катю. Она рассказала девушке о разговоре с провидицей, о том, что та знает историю медальона, о страшной судьбе его предыдущих владельцев, о Маланье и её сыне, о невесте Петра Ильича и о том, что единственный способ уничтожить силу медальона — найти потомков Маланьи, которые, возможно, смогут попросить медальон замолчать. Эту ночь они почти не спали, сидя на кухне, обсуждая, как получится это сделать.

Светлана Петровна не могла ждать до утра. С самого рассвета она ходила по кухне, нервно заламывая руки, и всё смотрела на телефон, лежащий на столе. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а пальцы дрожали так, что она едва могла удержать чашку с остывшим чаем. Она несколько раз брала телефон, смотрела на него, словно ища поддержки, и снова откладывала. Наконец, ей пришла мысль, как можно попробовать снять медальон, и она решила спросить совета у тети Нины. Набрала номер гадалки и, глубоко вздохнув, нажала вызов.

— Нина, это Света, — сказала она в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он дрожал и срывался. — Ты не спишь уже? Я подумала, а что если попробовать снять медальон святой водой? Это может сработать? Как ты думаешь, хуже не будет?

Тётя Нина на том конце провода задумалась, и в трубке повисла долгая, тягучая пауза, заполненная только тихим потрескиванием связи.

— Ну, хуже не будет, — ответила она наконец, но в голосе её звучали нотки сомнения. — Святая вода — она от всего помогает, Света. Это же не просто вода, а освящённая, с молитвой. Может, и от этой нечисти поможет. Но я не знаю, точно ли это сработает. Я же не знахарка, я так… на картах гадаю. А ты была у бабы Веры? Что она сказала?

Светлана Петровна вздохнула, чувствуя, как внутри разливается усталость и отчаяние. Она опустилась на стул, и деревянные ножки жалобно скрипнули под её весом.

— Была, — сказала она, и голос её прервался. — Она сказала, что медальон — это ловушка, что он связан с одной женщиной по имени Маланья, которая жила здесь давным-давно. Что это проклятая вещь, и нужно искать потомков Маланьи, которые, по ее мнению, могут помочь снять проклятье. Баба вера сказала, чтобы я ей сегодня позвонила до обеда. А я со вчерашнего вечера места себе не нахожу. Я не знаю, что делать, Нина, боюсь за Юлю.

— Ну, попробуй, — сказала тётя Нина. — Только смотри, Света, не навреди. Если медальон прирос — не трогай его силой. Как баба Вера сказала, так и надо сделать, раз она — человек разбирающийся в этом деле. Ты ей позвонила уже?

— Нет еще, думала, что рано, — Светлана Петровна покачала головой, хотя в трубке её не видели. — А сколько еще ждать, пока мы отыщем этих родственников? Я не могу просто сидеть, Нина! Я хочу попробовать хоть что-то сейчас!

— Понимаю, — вздохнула тётя Нина. — Попробуй со святой водой. Только осторожно! Удачи тебе, Света! Я буду молиться за вас.

Они попрощались, и Светлана Петровна положила телефон на стол. Её руки дрожали, когда она повернулась к Кате. Глаза её горели решимостью, но в глубине их был страх, такой глубокий, что, казалось, он пронизывал её насквозь.

— Я попробую, — сказала она твёрдо, хотя голос её предательски дрогнул. — Сейчас. Если что — зови на помощь.

Женщина открыла шкафчик с лекарствами и достала литровую баночку, подписанную ручкой «Святая вода». Вода была прозрачной, но в ней чувствовалась какая-то особая тяжесть, словно она хранила в себе силу, которую люди не могли понять. Следом достала из другого шкафчика белое полотенце. Светлана Петровна обмыла из банки небольшим количеством воды руки и налила на полотенце, смачивая его.

В комнате было полутемно и пахло сыростью и чем-то сладковатым, приторным. Юля сидела всё в той же позе, что и утром, — на кровати, поджав ноги, с закрытыми глазами. Её руки безжизненно лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали, будто она пыталась что-то удержать в них. Лицо её было бледным, но дыхание ровным, как у спящего человека. Светлана Петровна подошла ближе и, стараясь не шуметь, приложила мокрое полотенце к шее дочери, туда, где на груди тускло мерцал медальон, и зашептала молитву.

На мгновение ничего не произошло. Комната замерла в ожидании, и даже воздух, казалось, перестал двигаться. Но потом медальон на груди Юли слабо засветился под полотенцем — сначала едва заметным, тусклым светом, а затем ярче, будто внутри него зажглась маленькая свеча. Он нагрелся так сильно, что полотенце начало парить, испуская тонкие струйки белого пара, и Светлана Петровна отдёрнула руку, чувствуя, как пальцы обжигает жар. Юля вскрикнула — не по-человечески, а как-то низко и хрипло, с надрывом, будто звук вырывался из глубины её существа, — и вырвалась из рук матери, отшвырнув полотенце в сторону. Оно упало на пол с влажным шлепком, оставляя на полу мокрое пятно. Глаза девушки широко распахнулись, и она закричала:

— Не трогай меня! Ты не имеешь права!

Голос был чужим — твёрдым, холодным, с металлической, режущей интонацией, которая не имела ничего общего с голосом Юли. Светлана Петровна отступила на шаг, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле, как кровь отхлынула от лица, оставляя ледяную пустоту. Она попыталась взять себя в руки, но Юля уже вскочила на ноги.

— Забери это! — крикнула она, указывая на полотенце, которое лежало на полу. — Не смей подходить ко мне с этим! Это моё! Он мне нужен! — Юля закрыла на груди медальон рукой.

— Дочка, Юлечка, — сказала мать, протягивая к ней руки, но голос её дрожал и срывался. — Пожалуйста, дай снять его, я не хочу, чтобы он забирал тебя. Посмотри на себя, ты же не та, что была раньше!

Но Юля отмахнулась, словно отгоняя муху, и, как дикое животное, загнанное в угол, отскочила к окну. Её глаза горели странным, лихорадочным блеском, а руки дрожали, сжимая медальон, будто она защищала его от всего мира. Девушка распахнула окно и выскочила на улицу так быстро, что ни Катя, ни Светлана Петровна не успели ничего сделать.

— Стой! — крикнула Катя, бросаясь следом. — Юля, подожди!

Светлана Петровна тоже побежала на улицу. Но утренний туман мгновенно проглотил ее дочь, скрыв в серой, непроницаемой пелене, и только звук её шагов и Катиных ещё слышался какое-то время, а затем стих. Катя, щурясь от влажного воздуха, крикнула в пустоту:

— Юля! Вернись!

Но ответа не было. Только тишина и туман, который клубился вокруг, словно живой, и, казалось, смеялся над их бессилием. Светлана Петровна схватилась за сердце, которое заныло, и смотрела в туман глазами, полными отчаяния.

***

Артём был любителем утренних прогулок. А здесь, в Ярино, раннее утро — было оптимальным временем, чтобы погулять без посторонних глаз. Он шёл по деревенской улице, разглядывая старые деревянные дома, которые смотрели на него пустыми тёмными окнами, и вдыхал сырой, тягучий утренний воздух. Густой туман делал деревенские пейзажи мистическими, дома выплывали неожиданно из серой пелены. Артем не спал почти всю ночь — слишком много мыслей крутилось в голове. Он чувствовал, что здесь происходит что-то неладное, но как узнать, в чем дело, неизвестно.

Внезапно из тумана выбежала девушка — растрёпанная, в лёгком платье, которая оглядывалась назад, и из-за этого врезалась прямо в него. Артем удержал ее от падения и заглянул в лицо. Её глаза горели лихорадочным блеском, дыхание было прерывистым, а руки дрожали. Это была Юля! И она теперь с интересом разглядывала его.

— Артём? — голос её дрожал, срывался на хрип. — Я так рада!

Девушка повисла на его шее, прижимаясь всем телом, будто искала защиту. Артём не знал, что делать. Он обнял её, чувствуя, как её тело дрожит, как холодно ей сквозь платье, и как странно пахнет от неё — сыростью, тиной и чем-то сладковатым, приторным, что напоминало запах болота. Хотя, может, это просто ему показалось из-за сырости на улице.

— Юля, что случилось? — спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось от её состояния. — От кого ты убегаешь? Что произошло?

— Они хотят забрать его! — закричала она, отстраняясь, и в её глазах стояли слёзы, но они не были похожи на слёзы отчаяния — скорее на слёзы боли и ярости, смешанные с чем-то первобытным и чужим. — Мама… она пыталась снять мой медальон, не даёт мне носить его! А он мне нужен, Артём! Это моё! Забери меня отсюда, пожалуйста! Спаси меня!

Она снова обняла его, и Артёму показалось, будто холод идёт от её тела. Он почувствовал, как её пальцы цепляются за его куртку, впиваясь в ткань, и как она дрожит, будто в лихорадке.

— Юля, тише, — сказал он и мягко отстранил ее от себя. Голос предательски дрогнул. — Расскажи, что случилось? Почему ты так боишься?

— Я не боюсь, — ответила она, но голос её снова был незнакомым — ровным, холодным, с металлической ноткой, которая резала слух. — Они не должны трогать то, что мне принадлежит. Он мой, и я буду носить его, сколько захочу. Никто не посмеет отнять у меня то, что даёт мне силу.

Артём отшатнулся. Ему показалось, что это не Юля, а просто похожая на нее девушка. Он внимательней вгляделся в ее лицо, и на миг ему почудилось, что глаза девушки стали слишком тёмными, почти чёрными, без белков. Но она моргнула — и всё прошло, оставив только ощущение липкого холода, пробежавшего по спине.

В этот момент из тумана выбежала Катя. Она была бледная, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и глазами, полными страха. Увидев Артёма с Юлей, она остановилась как вкопанная, и на её лице отразились удивление и тревога.

— Артём? — выдохнула она. — Что… что ты здесь делаешь?

— Я гулял, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало от вопросов. — Она выбежала прямо на меня. Что случилось? Почему Юля такая напуганная? Она сказала, что вы пытались снять медальон?

Катя перевела взгляд на Юлю и нахмурилась. Девушка стояла, прижавшись к Артёму, и смотрела на Катю с ненавистью, которая была слишком сильной для обычного испуга.

— Не подходи ко мне! — крикнула Юля голосом, в котором слышались чужие интонации, и её руки сжались на рукаве куртки Артёма, будто он был её единственной защитой. — Вы все хотите забрать у меня то, что моё! Мама хочет, и ты, Катька, с ней заодно!

— Юля, мы не хотим тебя обидеть, — сказала Катя, стараясь говорить как можно мягче, хотя внутри всё дрожало от её взгляда. — Мы хотим тебе помочь, правда. Он изменил тебя, ты видишь? Ты уже не та, что была раньше. Ты сама это чувствуешь?

— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула Юля, и её глаза снова стали пустыми, почти стеклянными. — Этот медальон даёт мне силу, он моя связь с водой. Ты не знаешь, что такое быть настоящей, а теперь уходите от меня все! Я не хочу вас видеть!

Юля сделала шаг назад и, казалось, готова была снова бежать. Но Артём, наконец, взял себя в руки, схватил Юлю за руку и, повернувшись к Кате, требовательно спросил:

— Катя, что здесь происходит? Я хочу знать правду. Сейчас же!

Катя смотрела на Юлю, которая стояла, дрожа всем телом. Она была похожа на зверя в углу, загнанного и опасного. И Катя решила — раз Артём уже в этом замешан, лучше рассказать ему правду, соврать не получится.

— Юль, прошу тебя, — сказала она тихо, обращаясь к подруге, и голос её был мягким, почти умоляющим. — Дай нам поговорить с тобой. Мы не будем трогать медальон и не будем пытаться снять его, если ты не хочешь. Мы с твоей мамой просто хотим, чтобы ты была в безопасности. Позволь нам быть рядом?

Юля недоверчиво посмотрела на подругу, потом на Артёма. Её дыхание постепенно выравнивалось, плечи перестали так сильно дрожать, и она, наконец, кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и голос её на мгновение стал почти человеческим — тихим, усталым, с ноткой боли. — Но вы не должны пытаться снять его. Я сама решу, когда это делать. Если вы тронете его, я уйду. Навсегда.

Артём взял её за руку. Она была ледяной, и у него мурашки побежали по коже.

— Идём, я вас провожу до дома, — сказал молодой человек, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А потом я хочу поговорить с Катей. Ты не против?

Юля кивнула и снова прижалась к нему, будто ища защиты. Катя перевела дух, но внутри у неё всё ещё дрожала тревога. Она видела, как Юля смотрит на Артёма — странно, почти с обожанием, как на кого-то, кто может спасти её от невидимой опасности. И ей стало страшно. Не за себя, за Юлю. Теперь стало слишком очевидным, что эта зависимость от медальона только усиливается, и они уже не могут её контролировать.

***

Через час дома, Юля, наконец, успокоилась и перестала дрожать. Светлана Петровна стояла на пороге комнаты дочери, бледная, с покрасневшими глазами, и её руки дрожали, когда она смотрела на то, что сделал с ее самым дорогим человеком медальон. Женщина хотела присесть на кровать рядом с Юлей, но та отшатнулась и вжалась в угол.

Катя с Артемом остались в кухне. Молодой человек посмотрел на Катю, и его взгляд был требовательным, почти жёстким.

— Катя, — сказал он, и голос его звучал твёрдо, — теперь объясни, что происходит? Я вижу, что с Юлей что-то не так. И я хочу знать правду, а не отговорки.

Катя тяжело вздохнула. Она предложила парню сесть. Артём сел напротив, и девушка рассказала все — от начала и до конца: про экспедицию, про Змеиное озеро, про зов воды, про медальон, про изменения в Юле, про Купальскую ночь, про белые глаза и чужие голоса. Она говорила, сжимая свои руки, чтобы они не дрожали, и чувствовала, как внутри неё нарастает усталость.

Артём слушал, не перебивая. Он не выглядел скептиком, как ожидала Катя. Его лицо было напряжённым, и он выглядел напуганным, хотя старался держать себя в руках. Когда она закончила, он долго молчал, глядя на неё, и в комнате было слышно только тиканье настенных часов и начавшееся пение Юли.

— И вы ничего не можете сделать? — спросил он наконец, и голос его звучал глухо.

— Мы пытались снять медальон, — сказала Катя. — Она не даётся. Молитва и святая вода — он нагрелся, едва не обжёг ей шею. Она даже не Юля, когда это происходит. Она чужая, Артём. И мне кажется, что с каждым днём моя подруга всё меньше становится собой. Ее разговоры только о воде, болоте и о том, что ей там хорошо. Такое ощущение, что ей не хочет возвращаться из этого состояния.

Артём смотрел на Катю с сомнением. Вся эта история казалась просто какой-то мистикой. Но он видел, что и девушка, и мама Юли были напуганы. Да и Юля выглядела странной. Он закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, а потом снова посмотрел на Катю, но уже с решимостью.

— Я помогу, — сказал он. — Чем угодно. Но ты не должна от меня ничего скрывать. Мы должны действовать вместе. Ладно?

Катя кивнула, чувствуя, как стало немного легче от того, что Артем поверил.

***

День только начинался, и туман над деревней начал понемногу рассеиваться, открывая бледное, ещё неяркое солнце. Катя и Артём сидели на кухне, обсуждая, что делать дальше, когда из коридора послышались шаги. В дверях появилась Светлана Петровна. Она была бледнее обычного, но в глазах её горела решимость.

— Я выйду на улицу позвонить, — сказала она Кате, и голос её звучал твёрдо, хотя пальцы дрожали, когда она взяла телефон.

— А Юля как? — спросила Катя.

— Она попросила оставить ее одну и снова закрылась в комнате, — сказала мама Юли.

Женщина вышла на крыльцо, и Катя видела в окно, как она стоит у калитки, прижимая телефон к уху, и как её плечи напряжены, а свободная рука сжимается в кулак. Светлана Петровна говорила недолго — минуты три, не больше. Катя и Артём молча ждали, не сводя глаз с её фигуры за окном, и в доме было слышно только тиканье настенных часов.

Когда Светлана Петровна вернулась, в её глазах горела надежда, которой Катя не видела уже несколько дней.

— Баба Вера сказала, что нашла потомков Маланьи, — выдохнула она, опускаясь на стул, и голос её дрожал от волнения. — Женщина из соседней области, слышала о медальоне от своей бабки, её семья хранит старые записи. Завтра утром баба Вера передаст мне её координаты. Мы сможем связаться с ней.

Катя почувствовала, как внутри разливается облегчение, смешанное с тревогой и надеждой. Она посмотрела на Артёма, и тот кивнул:

— Если нужно, поедем туда хоть завтра, найдём эту женщину.

Светлана Петровна вытерла слёзы, которые текли по её щекам, и кивнула в ответ. В доме повисла тишина, а потом снова послышалось тихое пение Юли, которое доносилось из-за закрытой двери — как напоминание о том, что время уходит.

Глава 8

Ночь в Ярино опустилась тяжелая и влажная, как мокрое одеяло. Луна безнадежно утонула в густых облаках, и лишь редкие, дрожащие звезды изредка проглядывали сквозь разрывы, чтобы тут же снова исчезнуть. В доме Светланы Петровны стояла такая тишина, что слышно было, как в саду шуршат мокрые листья под порывами ветра. Катя спала на диване в зале, укрывшись теплым пушистым пледом, но ее сон был чутким и тревожным — она то и дело вздрагивала, прислушиваясь к звукам из спальни подруги, и каждый скрип половиц заставлял ее сердце биться быстрее.

Светлана Петровна снова в эту ночь не сомкнула глаз. Она сидела в старом продавленном кресле, которое поставила прямо у двери Юлиной комнаты. Ее руки были сложены на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Она слушала тишину — ту самую, что воцарилась за дверью после полуночи. Из комнаты не доносилось ни звука: ни шагов, ни дыхания, ни той странной песни, что так пугала их последние дни. Тишина была пугающей, неестественной, словно за дверью не было никого живого, только пустота и холод. Женщина несколько раз порывалась подняться, чтобы приоткрыть дверь и заглянуть внутрь, но каждый раз останавливала себя. Ей казалось, что если она войдет, то увидит пустые глаза дочери — или то, что уже не сможет вынести.

Около трех часов ночи мама Юли все же задремала — сон пришел внезапно, как провал в темноту. Ей приснилось, что она стоит на берегу реки, а вода тянется к ней холодными, мокрыми руками. Она хотела убежать, но ноги приросли к земле, и она лишь смотрела, как из глубины поднимается знакомая фигура в белом платье. Женщина хотела закричать, но голос не слушался, и тогда — она проснулась. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах еще звенел тот беззвучный крик. Светлана Петровна вскинулась и прислушалась. В доме было тихо, но откуда-то доносился запах сырости, будто в доме открыли окно.

Она поднялась, подошла к двери Юлиной комнаты и осторожно приоткрыла ее. В комнате было темно, но в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавески, она увидела, что кровать пуста. Одеяло сбито на пол, простыни смяты и брошены. Окно было распахнуто настежь, и ветер колыхал легкие занавески, играя с ними, как с вуалью.

Сердце Светланы Петровны рухнуло куда-то вниз. Она бросилась к окну, высунулась наружу, вглядываясь в темноту сада. Трава была влажной от ночного дождя, на ней не было следов, куда ушла ее дочь. Женщина резко обернулась и подбежала к дивану, на котором спала Катя.

— Катя! — крикнула она, тряся ее за плечо, не чувствуя, как ее собственные пальцы дрожат. — Проснись! Юли нет!

Катя вскочила мгновенно, будто и не спала, ее глаза широко распахнулись от ужаса.

— Что? Как нет? — она уже была на ногах, натягивая джинсы поверх пижамы.

— Она ушла, — Светлана Петровна почти задыхалась от страха, слова вылетали обрывками. — Окно открыто, она босая, в одном платье.

Они бросились в комнату. Катя провела рукой по подоконнику — на мокрой от дождя поверхности четко выделялись отпечатки босых ног, будто их только что оставили. Они не размылись, хотя дождь шел еще с вечера. От них пахло тиной и болотной гнилью, и этот запах перебивал даже запах мокрой листвы из сада.

— Она не просто ушла, — прошептала Катя, — медальон повел ее.

Светлана Петровна стояла бледная, сжимая руки так, что кости хрустнули. Ее лицо было мокрым от слез, но она не плакала — просто стояла и смотрела в пустоту.

— Куда она могла пойти? — спросила она, и голос ее был хриплым, почти безжизненным. — К Змеиному озеру? Это же далеко, она не знает дороги…