Бесплатный фрагмент - Зло знает тебя наизусть

***

По комнате разносится эхо от удара. Хлёсткая пощёчина оставляет не только ярко-красный след от чужой ладони и жгучую боль, но и сильный удар по непоколебимой гордости. Во рту привкус солёный привкус собственной крови. В ушах стоит белый шум, словно тысячи мотыльков стремглав устремились к единственному источнику света. Взгляд расфокусирован, очертания чужой кухни расплываются. Но это не останавливает его, чтобы горделиво поднять голову, растянуть губы, с которых стекают капли крови, в лёгкой усмешке, показывая всему миру свой негласный протест вместе с образовавшейся ямочкой на щеке. Он упрямо смотрит на человека, нависшего над ним, вглядывается без какого-либо страха, выискивает хоть что-то человечное. Но всё, что он находит в чужих глазах, так это бездонная, обнажённая ненависть, переполненная самоуничтожением настолько, что та кажется чем-то бессмертным, неуничтожимым, вечно возрождающемся в нём.

ГЛАВА 1 КАЖДЫЙ ИЗ НАС ИДЁТ СВОЕЙ ДОРОГОЙ

Вроде из-за спины больше не виднеются острые спицы предательства и боли. Гул за барной стойкой и какая-то безвкусная попса звучат где-то на периферии сознания. Отчётливо слышен только лишь стук ёмких бокалов и колкое в грудной клетке осознание. Выпитый одним большим глотком ром скатывается по горлу, проваливается в желудок, холодит изнутри, чтобы после обжечь. Север первое время естественно ёжится, морщится, хмурится, старается привыкнуть к ощущениям.

Коллега, старый друг отца, позвал сегодня круг приближённых, чтобы отметить рождение внука. Север находится здесь лишь номинально, поддерживает общие беседы, поздравляет от всего сердца, но быстро проваливается в себя, стоит отцу в который раз обронить нечаянно-случайное: «А ты, Север, когда отца порадуешь наследниками?»

Но после даже это становится чем-то мелким и неважным. Всё внутри каменеет, цепенеет стоит взгляду зацепиться за до боли знакомый силуэт. Сначала кажется, что это наваждение. Подумаешь, волосы такого же цвета, как у человека из прошлого. Но когда этот самый человек оборачивается, чтобы подойти к барной стойке, Север чувствует, как внутри всё неприятно скручивается и переворачивается, а руки начинают предательски дрожать.

В этом самом душном баре с низкими потолками в самом дальнем углу зала весело смеётся человек из прошлого. Ржавый гвоздь, вонзившийся в Севера с такой силой, что он на какое-то время забывает, как дышать. Она сидит к нему боком, спрятанная от назойливых глаз другими гостями бара. Она поделила его жизнь на «до» и «после», а теперь решила напомнить об этом своим негласным присутствием.

Хотя будет честно обвинить и неприлично тыкнуть пальцем в самого Севера, сказав, что это он виноват, он всё разрушил и растоптал всё то хорошее отношение, которое ему только мог дать другой человек.

Коллеги продолжают что-то бурно обсуждать, чокаются, говорят тост. Кто-то дёргает Севера за плечо. Звон бокалов раздаётся глухим эхом где-то на фоне. Он вновь выпивает залпом, трёт кольцо на левой руке, рассматривая силуэт за столиком в дальнем углу. Глядит на руки, шею, вырез платья, но не в лицо. Боится увидеть там приговор. Боится заметить, как её улыбка пропадает, стоит ей взглянуть на него. А вместе с улыбкой и невинная ямочка на щеке, которая так трогала его сердце.

Нелепица какая. Из тысячи питейных заведений его коллеги выбрали то, где будет она. Север медленно опускает пустой бокал на стол. Адская смесь обжигает горло, но не приносит долгожданного облегчения. Мир вокруг теряет резкость: гул голосов, громкий смех, запах алкоголя — всё смешивается в раздражающий шум. Север хочет встать, подойти и отчаянно спросить: что она тут забыла? Как она вообще посмела явиться туда, где находится он?

Но это голос эмоций, желание ковырнуть реальность, сопоставить факты так, чтобы снять с себя ответственность, чтобы отыскать в ответе искупление. Но о каком искуплении может идти речь, когда в памяти вновь и вновь прокручивается тот вечер его тотального падения.

— Север, мы курить, пойдёшь с нами? — чужая крепкая ладонь ложится на его плечо, выдирая его с корнем из фантомных образов.

— Да, — он соглашается моментально, замечая, как вместе со словами выходит и напряжение в челюсти — последние секунды он держал зубы стиснутыми.

На улице ему становится чуточку лучше. Морозный воздух бьёт по лёгким, а засевший внутри смех так вовремя вырывается, стоит коллеге по работе рассказать какую-то глупую шутку. Смех у Севера отчаянный, обречённый. Ему не смешно в самом деле, ему горько. Он даже представить не мог, что всё обернётся именно так. Что его извечное «мне плевать» превратится в желание публично унизиться перед кем-то, лишь бы сыскать одобрение и прощение.

Голова остужается, вихрь мыслей успокаивается. Он выдыхает сигаретный дым изо рта, глядя на то, как серые струйки растворяются в морозном ночном воздухе, подобно его собственным попыткам стать нормальным человеком.

Друзья продолжают шутить, обсуждая какие-то рабочие пустяки, которые ещё полчаса назад казались ему важными, а теперь кажутся смехотворной чепухой. Север едва кивает, не вслушиваясь в разговор, но делая заинтересованный вид. Никто не должен заметить за ним слома. Взгляд голубых глаз падает на дверь, ведущую в бар.

«Она выйдет, — проносится в голове ледяная уверенность. — Она выйдет и увидит меня.»

Это было нелогично. Но наваждение не отпускало. Рациональная часть его мозга, та, что годами выстраивала карьеру и защитные стены, сейчас безмолвствовала, словно её и вовсе не существовало. Вместо этого внутри засела дикая потребность в ещё большей боли. Север хотел, чтобы она вышла, чтобы заметила его, увидела его насквозь и… И что? Он не знает, что хочет больше: чтобы она взглянула на него полным ненависти взглядом, и этот момент стал бы финалом его истории, окончательно прикончив его. Или чтобы в её карамельных глазах промелькнуло беспокойство, неравнодушие, а что-то близкое к любви матери к ребёнку.

— Я пойду, — он бросает сигарету наземь, тушит ботинком. — Увидимся завтра.

Дожидаться пока она выйдет или вернуться в бар, где она всё ещё сидит и смеётся со своей подругой, было сродни ожиданию очереди на гильотину. Север уже не маленький и всё это самобичивание и желание сделать себе побольней давно изучил, научившись отступать в необходимый момент. Прямо как сейчас. Он прощается с коллегами, ещё раз поздравляет с рождением внука, благодарит за приглашение и направляется в сторону метро. Ему хочется поскорее вернуться домой, смыть с себя этот странный вечер и провалиться в крепкий сон без сновидений.

Хотя время было довольно позднее, метро всё равно встречает привычным шумом. А нужный ему вагон оказывается переполнен, так что приходится стоять у выхода, смотря в своё отражение в поцарапанной дверце вагона. Через наушники голову заполняет минорная песня Фрэнка Синатры. Перебирания клавиш фортепиано, вибрация контрабаса и вокал заглушают хоть какой-то намёк на связную мысль.

«Станция Беговая, конечная» — проносится механический голос по вагону. Толпа людей вытекает на платформу. Где-то позади вновь грохочет подъезжающий поезд, выпуская ещё одну партию людей. Тысячи незнакомых людей, с которыми делишь общие минуты, чтобы после вновь разминуться и никогда больше не встретиться.

Эскалатор медленно уносит Севера наверх. Ещё немного и он вновь окажется запертым в небольшой коробке, по случайной нелепости называемой домом. Опьянение давно выветривается, глаза слипаются, сознание потихоньку погружается в полудрёму. Он держится за поручень, прикрывая глаза на минуту, чувствует, как тело расслабляется и кажется, словно он летит. Или сейчас упадёт, если продолжит стоять с закрытыми глазами.

Плейлист сменяется на что-то более тяжёлое, на агрессивные гитары. Но настроение другое, так что он вновь включает Синатру, мельком пробегаясь взглядом по противоположной стороне, где люди только-только спускались в глубины метро. Незнакомые лица проплывают мимо. Возможно у каждого из них есть своя уникальная история, цели, желания. Но для Севера они важны не больше надоедливого шума. Через минуту такого праздного умозаключения фон перестаёт быть просто фоном.

Навстречу Северу спускается молодой человек. С первого взгляда ничего необычного или цепляющего. Обычный парень, по одежде которого легко сделать вывод, что он неместный. Сбоку проглядывается тонкая девушка, положившая голову на плечо парню, а тот в свою очередь обнимает её. Обычная пара спускается в метро. Но взгляд Севера зацепился за другое. Как если бы среди колоды карт ему предложили найти ту самую, которую он загадал.

Время замедляется, теряет свою линейность, растягивается, как резина. Незнакомец со светлыми волосами и карими глазами замечает на себе чужой взгляд и смотрит в упор на Севера. Ямочка на чужом лице пропадает вместе с улыбкой, эскалаторы разъезжаются.

«I’m all alone, walkin’ down the highway

Ain’t goin’ nowhere, but that’s my way of life…»

Продолжает надрывно петь финальный аккорд Фрэнк, пока Север пребывает в состоянии, когда паника может сожрать и не подавиться.

ГЛАВА 2 НЕМЕЗИДА

Артемий запускает руку вглубь шкафа, привычно перебирая вешалки с костюмами. Выбор останавливается на привычном и излюбленном, приросшем к нему, как вторая кожа.

Он бросает взгляд на экран телефона: у него есть ещё пара минут перед выходом. Он тянется к волосам, собираясь пригладить непослушные светлые пряди, но тут же одёргивает руку. Нет, он должен выглядеть слегка небрежно, словно внешний вид для него ничего не значит. Главное, что там, внутри. А внутри — свет искусственный, не дающий никакого тепла; мальчишеская наивность, прячущая за собой несгибаемую волю; притворная улыбка, за которой только холодный расчёт.

Артемий в сотый раз прогоняет глазами список из отдела кадров, сверяя его с папкой на столе. Документы в порядке, всё на месте. Он готовился к этому месяцами, выстраивал стратегию, просчитывал каждый шаг. И теперь, когда до финала рукой подать, в груди разгорается тягучее, почти болезненное нетерпение.

Он никогда не признается себе лично, тем более, вслух, что предвкушение маячащего впереди трофея давно ушло от первоначального замысла в получении карьерного роста. Желание ударить в ответ, наказать обидчика, вынести судный приговор и, наконец, сесть и выдохнуть — единственная концепция, которая заставляет Артемия вставать по утрам и чувствовать себя живым. И он абсолютно не готов уйти ни с чем.

И вот он пробирается сквозь декабрьскую пургу, пряча лицо от колючего снега за вязанным шарфом. Слой декабрьского снега хрустит в такт торопливым шагам. Поворот, за ним ещё один. Артемий надеется, что не заблудится в монохромности дворов-колодцев, находя необходимый литер. Пальцы на руках успевают предательски окоченеть, и у него с трудом получается с первого раза открыть массивную железную дверь. Холод от металла ещё сильнее проникает под кожу, делая ситуацию хуже и совсем не помогая непослушным пальцам обхватить дверную ручку.

Проходная встречает его контрастным теплом и вахтёром, сидящим за серой стойкой. Мужчина средних лет, в синей форме, услышав, как дверь за Артемием хлопнула, сразу же обращает на него внимание, откладывая из мозолистых рук газету. Вахтёр выпрямляется на своём стуле, поправляет рукав, на котором пришит потёртый временем шеврон «охрана». Он что-то ворчит про снег, который успел проникнуть внутрь и теперь оставляет после себя лужи на плитке.

— Доброе утро, — Артемий тихо улыбается, на щеке проявляется едва заметная ямочка, — Я на стажировку.

— А, помню, помню, — в подтверждение своих слов мужчина кивнул, беря в руки паспорт, который протянул ему Артемий, чтобы записать его данные в книгу учёта посетителей. — Ты приходил на той неделе на собеседование. Решил остаться?

Артемий продолжает мягко улыбаться, следя, как рука охранника вычерчивает его фамилию и инициалы в одном столбце и время — в другом. Вахтёр протягивает журнал парню вместе с ручкой, пальцем указывает в каком месте нужно подписать, и Артемий подписывает, не задумываясь. Ему хочется поскорее подняться в отдел кадров и отдать документы. Подписать трудовой договор и внутренне ликовать от такого подарка судьбы. Не каждый выпускник института может получить хорошее место по своей специальности. Но вот Артемию выпал шанс зарекомендовать себя с лучшей стороны и, пройдя испытательный срок, встать на высокооплачиваемую должность.

— Верно, у меня нет опыта, так что я был только рад получить приглашение в «Графит», — признаётся Тёма.

— Не самое лучшее место для начала, скажу я тебе, — хмыкает вахтёр, отвлёкшись на минуту на монитор, где высвечивались картинки с камер видеонаблюдения. — Попробуй, но знай, что до тебя уже приходило много молодых людей на твою должность, — он резко замолкает, словно прикусив себе язык. — Удачи тебе.

Артемий уже хочет спросить, почему «Графит» не лучшее место, но охранник протягивает ему пропуск, возвращает паспорт и отворачивается к мониторам. Диалог явно закрыт. Парень пожимает плечами, не веря во все эти байки. В отличие от других он более амбициозный и целенаправленный. И стоит учесть, что среди других соискателей выбрали именно его. Теперь главное укорениться в системе.

Первым делом он поднимается в отдел кадров на последний, пятый этаж здания. Там он надолго не задерживается. Девушка с азиатской внешностью быстро проверяет кейс его документов, делает ксерокопии, печатает договор и ставит карандашом галочки в нужных местах.

— Твой экземпляр будет готов позже, — говорит она, следя, как Артемий выводит свою подпись.

На её лице нет улыбки — только усталое сочувствие. Это даже не усталость от работы, хотя на календаре всего лишь понедельник; это глухое раздражение от бесконечного потока стажёров. Очередное лицо, очередная папка, очередные данные, которые она заносит в базу, зная, что через месяц этот парень исчезнет, как и все до него. Задержится ли этот? Она не знает и не хочет знать. Поэтому не проявляет интереса, механически проговаривая заученный текст, в котором нет ни капли искренности.

— Когда директор подпишет твой экземпляр, дам знать, — кадровик забирает подписанные договоры, а после даёт ему ещё одну бумагу. — Материальная ответственность, — поясняет она. — Поставь внизу подпись.

Артемий ставит. Далее он подписывает согласие на обработку персональных данных, решая не умничать и промолчать о том, что такие бумаги вообще-то должны подписываться до того, как все его данные уже были взяты. В отличие от других бумаг, соглашение о неразглашении корпоративной тайны он решает прочесть, пробегается по ряду ровных строк и, не найдя ничего необычного или противоречивого, подписывает, отдавая женщине.

— Отлично, — она ещё раз проверяет все документы на наличие подписей, складывает всё в одну папку, отдавая копии договоров Артемию. — Знаешь куда идти?

Парень машет головой. Единственное, где он успел побывать, так это отдел кадров и кабинет с директором, который долго собеседовал Артемия, испытывая скорее его терпение, чем профессиональные качества.

— Третий этаж, двери подписаны, — она вздыхает, поправляя манжету своей блузы. — Наставник твой — Север Николаевич Кречетов. Сразу его узнаешь, он в очках, — она вновь вздыхает, но уже как-то более нервно. — И очень требовательный. Иди.

Артемий поблагодарил и пожелал хорошего дня, после выходя из кабинета. Он проходит вглубь коридора, где пряталась лестница, и спускается с пятого этажа на третий.

Север Николаевич Кречетов. Необычное имя. И, стоит признать, довольно говорящее, рисующее в голове образ холодного человека, со старой закалкой, колючим взглядом, в общем, личность далёкая от понятия «приятный человек». Ещё и кадровик предостерегла о том, что он требовательный. Артемий едва сдерживает усмешку. Нашли чем напугать. Он всегда был и оставался прилежным учеником и студентом. Преподаватели души в нём не чаяли, занося его в свой персональный список любимчиков.

Север не глядя находит рукой кружку с кофе, пальцы крепко обхватывают керамическую ручку, поднося к губам. Где-то сбоку слышится вибрация смартфона, уведомляющая о новом сообщении. Так и не сделав глоток излюбленного кофе, он тяжело вздыхает, с огромной неохотой беря смартфон и снимая блокировку, вчитывается в присланное сообщение.

«Пришёл новый стажёр».

На той неделе Игорь Семёнович как-то между делом проговорился, что собеседовал кого-то, но не сказал, что этот кто-то согласен на испытательный срок. Или Севера просто забыли поставить в известность, решив устроить ему сюрприз. Сюрпризы на работе Кречетов не любит, а посему всякое настроение пропадает. Новый стажёр обозначает новую головную боль.

Отдел логистики является небольшой, тесной прямоугольной комнатой с шестью столами, два из которых в данный момент пустуют. Выкрашенные в молочный цвет стены то ли украшают, то ли уродуют плакаты с корпоративными лозунгами. «Графит — пиши, как дышишь». «В каждом стержне — стержень». «Графит — стирай прошлое. Пиши будущее». В углу кабинета стоит большой кашпо с фикусом, листья которого начали осыпаться из-за неправильного ухода. Или токсичности, витающей в этом здании.

Окна выходят на такое же серое пятиэтажное здание. Можно без труда разглядеть, как там, напротив, разворачивается точно такая же картина: такие же мониторы, такие же серые лица людей, такой же бесконечный водоворот бумаг и печатей. Словно бесконечный коридор в зеркале.

Раньше стол руководителя стоял у окна. Но в какой-то момент Северу надоело, что на него то и дело пялится девица с накачанными губами из соседнего офиса. Так что он на правах властвующего и разделяющего поменялся местами с коллегой, переехав за стол в углу, поближе к умирающему фикусу. Теперь отсюда открывается отличный обзор на каждого сотрудника. Правда, иногда он всё же тоскует по тому виду из окна — пейзажу, в который прежде любил проваливаться в минуты задумчивости.

Где-то на фоне слышится гул перешёптывания коллег по рабочим вопросам. Техника гудит в своём привычном темпе. Север раздумывает о том, чтобы всё-таки снять эти надоевшие плакаты, расползающиеся по стенам, словно плесень. Может, повесить вместо них что-то более забавное и живое? Хотя, едва ли офис «Графита» примет что-то подобное. Отдел логистики утопает в своей монотонности, которая норовит разрушиться через три, два…

— Доброе утро!

Дверь открывается непривычно громко, а на пороге застывает молодой парень. Север инстинктивно отрывает взгляд от монитора и смотрит на потревожившего осиный улей из-под стёкол очков. Он едва заметно хмурится, вглядывается в мягкие черты лица, а потом ругается про себя. Утренний гороскоп по радио не обманул, когда сулил неожиданные встречи.

Это лицо. Память мгновенно выбрасывает картинку вечера прошлой субботы, когда он возвращался домой, как в наушниках играл Фрэнк Синатра, как поднимался по эскалатору, а после эта самая улыбка и чёртова впадинка на щеке. Если бы Север вёл колонку анекдотов, он бы описал это, как злую иронию судьбы. Но сейчас, глядя, как тот же самый человек с тёмными глазами топчется на пороге, Кречетову совсем не до смеха. Внутри всё закипает.

Артемий обводит офис взглядом, не снимая с лица привычной приветливой улыбки. Первое впечатление — залог успеха. Тихий шёпот в отделе резко прерывается, словно кто-то нажал на кнопку «выключить звук» на пульте управления. Наступает настороженная тишина, в которой слышно, как фикус теряет очередной листок, как тот приземляется на холодный кафель.

Кто-то замирает с кружкой в руках, смотря на стажёра с толикой сомнения. Кто-то опускает глаза в монитор, делая вид, что не заметил вошедшего. Единственная девушка в этом мужском коллективе одними губами шепчет: «Боже, храни этого мальчика». И Артемий улавливает в последний момент, как она его перекрещивает.

Парень проходит вглубь, подходя к столу наставника. Он бегло окидывает его взглядом, делая про себя ремарку, что тот выглядит слишком молодо, чтобы сидеть в кресле руководителя. Да и не выглядит он так сурово, как ему пытались внушить. Обычный человек, возможно, с повышенным самомнением.

В отличие от остальных стол наставника довольно пуст. Всё строго по работе: органайзер, из которого выглядывают папки с документами, стаканчик под письменные принадлежности, коврик для мышки и кружка с кофе. Север продолжает что-то печатать, полностью игнорируя подошедшего к нему Артемия.

— Здравствуйте, — говорит парень, поправляя лямку рюкзака. — Я Артемий Вересов. Мне сказали, что Вы будете моим наставником.

Артемий старается звучать неловко, немного скованно, но при этом рука, протянутая для рукопожатия, выглядит крайне уверенно. Север, услышав чужой голос, наконец, отвлекается от выжигающего глаза монитора, поправляет очки на переносице, краем глаза смотря на протянутую в его сторону руку. Парень наблюдает, как на чужом остром лице дёргается мускул, как время тянется, как ситуация приобретает всё больше неловкости. И только Тёма собирается убрать руку, сделав вид, что ничего не произошло, как широкая ладонь Севера вкладывается в его, одаривая крепким рукопожатием, которое быстро проходит. Горячие пальцы наставника тут же возвращаются к клавиатуре.

— Садись, — произносит флегматично Север, указывая на стол рядом с его.

Артемий послушно кивает, принимая первое указание. В кабинете душно, и через пару минут он понимает, что в куртке сидеть невозможно. Медленно поднимается, стягивая шарф, и на секунду замирает, оглядываясь по сторонам — как бы невзначай, будто не зная, куда деть одежду. В этой нелепой заминке он сканирует помещение, подмечая мелкие детали. За спиной разносится ровный голос Севера Николаевича:

— Шкаф для одежды у двери.

Артемий благодарит, возвращается в самое начало офиса, открывая указанный небольшой металлический шкафчик, ищет свободную вешалку.

Север смотрит ему в спину, чувствуя какую-то фундаментальную неприязнь к этому парню.

ГЛАВА 3 ЧИЖ

Стрелки часов показывают десять утра. По коридору третьего этажа неторопливой походкой идёт коренастый, сорокалетний мужчина. В руках он держит кружку с горячим кофе, от которого ещё идёт пар. И он бы и рад заглянуть в курилку, чтобы насладиться утренним кофе с сигаретой, но внутренний счётчик предупреждает, что лимит халтуры исчерпан. Он и так вышел на перекур, а в итоге пропал на добрых полчаса.

Павел никогда не отличался особой тягой к карьерному росту или трудовым подвигам. Он мастерски дробил рабочий день на мелкие отрезки, состоящие из выполненной задачи, игр на телефоне, нового поручения, прогулок по зданию «Графита». В этом офисе он чувствовал себя, как заключённый, привыкший к установленному режиму, который негласно диктовал главный тюремщик — Север Кречетов.

С ним у Павла сложные отношения. Руководитель вроде и закрывает глаза на тотальное неумение Чижова сидеть на одном месте, а вроде не забывает уколоть по этому поводу. Мало того, что Кречетов младше, так ещё и строит из себя директора всея «Графита», так ещё и собрал в себе все те качества, которые так не нравятся Павлу. Оставаться на этой должности мучительно, но каждый раз, когда он заносил руку над заявлением об увольнении, невидимый страх перед неизвестностью заставлял его сминать бумагу.

Мужчина толкает матовую дверь с латунной табличкой «логистика» и первым делом замечает новенького. Тот сидит за столом потерянный, как щенок, которого хозяин привязал к перилам и ушёл в магазин. Ушёл надолго. Север, разумеется, даже не смотрит в сторону стажёра, уткнувшись в монитор и делая самый занятой вид, который только умел сыграть. Хотя может руководитель и не играет, а на самом деле является холодным айсбергом в океане.

Развернувшаяся картина не удивляет. Каждый раз одно и то же: через муки собеседований и сбора документов до них добирается свежая кровь, которая попадает под наставничество Севера. А тот в свою очередь никогда не был заинтересован в кураторстве. Он спокойно может сбросить эту обязанность на кого-то из своих подчинённых. На того же Седого, который любит молодых людей за их свежий взгляд на старые вещи. Но нет. Север на такой ход не шёл. Видимо, из принципа и желания поддержать образ «Всё сам».

— Ну, привет, — он уверенно подходит к стажёру, прекращая напевать песню Аллы Борисовны себе под нос, чем вызывает нервный тик у Севера. — Я Павел, но можешь звать меня просто Чиж. Прозвище из-за фамилии образовалось и приросло, как второе имя. Ты тоже скоро обзаведёшься прозвищем, у каждого в нашей компании оно есть.

— Приятно познакомиться, — на молодом лице моментально появляется улыбка, а глаза светятся от проявленного к нему внимания. — Я Артемий, Тёма.

Чиж дарит крепкое рукопожатие, делая про себя вывод, что этот мальчишка отличается от предыдущих. Слишком светлый, слишком наивный. А на фоне помрачневшего Севера это выглядело ещё более гиперболично. Скорее всего не задержится, уйдёт через пару дней. Максимум, неделю.

— Пошли, я тебе всё тут покажу, — говорит Павел, отпивая свой сладкий кофе.

Север, который доселе механически стучал пальцами об клавиатуру, замирает. Он выпрямляется, словно натянутая струна, и демонстративно сверяется с часами.

— Тебе не кажется, что ты и так много отлыниваешь от работы, Павел?

Север говорит нарочито сухо, медленно поднимая взгляд на коллегу. Артемий, заметив перемену в воздухе, делает крошечный шаг назад, инстинктивно прячась за широкой спиной Павла.

— Показывать новичкам рабочее место — часть рабочего процесса! — протестует Чиж, даже не думая тушеваться. — Тем более кто ещё ему тут всё покажет, да расскажет?

Север лишь скупо кивает, соглашаясь с весомостью аргумента. Он терпеть не может вводить новичков в курс дела. Первый опыт со стажёром, не выдержавшим нагрузки и потока информации, сбежавшим через неделю, отбил всякое желание быть наставником, который водит за ручку. С тех пор он предпочитает делегировать эту обязанность Павлу. Пусть Чиж развлекается, если ему так хочется отстрачивать выполнение своей работы.

Кречетов вновь поднимает взгляд на коллегу и выразительно стучит пальцем по циферблату наручных часов. Время — это не то, чем стоит разбрасываться. Затем он переводит взор на Артемия. Парень стоит рядом с Павлом, слегка вжимая голову в плечи, будто прячется от сквозняка. Внутри Севера какой-то когнитивный диссонанс. Словно ему показывают зелёную книгу, но утверждают, что она синяя.

— Идите, — отрезает Север, разворачиваясь обратно к монитору.

Артемий резво поднимается со стула и с нескрываемым любопытством следует за Павлом, который решает начать импровизированную экскурсию с самого отдела логистики.

Они останавливаются на пару секунд у каждого из столов, и Чиж быстро представляет Артемия. У крайнего стола у окна сидит самый взрослый из сотрудников — Григорий Васильевич. Прозвище — Седой. Артемия распирает любопытство спросить, из-за чего появилось прозвище, но, решив, что вопрос не этичный, а голова Григория Васильевича полностью седая, Тёма проглатывает вопрос. Григорий Васильевич же с улыбкой жмёт руку Артемию, по-отечески хлопает по плечу и выражает свои надежды, что парень останется в их неблагополучном коллективе.

Следом за столом Седого сидит молодая девушка с непримечательной внешностью: русые волосы, собранные в низкий хвост, лицо без капли косметики, невыразительные глаза то ли голубого, то ли зелёного цвета. Артемий успел заметить, что она сидит за монитором уже добрых десять минут. Елена Анатольевна, она же Мышка — представляет Чиж, — даже не двигается. Только едва заметный трепет ресниц выдаёт что она живая. Её глаза то и дело скользят от одной строчки к другой, ища ошибку в транспортной накладной, которую попросил переделать Север Николаевич. Но исправив указанную опечатку, теперь она боится обнаружить ещё одну.

За последним третьим столом в ряду у окна сидит парень лет тридцати пяти. Артемий удивляется, что тот находится в помещение в солнцезащитных очках. Но ещё больше удивляется, когда читает надпись на листе А4, приклеенном на скотч к монитору. «Не выключать, идёт обновление». Как выясняется Соня нагло спит, прикрываясь техническим обновлением компьютера. Павел просит не выдавать Соню Северу, иначе произойдёт что-то очень неприятное. Но отчего-то Артемий уверен, что Север в полном курсе о происходящем, просто не вмешивается по каким-то своим умозаключениям.

Чиж и Тёма доходят до кулера в углу офиса. Мужчина рассказывает, что кнопка подачи горячей воды не работает давно. Север не занимается этим вопросом принципиально, ссылаясь на то, что отдел и так погряз в чаепитиях, уделяя этому процессу слишком много времени. Поэтому, если понадобится сделать горячий чай или кофе, то их можно приготовить в комнате отдыха. Но не слишком часто. Поговаривают, что Север ведёт учёт выходов из офиса, а после передаёт директору.

Принтер в офисе один, так что работать за ним следует разумно и не занимать надолго. Запасы бумаги хранятся в стеллаже рядом. Но если бумага закончилась в офисе совсем, то необходимо идти на второй этаж в отдел снабжения. Чиж рассказывает ужасные байки про случаи, когда одного стажёра отправили за бумагой к снабженцам, а тот не вернулся. Артемий делает для себя вывод, что в отделе снабжения сидят очень неприветливые люди. Либо тем просто нравится, когда их просят или умоляют выполнить ту работу, за которую им платят.

Постепенно серый отдел начинает приобретать очертания живого механизма, где у каждого своя отведённая роль, свои слабости и свой способ выживания в корпоративной системе.

— А ты откуда приехал? — непринуждённо спрашивает Чиж, когда они выходят в коридор. — По речи слышу, что не наш.

— Издалека, — отвечает Артемий так быстро, словно заучил текст заранее. — С юга.

— И занесло тебя в холодные края, — Павел беззлобно хмыкает, показывая Тёме, где уборная, куда бежать при пожаре, отдел бухгалтерии. — А до этого где-то работал? Выглядишь молодым. Сколько тебе?

— Двадцать три, — он скользит взглядом по табличке «бухгалтерия», а после замирает, когда слышит за дверью женский хохот и звук вылетевшей из бутылки пробки. — Давно мечтал переехать в город побольше, — говорит Артемий, чувствуя, как его ладони предательски потеют. — После получения диплома работал официантом. Как раз в курортный сезон, смог хорошо накопить, чтобы позволить себе переезд.

— И в итоге, ты попал сюда, — резюмирует Павел.

Пока они спускаются по лестнице на второй этаж, Чиж быстро рассказывает, что на пятом этаже размещён кабинет директора, Игоря Семёновича. За глаза сотрудники называют его Танкистом. Там же — отдел качества и кадров. Кристина Ян, она же Китаянка, очень не любит подписывать больничные листы. Так что все предпочитают либо не болеть, либо идут к ней сразу же с презентом, чтобы задобрить. На четвёртом этаже разместился небольшой совещательный зал, отдел продаж и маркетинга. Они очень любят нарушать спокойствие всех этажей, начиная у каждого отдела спрашивать мнение о новых рекламных лозунгах, просят оценить брошюры, дизайны ручек, линеек, стёрок, циркулей, визиток и так далее. Обычно им все отвечают: «Да, хорошая работа», лишь бы те поскорее ушли. Спустившись на второй этаж, Чиж ловко заворачивает за угол, и они с Артемием оказываются в довольно просторной комнате. По правую сторону расположены пара обеденных столов, а слева — небольшая кухня. В отличие от других помещений здесь чувствуется уют и наличие жизни.

— Вот оно — сосредоточие силы «Графита», — с гордостью произносит Чиж, подходя к кофемашине и, поставив чашку, нажимает на кнопку подачи эспрессо. — Нам повезло, что здесь сейчас никого, обычно тут толпа отлынивающих. Чайник, микроволновка, кофемашина, холодильник — не стесняйся, пользуйся. Кружка у каждого своя, так что приноси свою. Ни в коем случае не бери чужую, будет скандал.

— Можно я задам вопрос? — Артемий задумчиво разглядывает обилие кружек на сушке.

— Конечно, — быстро отзывается Чиж, добавляя сахар в кофе и делая глоток.

— А в чём заключается моя работа?

Наступает тишина. Чиж медленно, очень медленно пьёт кофе, словно оттягивая момент с ответом. Но Артемий продолжает испытывающе смотреть на него своими щенячьими глазами.

— Ты же не всерьёз собрался работать, — наконец прерывает паузу Чиж. — Ты только пришёл, просто наслаждайся моментом и, — он допивает кофе, ставит кружку на место и ожидает новую порцию эспрессо. Артемий сомневается, что это второй кофе за сегодня и что вообще можно пить столько кофе. — Пока не затянуло, я бы тебе советовал уйти отсюда, — хмуро говорит мужчина.

— Вы не первый человек, который мне об этом говорит. Почему?

— Сам узнаешь, — он тяжело выдыхает. — И не надо со мной фамильярничать. Пошли, нам пора возвращаться. Иначе мистер Одиозность четвертует нас на месте за долгое отсутствие.

Артемий спорить не стал. Он согласно последовал обратно за Павлом, размышляя о полученной информации. Первое — прозвище его наставника. Прозвище всегда работает лучше имени, открыто демонстрируя яркую характеристику человека. Артемий даже не усмехается, когда видит объяснение слова «одиозность» в интернете. Во-вторых, он так и не понимает, в чём заключается его работа. Игорь Семёнович на собеседовании говорил, что всё будет несложно, что всё объяснит наставник. Но пока что картина складывается минорная и тревожная перед неизвестностью. В-третьих, почему все советуют Артемию уйти, но не говорят прямо, почему он должен это сделать. Тёма решает, что это такая проверка на стойкость и серьёзность к выбранной должности.

В отделе логистики всё ровно так же, как и двадцать минут назад. Монотонный гул ламп, тихая работа принтера, стук пальцев об клавиатуру и щёлканье мышки. Лена продолжает сидеть, уставившись в монитор. Соня продолжает нагло спать. Седой стоит у принтера и сканирует документы. Север читает какие-то бумаги, изредка что-то подписывая или ставя мокрую печать. Чиж напоследок кивает Артемию, а после молча следует к своему компьютеру, напротив стола Тёмы.

Снова становится неуютно. В офисе повисает та самая гулкая тишина, в которой каждый звук — от скрипа стула до шуршания бумаги — кажется оглушительным. Артемий замирает, не зная, куда деть руки, чем занять взгляд, чтобы не встретиться с холодным спокойствием Севера Николаевича, продолжающего молчать. Парень нажимает кнопку питания, и монитор вспыхивает резким, слепящим светом, выбрасывая на экран привычную заставку блокировки.

Сердце пропускает удар: откуда ему знать пароль от компьютера? Сбоку слышится сухой кашель, явно привлекающий внимание. Артемий машинально поворачивается на звук и наблюдает, как наставник показывает на клавиатуру.

— Там стикер со всеми логинами и паролями, — спокойно произносит мужчина, уже отвернувшись, словно потеряв интерес к стажёру. — Будут вопросы, задавай.

Артемий поднимает клавиатуру и действительно обнаруживает кусочек бумаги, приклеенный прозрачным скотчем прямо к столешнице. Он быстро вбивает пароль в графу ввода, рабочий стол медленно разворачивается перед ним, раскрывая полный хаос из иконок программ, россыпь ярлыков, бесконечные списки текстовых файлов, таблицы и папки.

Всё кажется пугающе чужим. А в голове Артемия заседает мысль, что это всё не его, что он не справится. Он жмурится, выдыхая, а после приступает к уборке на рабочем столе, наводя свой порядок и создавая систему в нагромождении из файлов. Отступать и сдаваться нельзя.

ГЛАВА 4 ЩЕНОК

И хотя многие считали, что Тёма не выдержит и сбежит, как только представится возможность, на деле Артемий Вересов приживается в «Графите» с пугающей лёгкостью.

К концу второго дня он уже знает всех по имени и по прозвищам. Даже успевает пообщаться с уборщицей, Галиной Ивановной, которую поймать тяжело — она появляется из ниоткуда, бесшумно выполняет свою работу и исчезает, оставляя после себя лишь лёгкий шлейф аромата хлорки. За эту способность быть незаметной её прозвали Призраком. Артемий же видит её утром, когда заносит принесённую из дома кружку в комнату отдыха. Он просто спрашивает, как правильно пользоваться кофемашиной, чтобы ненароком не сломать, а попутно узнаёт сплетни о коллегах и разгадку прозвища директора. Оказывается, Игорь Семёнович просто обожает играть в танчики онлайн прямо в своём кабинете. Что ж, может себе позволить.

На третий день Артемий приносит большую пачку печенья и чай, оставляя всё на общем столе в кухне. Ещё с экскурсии Чижа он замечает: сюда редко кто-то что-то выкладывает, все довольствуются тем, что закупает компания. Каждый сам себя обеспечивает сладким и ни с кем не делится. К концу дня от принесённого печенья остаются одни крошки, а Артемий уже знает, что главного бухгалтера, Светланы Андреевны, сын поступает в медицинский, что Серый из отдела маркетинга разводится после пятнадцати лет брака, и что Север Николаевич никогда не заходит в комнату отдыха, если там кто-то есть не из его круга приближённых. Так называли тех, чьё присутствие руководитель терпел и с кем мог даже посмеяться.

Прозвище приходит на четвёртый день. Всё начинается в комнате отдыха, когда кто-то замечает: «Наш новенький так смотрит на Севера, когда тот раздаёт поручения, — точь-в-точь преданный пёс, ждущий команды». Эту мысль подхватывают моментально. Разговор начавшийся с ленивого обсуждения погоды, внезапно превращается в азартный спор о породах.

— И какой он пёс? — смеётся Света, помешивая сахар. — Такой же суетливый, как джек-рассел. Носится везде, глаза горят, хвостом виляет, даже когда отчитывают.

— Не соглашусь, — вступает в разговор Чиж, задумчиво потирая подбородок. — Джек-рассел — это бешеная энергия, а Тёма всё-таки более покладистый. Он как золотистый ретривер. Посмотрите на эту улыбку. Она же буквально создана для того, чтобы располагать к себе людей, даже если эти люди — сухари вроде нашего начальника.

— Ретривер — это слишком благородно для нашего «Графита», — подключается к спору Седой, отпивая из своей неизменной кружки с надписью «суперstar». — Порода выяснится, когда он вырастит, а пока он простой щенок. Прибился за человеком, и отогнать жалко, и домой пускать пока боязно, потому что дома чёрный кот.

Не сойдясь в породах, все соглашаются на обыкновенном Щенке. Коротко, почти ласково, но оставляет уничижительный оттенок, присущий всем прозвищам в «Графите».

Артемий узнаёт о своём втором имени после обеда. Седой бросает: «Щенок, принеси папку из снабжения», — и парень не успевает даже удивиться. Он просто кивает, подскакивает с места и уже спешит выполнять поручение.

Пока он спешит по коридору, внутри него разливается удовлетворение. Пусть зовут как угодно. Пока его считают безобидным щенком, никто не заметит, как он вгрызается в фундамент этого здания. Иллюзия теплоты работала идеально: двери открывались, люди болтали, а информация сама плыла ему в руки. Щенка не боятся, его не считают угрозой, ему сочувствуют, его холят и лелеют. И это была его самая большая победа.

ГЛАВА 5 НИЧЕГО ОБЩЕГО, НИЧЕГО БЛИЗКОГО

Артемий продолжает улыбаться. Его улыбка, как свет от маяка — пробивается сквозь тяжёлый, предсказуемый быт отдела. Иногда его лицо становится сосредоточенным, даже слегка хмурым, но в глазах всё равно сохраняется тепло, как от домашнего камина. Складывается впечатление, что у него просто такое лицо или аура, отчего у всех окружающих улыбка прорастает сама собой, словно упрямая трава, пробивающаяся сквозь холодный петербургский асфальт.

За окном бесконечный выцветший декабрь. Город кажется нарисованным акварелью, из которой украли все яркие краски. Низкое, свинцовое небо давит на крыши зданий, а редкие прохожие, укутанные в шубы, торопливо прячутся от пронизывающего ветра, пришедшего с залива. В этом сером городе Артемий выглядит почти инородным объектом. И это до боли знакомо Северу. Но не вызывает никаких эмоций.

Артемий много шутит — по-детски, с искренним удивлением, что мир и вещи вокруг сами по себе могут быть смешными. Он замечает нелепости, которые другие давно считают нормой: штамп в углу документа, поставленный вверх ногами; надпись на микроволновке «не менять мощность» и каждый раз видит, что кто-то трогает заклеенную бумажным скотчем кнопку.

Сначала Север решает просто игнорировать эту улыбку в свой адрес. Он продолжает держать привычную, холодную дистанцию, надеясь, что парень сам выгорит, потухнет в рутине и перестанет осыпать Кречетова непрошенным экзальтированным вниманием. Но оказывается, что невозможно игнорировать разгорающийся рядом пожар, когда собственная кожа начинает опаляться языками пламени.

Так происходит и с присутствием Артемия. Он не просто находится в пространстве, он его заполняет, делает своё существование осязаемым. Действительно, как жар от открытого пламени. Север, не привыкший к такому, раздражается на стажёра только сильнее.

Мало того, что он чувствует в каждом жесте Вересова фальшь, так ещё и эта магнетическая сила, которая собирает вокруг себя восторженных коллег всего «Графита». И пока все видят в мальчишке яркое, ослепительное солнце, дарующее жизнь, Север видит в нём разрушительную комету, летящую по непредсказуемой траектории.

Постепенно выверенная тишина офиса разрушается слишком живым общением между Артемием и Павлом. Кречетов даже не удивлён: Чиж всегда стремится втереться в доверие к новичкам, пока те ещё не успели прознать о его профессиональных проколах.

Пока их разговоры не мешают рабочим процессам, а Павел параллельно объясняет азы системы, он позволяет этой имитации дружбы существовать. В итоге, кто он такой, чтобы вмешиваться в межличностные отношения. Если парень не дурак, то поймёт с кем имеет дело. Или сам набьёт шишек. В общем-то, Северу всё равно: он не нянька.

Кречетов наблюдает с каким усердием стажёр впитывает информацию, как не стесняется задавать вопросы ему, Павлу и даже Седому, который только рад поделиться знаниями. Но Север продолжает подозревать и не верить. Он всматривается в лицо стажёра, пытается поймать тот неуловимый миг, когда маска сползает, обнажая плохо скрытую злость или типичную усталость. Он ожидает срыва.

Но Артемий остаётся пугающе последовательным. Он не реагирует на ворчание Седого, который по привычке ругает нынешнее поколение. Не обижается, когда сам Север откровенно гоняет его по пустякам, заставляя таскать папки, до которых может дойти и сам. Он легко отшучивается, если что-то не получается, но при этом держится с каким-то странным достоинством, которое Север никак не может классифицировать. Вересов не прогибается — он просто делает то, что от него требуется, оставаясь для наставника неразрешимой задачей.

И ведь прозвище Щенок, брошенное когда-то коллегами в спину, прилипло к нему не просто так. Он и правда ведёт себя, как собака. Заглядывает в глаза, ждёт одобрительного жеста, готов вилять хвостом от одного только признания своего присутствия. В нём словно живёт слепая, безрассудная преданность, граничащая с самопожертвованием. Он не ищет подвоха, он не чувствует, как поводок натягивается всё сильнее.

И при этом он продолжает улыбаться. Словно эта улыбка — единственный способ сказать миру: «Смотрите, я стараюсь, я хороший».

Стажёр пришёл не в самый благополучный для отдела логистики момент. У Севера нет ни времени, ни желания играть в наставника — отдел логистики стоит на ушах из-за приближающегося аудита. Это не просто проверка, это точка невозврата: любой промах аудитор вывернет наизнанку, не задумываясь о последствиях для сотрудников.

Объёмы работы растут лавинообразно: горы первичной документации, тонны перекрёстных проверок, которые необходимо закрыть до того, как придёт независимый аудитор и начнёт тыкать пальцем в каждое несоответствие.

У Севера нет выбора. Он не может позволить себе роскошь игнорировать лишние руки, даже если это руки стажёра. С одной стороны, это шанс для парня увидеть реальную изнанку отдела, а не ту причесанную картинку, которую обычно показывают новичкам. С другой — риск, что этот энтузиазм обернется катастрофой в самый ответственный момент. Но, взвесив все «за» и «против», Север понимает: без этого «риска» они просто не успеют.

— Вересов, — говорит он, не поднимая головы от бумаг, — Видишь эту коробку? — он указывает на огромную коробку, что стоит на краю его стола. — Нужно внимательно проверить данные, если что-то не сходится или выходит за рамки стандартных лимитов, занеси в отдельную таблицу. Знаешь же, как пользоваться таблицами? Отлично.

— Конечно, Север Николаевич, — быстро отзывается Артемий, уже перекладывая тяжёлую коробку на свой стол. А после решается уточнить: — Мне просто нужно всё проверить?

— Да, — бросает Север. — Сравни с отчётными табелями сотрудников. Если увидишь, что кто-то систематически превышает лимит по канцелярии или «теряет» документы — выписывай в отдельный список. Мне нужно понимать, где у нас дыры. К вечеру отчёт должен быть на моей почте.

— Понял, — Артемий берёт первую партию документов из коробки, но задумывается, — А если я найду чью-то ошибку?

— Что непонятного, Вересов, — Север резко оборачивается, бросая тяжёлый взгляд из-под очков. — Видишь несостыковку — вносишь в таблицу.

Парень выдыхает, прикидывая и оценивая объём работы, который ему предстоит выполнить в довольно сжатые сроки. Более ста различных заявок, транспортных листов, товарных накладных, счетов на оплату Всё в хаосе, ничего не систематизировано. Ему приходится метаться между вкладками, открывать и закрывать программы, сверять данные в старых файлах. И ошибки всплывают одна за другой.

Курьерская доставка в нерабочее время. Странные суммы, проведённые, как «расходные материалы». Дважды списанная со склада партия ручек и карандашей, которая в итоге становится одной. И куда пропала вторая в процессе — неизвестно.

Артемий создаёт таблицу для того, чтобы внести в неё все несостыковки. Вписать дату, номер документа, фамилию сотрудника и комментарий, но останавливается, понимая, что это непосредственный компромат на каждого в отделе логистики. Халатность, невнимательность или воровство?

Север такой же человек, как и все, поэтому он позволяет себе сделать десятиминутный перерыв. Он откидывается на спинку стула, прикрывает уставшие глаза, массирует виски. В кабинете стоит удивительная тишина: каждый занят своим делом, которое выдал Кречетов, каждый старается успеть до судного дня для отдела логистики. За окном уже опускаются густые сумерки, поглощая серость в ещё более чернильную темноту, освещаемую редкими всполохами света.

Руководитель бездумно листает ленту новостей, а после переводит взгляд на Артемия в попытке понять: справляется тот с заданной задачей или нет. Парень замирает над бумагами и компьютерной таблицей. Видимо, Щенок наконец-то осознаёт с чем именно ему приходится работать. В этой стопке документов не просто цифры, а срез ошибок каждого сотрудника, их маленьких грешков и систематической лени. Взгляд переводится на Чижова, который усерднее всех старается подчистить хвосты. Оно и не удивительно.

Было интересно, что предпримет Артемий, как поступит. Вопрос был не в том, выполнит ли Щенок поставленную перед ним задачу, а в том, как именно он её выполнит. Молча сделает то, что ему сказали и бровью не поведёт, когда будет отсылать таблицу с именами своих коллег на почту Северу? Или же проявит человеческую слабость, сделает вид, что не заметил огрехов?

Экран монитора выжигает Тёме глаза, превращая бесконечные колонки цифр в пляшущие, расплывчатые пятна. Он жмурится, массирует переносицу, пытаясь отогнать пелену, и тут же возвращается к базе данных. Он вычищает её методично, почти механически, чувствуя, как с каждым закрытым окном и переложенным листом в стопку «выполнено» внутри что-то надрывно вибрирует.

В тишине кабинета Артемия накрывает страшное осознание. Если он составит этот список, этот беспощадный реестр чужих ошибок, то коллеги получат выговор, а кто-то, возможно, и увольнение. В глазах отдела он навсегда останется тем самым Щенком, который предал своих ради одобрения наставника. Но если промолчит, притворится, что ничего не видел, Север Николаевич уничтожит его без тени сомнения. Раздавит, выставив сентиментальным, непригодным к работе глупцом. А такого допустить никак нельзя.

Артемий делает глубокий вдох и перестаёт искать виноватых, выбирая между двумя вариантами. Вместо этого он избирает свой собственный, третий.

Он вглядывается сначала в бумаги, потом в экран компьютера, и вдруг закономерности начинают проступать сквозь сумятицу данных, как чертёж через кальку. Он видит, как хаотично распределяются накладные, как накладываются друг на друга списания, как петляют даты в программе. Это не злонамеренность, это не заговор. Это просто катастрофическая нехватка системы.

Он открывает новую вкладку и начинает писать отчет, но не в виде «доноса», а в виде предложения по оптимизации. Он перегруппировывает все «грехи» коллег в сухие категории: «Технический сбой ПО», «Отсутствие регламента списания», «Дублирование операций из-за неверной настройки фильтров». Имена исчезают. Остаются лишь цифры и холодная логика.

Стрелки часов лениво доползают до цифры семь. Здание «Графита» постепенно пустеет. Кто-то торопится забрать ребёнка из садика, кто-то домой смотреть премьеру фильма, кто-то просто спешит покинуть эти стены. Севера дома никто не ждёт и спешить ему некуда, а от приглашения пропустить по рюмке вместе с Седым — он отказывается.

По коридору разносятся шаги вахтёра, проверяющего помещение. Валентин Витальевич идёт вроде бы ровно, но внимательный слух с лёгкостью улавливает заминку в его шагах — одну ногу он ставит на землю на секунды позже другой. Он не хромает. Скорее, чуть заметно заваливается на левый бок при ходьбе, а правое плечо всегда идёт немного ниже. Последствия травмы, о которой сам вахтёр отзывается: «Спасибо, что вообще могу ходить». Где-то в коридоре хлопает дверь, потом разносится щелчок выключателя, погружая коридор в полутьму. Через какое-то время неровные шаги становятся громче, дверь в отдел логистики приоткрывается. Охранник окидывает взглядом оставшихся двоих сотрудников, после уходя, прикрыв за собой дверь.

— Если не успеваешь закончить, — окликает Север, наблюдая, как Артемий продолжает коптеть над таблицей, — Есть ещё завтрашнее утро.

Север выключает свой компьютер, погружая офис в ещё более оглушительную тишину. Он аккуратно, с привычной педантичностью протирает стёкла очков, избавляясь от малейших следов пыли. Накидывает на плечи тяжёлое шерстяное пальто, на котором ещё держится запах мороза, принесённого с улицы. Повязывает кашне, поправляя узел, и уже делает первый шаг к выходу, собираясь оставить этот серый бетонный лабиринт до утра, как за спиной разносится настойчивый голос Артемия:

— Север Николаевич, я проанализировал массив данных, — Северу приходится развернуться к мальчишке, чтобы скептично оценить того взглядом. — Проблема не в людях. Проблема в том, что текущий алгоритм списания материалов провоцирует ошибки в 40% случаев. Я нашёл критические точки, где система даёт сбой, и устранил их в реестре. Вот график, который показывает, как снизить потери.

Север замирает. Он ожидал увидеть список предателей компании, ожидал услышать невнятные оправдания, что не справляется с поставленной задачей.

Но вместо этого перед ним на мониторе открыты сухие, безупречно структурированные выводы, которые не просто латают дыры в отчётности, а приносят отделу реальную, осязаемую прибыль. Артемий не подставил никого из сотрудников, он не выдал грязное бельё отдела на растерзание, но при этом выполнил задачу даже лучше, чем требовалось: он трансформировал хаос в инструмент для повышения эффективности.

Он медленно переводит взгляд с экрана на стажёра. Его глаза на секунду сужаются, превращаясь в узкие холодные щели. В груди нарастает странное, почти неприятное чувство: он понимает, что этот Щенок только что обвёл его вокруг пальца. Артемий не предал стаю, сохранив верность своим принципам, но при этом он безупречно, до последнего знака, служит интересам системы, которой руководит сам Север.

Мужчина чувствует, как внутри него что-то сдвигается. Это не гнев — это холодное, отрезвляющее удивление. Он привык считать Артемия податливой глиной, а оказалось, что Щенок умеет кусаться, причём делает это так грациозно, что Кречетов даже не успел почувствовать боли от укуса.

— Это всё? — голос Севера звучит глухо.

— Всё, — кивает Артемий. — Я оптимизировал таблицу, чтобы система больше не допускала таких «ошибок».

Наставник молчит. В наступившей тишине отчётливо слышно, как натужно гудит вытяжка, словно пытаясь выкачать из комнаты весь кислород. Он понимает: сейчас он зажат в тиски собственных же правил. Уволить Артемия? Невозможно. Тот только что не просто спас его перед аудитом — он выложил на стол готовое, блестящее решение, превратив потенциальную катастрофу в триумф эффективности. Стоило признать, что у Вересова получилось произвести впечатление.

— Неплохо, — он даже не смотрит в сторону Артемия. — Для стажёра, — добавляет он более едко.

И медленно выходит из офиса, чувствуя, как внутри него кипит почти осязаемое раздражение. Север явно недооценил парня. Артемий не просто хороший, он умеет быть безупречным, при этом не предавая ничего, что ему дорого. Это сбивает с толку, это нарушает картину мира, где каждый человек преследует свои корыстные цели.

На улице он делает рваный вдох, хватая обжигающе морозный воздух, отчаянно надеясь, что внешний холод заморозит обратно то, что начало оживать. Эта часть души, которую он когда-то приказал ампутировать без анестезии, чтобы не чувствовать лишнего, вновь подаёт голос, напоминая о себе. Как старая рана, которую он считал давно затянувшейся под слоями льда. Теперь же рубец от раны снова зудит, требуя права на существование, и это открытие пугает его больше, чем любой провал на работе.

— Мерзость, — сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, заводя автомобиль.

ГЛАВА 6 ПРЕЗЕНТАЦИЯ

По понедельникам проводятся тренинги или корпоративные линейки. Все сотрудники «Графита» поднимаются на четвёртый этаж и пытаются уместиться в совещательном зале. Прекрасная и обаятельная часть коллектива занимает сидячие места, остальные же стоят вдоль стены, словно ожидают расстрела. Игорь Семёнович спускается на такие мероприятия редко. Если дела компании идут хорошо, то он даже не показывается. Если всё в корне наоборот или кто-то из сотрудников успевает выделиться не с хорошей стороны, тогда Игорь Семёнович смотрит на работников долго. Очень долго. Директор не любит разглагольствовать, не любит устраивать публичную порку, предпочитая один на один решать конфликтные ситуации. Но когда норма не выполняется, а настроение стремительно падает, как и коэффициенты успешных продаж, тогда-то на помощь и приходит этот выработанный годами взгляд недовольного начальника. Бывалых такой взгляд уже не трогает. Флегматиков тем более. Но тех, кто более открыт и раним, такой взгляд поражает быстро, и они исправляются.

Сегодня Танкист решает не навещать их, выделив сорок минут на мотивационный тренинг, на который приглашает специально обученного человека. Артемий не очень смыслит в этом, но с некоторой толикой скептицизма относится к тому, что на нечто подобное нужно отучиваться. Женщина-коуч рисует на маркерной доске древо успеха компании, где корни — ценности компании, ветви — отделы, а листья — личный вклад каждого сотрудника. После она тратит ещё двадцать минут на презентацию с темой «Как повысить собственную эффективность и перестать откладывать дела». Кто-то из присутствующих записывает главные тезисы в свои блокноты, кто-то просто внимательно слушает, задаёт уточняющие вопросы, а кто-то откровенно пытается дремать. Даже стоя.

После тренинга Артемий чувствует себя странно — этакая «сомнительная мотивация», будто ему пообещали чудо, но выдали инструкцию к кофеварке. Возможно, всё дело в гипнотическом обаянии женщины, которая с пугающей искренностью, почти с религиозным экстазом, рассуждает об «успешном успехе». В её исполнении жизнь кажется прямой, как взлётная полоса, а любые препятствия — лишь досадной пылью под подошвой. Артемий почти поддаётся этому обаянию, почти чувствует, как расправляются плечи, пока случайно не переводит взгляд на Северу Николаевича. Тот неподвижно застывает в тени у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд — холодный, рассекающий, словно скальпель — прикован к коучу. Кажется, он даже не слушает, а в уме уже методично высчитывает, за сколько минут превратит все эти розовые убеждения в холодную пепельную пыль.

Серый, не теряя ни секунды, помогает коучу отключить проектор, одновременно пуская в ход весь свой арсенал ленивого обаяния, чтобы приударить за женщиной. Совещательный зал медленно выдыхает, возвращаясь в привычную, затхлую тишину. Сотрудники, всё еще подпитываемые напускным энтузиазмом, вяло бредут к своим местам; самые уставшие всё же сворачивают в сторону курилки, в это убежище, где за клубами дыма и чашками пережженного кофе прячется человек, а не система.

Артемий торопливо ускоряет шаг, чувствуя непривычный зуд в пальцах — ему не терпится немедленно применить эти «высокие материи» к своим таблицам и накладным. Он наблюдает, как коллеги толпятся у лифта, который уже забит под завязку: кто-то с трудом протискивается внутрь, стараясь не помять пиджак, кому-то откровенно лень преодолеть один пролёт пешком. Воздух в коридоре кажется спёртым, тяжёлым от избытка людей и дешёвого парфюма. Артемий же привычно разворачивается и направляется к лестнице. Подошвы туфель гулко отбивают ритм по бетонным ступеням, эхо разносится по пустой шахте, и в этот самый момент, тихо, но отчётливо, прорезая гул его собственного пульса, за спиной раздаётся голос наставника.

— Вересов, к завтрашнему дню надо сделать презентацию по отгрузкам за последний месяц. На твоём компьютере должны были остаться работы предыдущих стажёров, так что примеры у тебя есть. Занимайся.

Север произносит это на ходу, даже не оборачиваясь. Его голос звучит отстраненно и ровно, словно он отдаёт команду не человеку, а какой-то офисной технике. Он проходит мимо, не проверяя, дошло ли распоряжение до сознания Артемия, не оборачиваясь, чтобы встретиться взглядом.

Артемий провожает его взглядом, наблюдая, как широкие плечи Севера Николаевича скрываются за поворотом коридора. Воздух вокруг кажется наэлектризованным, тяжелым от недосказанности. Тёма тяжело вздыхает, зачем-то поправляет рукав рубашки — жест, полный неловкости и внутреннего смятения — и делает шаг к лестнице. Холодный бетон ступеней проступает сквозь подошвы туфель, отрезвляя лучше любых слов.

В голове внезапно всплывает обрывок детской песенки: «собака бывает кусачей…». Тёма усмехается одним уголком губ, чувствуя, как этот образ — «щенок на поводке» — въедается в кожу. Песенка всплывает так некстати, нарушая рабочий ритм, и так же бесследно тает в гулком пространстве лестничной клетки, оставляя после себя лишь терпкое послевкусие осознания: он действительно привязан к этому месту — и к этому человеку — гораздо сильнее, чем ему хотелось бы признать.

Сев за свой стол, Артемий первым делом погружается в цифровое кладбище чужих усилий. Экран монитора подсвечивает его лицо холодным, мертвенным синим светом, пока он продирается сквозь дебри папок с безликими именами: «Новая папка», «Отчёты», «Сводки», «Ноябрь_копия_2».

Наконец, в самом низу списка, среди системного мусора, находится папка «Презентации». А рядом ещё одна, безымянная, словно затерянная в цифровом хаосе. Артемий кликает. Внутри десятки фотографий. Молодая девушка, чья широкая, живая улыбка кажется здесь, в этом стерильном кабинете, почти инородной. Вот она смеётся у кулера, вот — в комнате отдыха, вот — склонилась над бумагами. Снимки разложены по датам, и по ним можно проследить, как менялось время в этих стенах: от ярких, сочных кадров до чего-то более тусклого.

Их больше десятка, и на каждом из них — всё та же открытость. Но когда Артемий открывает последний, самый свежий файл, рука его замирает. Что-то в её лице надломилось. То ли свет падает иначе, создавая вокруг глаз нездоровые, глубокие тени, то ли сама улыбка стала механической, натянутой, словно маска, которая вот-вот треснет. Взгляд — потухший, пустой, — смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в ту самую серую декабрьскую мглу за окном. Артемий чувствует, как по спине пробегает неприятный холодок: кажется, он только что нашёл ответ на вопрос, почему место стажёра освободилось.

В той же папке хранится незаконченный коллаж, небрежно собранный из вырезанных по контуру фотографий сотрудников отдела логистики. Здесь они не строгие профессионалы, а живые, уязвимые люди. Чиж, застигнутый врасплох с кружкой. Соня, на лице которого два ярких стикера с нарисованными открытыми глазами. Лена, красящая ногти прямо перед монитором.

В центре этого странного, почти сюрреалистичного панно — та самая девушка с фотографий. Она словно прима среди декораций, но от её присутствия в коллаже веет чем-то болезненным. И всё же больше всего Артемия приковывает внимание одна деталь: рядом с центром композиции, в самом выгодном для обзора месте, зияет пустота. Аккуратно вырезанное, пустое пространство, словно ожидающее кого-то, чьё лицо здесь должно было быть, но так и не появилось.

— Север Николаевич, это фотографии стажёра до меня? — спрашивает Артемий, развернув монитор к наставнику, чтобы тот разглядел лицо незнакомой девушки.

Север снимает с переносицы очки, обнажая лицо, которое Артемий до этого момента видел только через призму строгих линз. Без очков его лицо кажется почти беззащитным, лишённым той привычной офисной брони, которая делает его старше и жёстче. Парадоксально, но сейчас, когда Север прищуривается, протирая стёкла, он выглядит куда моложе, почти как человек, сбросивший с плеч тяжёлое бремя лет. После долгой, напряжённой паузы очки возвращаются на законное место, и Север соизволяет взглянуть на монитор, где открыт тот самый коллаж.

— Да, — Взгляд Севера привычно равнодушен, в нём ни тени узнавания или сожаления, — Уволилась спустя две недели.

Артемий быстрым, почти судорожным движением сворачивает все окна, и папка с фотографиями исчезает с экрана, словно её и не было. Пальцы зависают над клавишей Delete, готовые отправить всё это в корзину — в небытие, как и положено ненужным файлам. Но что-то внутри, какая-то глухая интуиция, не даёт поставить точку. Он решает оставить всё как есть. Пусть история предыдущих стажёров останется здесь, в цифровых дебрях «Графита». Быть может, это и есть его единственная страховка — знать, что было до него, и осознавать, чем всё может закончиться.

Сбоку доносится шуршание, нарушающее давящую тишину офиса. Артемий поворачивает голову и видит Чижа: тот, комично выгибаясь, пытается незаметно забросить на край стола скомканную бумажку. Вся его поза — преувеличенная осторожность, гримасы, бросаемые в сторону стола Севера, — кричит об одном: «Не дай мистеру Одиозности это увидеть!».

Артемий невольно улыбается, на мгновение возвращаясь в прошлое, где такие записочки были единственным способом выжить на скучных уроках. Он разворачивает листок, сложенный вчетверо. Почерк у Чижа мелкий, убористый, торопливый, словно автор боялся, что слова испарятся прежде, чем он их допишет.

«Алёна, классная была девчонка, жаль не выдержала кое-кого».

От прочитанного по телу проходит неприятная дрожь. Тёма сминает бумажку в кулак, чувствуя, как шершавая поверхность листа впивается в кожу. Перед глазами на секунду всплывает лицо этой самой Алёны, чьи лучезарная улыбка превратилась в вымученную гримасу. Артемий снова разворачивает листок и начинает рвать бумагу на мелкие, неровные кусочки.

Он бросает их в урну под столом. Мелкий «снег» из слов оседает на дно, перемешиваясь с другим офисным мусором. Артемий возвращается к монитору, но теперь тишина в кабинете кажется ему куда более тяжёлой и опасной, чем раньше. Он знает, что «кое-кто» — это не просто фигура речи, это человек, который сейчас, возможно, стоит за его спиной или наблюдает через стекло, ожидая, когда и его улыбка начнёт угасать.

— Вересов, прекрати этот детский сад. Ты отвлекаешь Чижова от работы, — звучит стальной голос руководителя, отчего даже вечно отлынивающий Чиж выпрямляется и делает сосредоточенный вид. Надолго ли?

Артемий чувствует укол несправедливости. От работы его отвлекает Чиж, никак не наоборот. Но наставник явно имеет своё видение на ситуацию, и спорить с ним у Тёмы нет никакого желания. Тёма вновь находит папку с презентациями. Он открывает каждый файл по очереди, детально изучая. Стиль строгий: сине-серые тона, цифры, графики, короткие выводы. Никаких картинок, никаких анимаций. Словно презентации делают не для того, чтобы убедить, а чтобы отчитаться и забыть.

После мотивационных лозунгов коуча внутри горит неисчерпаемый энтузиазм. Тёма собирает данные, сводит таблицы, выстраивает графики, подбирает цвета, которые обычно используются в «Графите». Цифры приходится собирать из разных источников — часть в общих таблицах, часть приходится запрашивать у Светы. Та скидывает файл без лишних вопросов, только бросает: «Ты там не перерабатывай, Щенок». Артемий улыбается и обещает, что не будет. И перерабатывает. Даже наставник уходит в назначенное время. Чиж, уходя, качает головой, но ничего не говорит.

Презентация готова. Пятнадцать слайдов: титульный, график отгрузок за месяц, сравнительная таблица, динамика по неделям, прогноз на следующий квартал. Артемий проверяет каждую цифру дважды, прогоняет проверку орфографии, сохраняет файл. Потом откидывается на спинку стула и выдыхает. В груди горит ровное, спокойное тепло выполненной работы. Он делает всё, что просили.

За окном давно темнеет. В коридоре гуляет эхо от шагов запоздалого вахтёра. Артемий собирает вещи, надевает куртку и, уже стоя у двери, ещё раз смотрит на монитор. Презентация на месте, готовая к утреннему отчёту.

Он выключает монитор, не подозревая, что завтрашнее утро начнётся с холодного: «Вересов, ты чем слушал? Я же ясно сказал — презентацию делать не нужно».

ГЛАВА 7 КОЛЬЦО

Артемий просыпается раньше будильника. Солнце еще не успело тронуть края штор, и в комнате стоит та самая звенящая утренняя тишина, в которой мысли кажутся громче обычного. Он пробует уснуть, но внутри уже что-то гудит, настойчиво требуя движения.

Сдавшись, он идёт на кухню. Чай остывает в кружке, бутерброд остается почти нетронутым — еда кажется чем-то лишним, чужеродным.

В ванной он долго стоит под контрастными струями, позволяя холодной воде смыть остатки тревожного сна. А потом зачем-то пробует уложить волосы — непривычно, аккуратно, почти по-деловому. Смотрит на свое отражение, не узнаёт, хмурится и тут же небрежно ломает укладку пальцами, возвращая привычный вид.

Он гладит рубашку, выводит стрелки на брюках с какой-то избыточной, почти болезненной тщательностью. Время вокруг течёт странно: оно то растягивается в густой кисель, то обрывается, заставляя его вздрагивать от осознания, что он может опоздать. В этой утренней суете нет радости, лишь смутное предчувствие чего-то важного, что должно случиться сегодня в «Графите».

Раз у него остаётся время, Артемий решает пройтись по утреннему Санкт-Петербургу. Но стоит ему выйти из парадной, как город обрушивается сверху всей своей тяжестью. Здесь та же атмосфера, что и в «Графите» — отчужденность, прошитая холодом, и полное безразличие к тем, кто проходит мимо.

Бесконечные каменные коридоры, дворы-колодцы, где небо — лишь узкая серая полоса, доступная, только если сильно задрать голову. Фасады смотрят на него пустыми глазницами окон, и в этом взгляде нет ничего, кроме усталости. В его родном городе было иначе: там дома отступали друг от друга, оставляя пространство для света, для случайного взгляда, для воздуха, который можно было вдохнуть полной грудью. Там улицы были шире, небо — ближе, а люди — понятнее.

Здесь каждый переулок кажется капканом, а каждое здание нависает над ним, словно молчаливый надзиратель.

Артемий привык искать свет даже в потёмках, привык не позволять обстоятельствам себя сломить. Он разглядывает Неву, уже затянутую тонкой, хрупкой коркой льда, смотрит на редких прохожих, на розовые и охристые фасады, выхваченные из полумрака скупым утренним солнцем. Он видит красоту этого города, но внутри — глухая тишина. Никакого отклика.

Здесь он — деталь, не попавшая в паз. И если бы не «Графит», он бы никогда не оказался в этом ледяном плену.

Артемий толкает тяжёлую дверь проходной. Валентин Витальевич едва заметно кивает, не отрываясь от кроссворда — Артемий больше не «новенький», он стал привычной деталью пейзажа, частью корпоративного механизма.

Стрелки часов едва доползают до девяти. Отдел уже успел проснуться: кто-то допивает вторую кружку кофе, кто-то докуривает на пожарной лестнице, кто-то уже погружён в бесконечные списки задач. Пространство наполнено монотонным гулом — стрекот принтера, сухой стук печатей, нестройный ритм клавиш. Особенно выделяется системный блок Сони: он гудит тяжело, натужно, словно жалуется на жизнь.

Соня, впрочем, не выдерживает звукового сопровождения первым. Он подходит к столу Севера Николаевича, негромко просит отлучиться до АХО. Север соглашается не сразу, делает паузу, подбирая ответ, а потом кивает, отпуская его ровно на десять минут.

Соня выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. В отделе становится на один гудящий блок тише. Артемий провожает его взглядом, задумываясь: засёк ли наставник время на самом деле или это «десять минут» — лишь фигура речи, ледяная метка для устрашения?

Что ж, узнает, когда Соня вернётся.

Артемий запускает компьютер, и тот вливается в общий гул техники. Важных задач на сегодня нет, поэтому Тёма лениво водит мышкой по монитору, имитируя бурную деятельность. Рядом Чиж приглушённо спорит с кем-то по телефону, прикрывая трубку ладонью; Мышка монотонно печатает письмо, сопровождая каждый абзац хрустом сладкой соломки. Но в этом шуме есть странный провал — абсолютное внимание Севера Николаевича, застывшего у окна. Артемий чувствует этот взгляд затылком, хотя наставник даже не оборачивается.

Тёма начинает разглядывать его спину. Плечи — ровные, осанка — пугающе прямая. Север одет с той аккуратностью, которая граничит с одержимостью: тёмно-серая жилетка без единой складки, рукава рубашки закатаны ровно до локтя, обнажая подкаченные мышцы рук. Ничего лишнего, никакой небрежности.

Декабрьский луч прорезает офис, на секунду выхватывая блик на пальце Севера. Тонкая полоска металла, обручальное кольцо. Артемий видит его впервые, и эта деталь вдруг кажется ключом к какому-то тайному замку.

«Что же ты за человек?»

Артемий переводит взгляд на затылок Севера. Короткий, почти армейский переход стрижки. Возможно, это привычка жены — ухаживать за ним, выглаживать складки, следить за порядком. Или, наоборот, это въевшаяся в кожу муштра, которую невозможно изжить даже спустя годы. Тёма пытается собрать пазл, в котором не хватает половины деталей. Север — классический «тяжёлый человек», но Тёма знает: за этой тяжестью почти всегда скрывается что-то, что человек пытается задавить внутри себя. Именно это Артемий так старается нащупать, чтобы позже ковырнуть посильнее.

Север перелистывает страницу. И вдруг, не меняя позы, бросает в тишину:

— Вересов, займи себя чем-нибудь полезным.

Артемий дёргается, как от удара током, и торопливо отводит взгляд. В груди клокочет досада на себя, на эту дурацкую подчинённость. Он наугад тычет курсором в первый попавшийся файл, делая вид, что вчитывается в текст.

Воздух в кабинете наэлектризован до предела. Краем глаза Тёма видит, как руководитель плавно отходит от окна. Каждое движение Севера выверено, в нём нет лишней суеты. Артемий мысленно добавляет очко в теорию о том, что все эти странные повадки — армейская выдержка.

Север кладёт бумаги на стол, и те опускаются с сухим стуком о столешницу. Тянется к кружке с давно остывшим кофе, но едва ли это беспокоит самого Севера, который привык ко всему холодному с детства.

— Раз у тебя нет важных задач, — Север опускается в кресло, привычным жестом поправляя оправу очков, — поднимись в отдел продаж и маркетинга. Отдай им эти документы.

Он кивает на стопку бумаг, оставшуюся на столе после того, как он читал их у окна.

Артемий поднимается с места с почти детским энтузиазмом. Наконец-то работа, которая требует движения, а не пустого созерцания монитора. Он подхватывает документы со стола — бумага оказывается тяжелой, плотной, пахнущей чернилами от принтера.

Отдел продаж располагается на четвёртом этаже, и уже на подходе к нему Артемий слышит шум. Не гул переговоров или стук клавиатур, а живой, почти дерзкий гомон, который здесь, в стерильном «Графите», кажется нарушением всех мыслимых протоколов. Явно нерабочий, наполненный приступами смеха, звоном передвигаемой мебели и гулким эхом шагов. Теперь становится ясно, откуда периодически доносится этот раздражающий скрип — кто-то явно решил устроить в офисе перепланировку в разгар буднего дня.

Артемий толкает тяжёлую стеклянную дверь и замирает на пороге, словно споткнувшись о невидимую преграду. Перед ним разворачивается хаотичная картина: рабочие столы сдвинуты в нелепый круг, посреди которого кто-то водрузил импровизированный пьедестал из коробок с бумагой. Сотрудники, обычно подтянутые и сосредоточенные, сейчас выглядят расслабленными — кто-то сидит на столе, кто-то перебрасывается скомканными бланками, словно это не деловая документация, а праздничное конфетти. В этом стихийном празднике жизни Артемий чувствует себя лишним, случайным гостем, чьё появление на мгновение ставит под угрозу весь этот хрупкий, выстроенный ими мирок.

Он чувствует, как на него устремляются первые любопытные взгляды, и от этого внимания в душном коридоре становится почти физически тесно. «Графит» снаружи и «Графит» здесь — это два разных измерения, и Артемий, стоя в дверях, остро осознаёт, что эта вольница выглядит куда опаснее, чем любая строгая отчётность Севера Николаевича.

На стенах криво-косо висят плакаты с лозунгами, которые не вошли в официальную историю «Графита», но бережно хранятся здесь, словно полузабытые молитвы. «Пиши. Черти. Стирай. Начинай заново» — гласит один, буквы на котором распечатались неровно. «Графит — затачивай успех» — соседствует с ним, чёткий и холодный, выбитый на дешёвой глянцевой бумаге. Рядом — пожелтевший лист с надписью «Ручка, которая понимает», и кто-то уже добавил внизу, неровным, дрожащим почерком: «…понимает, что ты хочешь».

— О! — восклицает парень в ярко-жёлтом свитере, первым заметивший Артемия. — Ты вовремя, иди сюда!

Артемий не успевает даже вдохнуть, не то что представить себя, — чья-то широкая ладонь уже ложится ему на плечо, увлекая вглубь комнаты. Хлопок закрытой двери тонет в шуме и гаме.

— Ты же новенький? — спрашивает девушка со светлыми волосами и, не дожидаясь ответа, продолжает: — У нас тут ступор. Нужен свежий взгляд. Вот смотри, — она подводит Артемия к столам, где расположился ватман с двумя новыми плакатами. — «Графит — пиши с умом» или «В умелых ручках — лучшие ручки»?

Артемий смотрит на них и чувствует: оба старше его. Не по должности, а по возрасту. Но парадокс в том, что они ведут себя как студенты накануне решающего зачёта, с тем же лихорадочным блеском в глазах и нервным смехом. Эта их детская непосредственность, совершенно неуместная в стенах «Графита», неожиданно вызывает у Артемия ответную улыбку.

Он растерянно переводит взгляд с одного плаката на другой, пытаясь сообразить, какой вердикт будет безопаснее. На него, не мигая, смотрят двое молодых людей, каждый из которых, очевидно, является автором одной из фраз. В воздухе повисает напряжение, характерное для момента, когда личное тщеславие сталкивается с необходимостью выбора. Теперь ясно: это не просто корпоративный брейншторм, а скрытая дуэль, и от его ответа зависит, кто из двоих сегодня выйдет победителем, а кто — проигравшим. Артемий чувствует на себе груз чужой ответственности, понимая, что в этой игре «успешного успеха» даже самая простая фраза может иметь свои последствия.

— Вообще-то, я принёс документы, — Артемий поднимает повыше стопку бумаг, которые крепко прижимает к себе, чтобы ни одна страница не выпала. — Из отдела логистики.

Лицо у парня в жёлтом свитере мгновенно сморщивается, словно Артемий предложил ему проглотить что-то горькое или сказал откровенную гадость.

— Документы, — с разочарованным выдохом тянет он. — Это к Серому. Серый, тут к тебе!

В углу комнаты, среди нагромождения коробок и неудачных эскизов, что-то шевелится. Большая груда испорченного ватмана мелко подрагивает, шурша сухой бумагой, а после из-под этого «сугроба» медленно показывается силуэт человека. Тот самый Серый — мужчина лет сорока с помятым, заспанным лицом — выбирается на свет, стряхивая с плеча обрывок чьего-то творческого порыва. Похоже, он глубоко уснул, пока отдел вёл свой пламенный спор, и коллеги, не мудрствуя лукаво, просто похоронили его под слоями макулатуры.

Он принимает документы, не глядя в глаза Артемию, и, мельком пролистав стопку, кивает. Его голос хриплый, пропитанный насквозь дремотой и корпоративной усталостью:

— Спасибо. Передай Кречету, что я посмотрю до конца смены.

И возвращается обратно в свой уютный угол. Артемий уже собирается уйти, как его вновь останавливают, преградив путь.

— Стой-стой-стой, — лепечет девушка. — Ты же так и не ответил, какой вариант лучше?

— Ну, первый короче. Второй слишком каламбуристый, — отвечает Артемий, лишь бы поскорее уйти.

— Ха! — восклицает парень. — Я же говорил. Лаконичность — сестра продаж!

— А теперь скажи ему про дизайн, — насупившись, произносит девушка, пододвигая к Артемию эскизы. — Три варианта корпуса. Синий с серебром, чёрный матовый и лимонный. Лимонный для молодёжи. Как тебе?

Тёма смотрит на предложенные эскизы. Что ж, раз уж просто так ему отсюда не уйти, то придётся поучаствовать в викторине. Синий с серебром выглядит строго, как костюм наставника. Чёрный матовый вызывает ощущение стиля, но наводит тоску. Лимонный похож на карандаш, который потеряли в детском саду.

— Все хороши. Но… — он заминается. — Лимонный явно не для всех.

— Вот! — девушка победно тычет пальцем в эскиз. — Я же говорила! Убираем лимонный. Оставляем синий и чёрный.

Парень в жёлтом свитере вздыхает:

— Жаль. Я уже почти полюбил лимонный.

Артемий задерживается в отделе продаж ещё на двадцать минут. Его расспрашивают про то, какие ручки нравятся лично ему, как он относится к линейкам-трансформерам, что думает про эргономику и не хочет ли он поучаствовать в фокус-группе на следующей неделе. Он отвечает — вежливо, коротко, иногда невпопад, — и чувствует, как голова идёт кругом от этого контраста с привычной тишиной логистики. Хотя про фокус-группу запоминает, решив всё же поучаствовать.

Наконец ему удаётся вырваться из этого хаоса. В дверях он едва не сталкивается с Серым, который, окончательно стряхнув с себя оцепенение сна, направляется в коридор.

— Ты извини их, — говорит тот негромко, кивая на всё ещё шумную комнату. — Они хорошие. Просто очень увлечены своим делом.

Он делает паузу, и в его взгляде на мгновение проскальзывает что-то вроде сочувствия.

— Кречетов тебя, наверное, уже заждался.

От одного упоминания фамилии наставника Артемию становится неуютно, словно он совершил что-то предосудительное. Он торопливо прощается и почти бежит вниз по лестнице. С каждой ступенькой гул четвёртого этажа слабеет, и на его место возвращается привычная, давящая тишина «Графита».

Тёма почти влетает в отдел логистики. На часах — начало первого. В кабинете царит расслабленная атмосфера: Соня уже на месте, а его компьютер, который прежде гудел так, будто вот-вот взлетит, теперь работает в штатном режиме. Лена лениво подпиливает ногти, а Чиж, чувствуя себя в безопасности, увлечённо играет в тетрис на телефоне.

Севера Николаевича нет. И это отсутствие меняет всё: пространство перестаёт быть зоной повышенной опасности, и каждый в отделе наконец может выдохнуть, не боясь, что всевидящий руководитель в любой момент возникнет в дверях и нарушит этот хрупкий покой.

— Давно он ушёл? — спрашивает Артемий, стараясь придать голосу безразличный тон, хотя в груди всё ещё теплится остаточный страх.

— Минут пять назад, — Чиж отрывается от экрана телефона, где только что проиграл очередной раунд. — На обед. Ты бы тоже сходил, время видел? Мы со Светой уже сходили без тебя, не дождались. Ты уж прости.

Тёма хмурится, глядя в пустое кресло наставника. Несмотря на утреннюю спешку и отсутствие нормального завтрака, он не чувствует голода. Желудок будто сковало холодом от одного упоминания о том, что сейчас в столовой может находиться Север. Разделять с ним обеденное время — удовольствие сомнительное. Артемий решает, что сходит позже, возможно, даже удастся вытянуть кого-то из коллег, чтобы не сидеть в одиночестве.

Однако, вместо того чтобы просто сесть за свой стол, он чувствует странное притяжение в сторону комнаты отдыха. Это шанс. Это шанс задать вопросы, которые не дают покоя. Артемий не знает наверняка, как спросит, что скажет. Он вообще не уверен, что ему стоит делать то, что он задумал. Но где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, зреет чувство: если не сейчас, то никогда.

Север ест быстро — это въевшаяся в подкорку привычка, странный автоматизм, который он не замечает и не пытается исправить. Ему было трудно заставить себя медленно пережёвывать пищу, смаковать и просто растягивать удовольствие. Поэтому, справившись с принесённой из дома едой, он решает посидеть ещё в комнате отдыха, наслаждаясь тишиной и одиночеством.

Пиджак аккуратно сложен на соседнем стуле, в руке он держит телефон, где включён обзор на недавно вышедший фильм. Изредка он подносит к губам кружку с кофе, а иногда вспоминает об открытом горьком шоколаде, плитку от которого он ломает неровно, отчего слегка злится, но всё равно остаётся расслабленным. Пока не чувствует, как перестаёт быть один.

Артемий входит тихо, но выдаёт своё присутствие, когда тянется рукой за кружкой, и остальная посуда начинает громыхать. Из груди Севера вырывается непроизвольный, напряжённый выдох. На долю секунды его плечи каменеют, словно он отгоняет навязчивое видение.

— Приятного аппетита, — негромко произносит Артемий. Он чувствует себя нелепо, слова кажутся запоздалыми и фальшивыми, ведь основной обед уже позади, но в этот момент учтивость кажется единственным щитом, способным хоть немного смягчить столкновение. — Я передал документы.

Север медленно поднимает голову. Его взгляд, до этого устремлённый в экран телефона, теперь вонзается в Артемия. Секундная пауза растягивается, становясь почти физически ощутимой. Он так надеялся, что если сошлёт парня к маркетологам, то не увидит того до конца рабочего дня. Но Щенку как-то удалось вырваться на свободу.

— Быстро они тебя отпустили, — констатирует Север.

Мужчина опускает глаза к экрану телефона, а Артемий так и зависает в пространстве, пытаясь понять: он действительно смог разглядеть, как уголок губ Севера дёрнулся в улыбке, или это собственное воображение дорисовывало ему то, что он хочет увидеть?

Артемий подходит к чайнику, вглядывается в мутное дно и удручённо вздыхает — ожидаемо пусто. Он спешит наполнить сосуд свежей водой, и этот процесс становится для него вынужденной передышкой. Что ж, чайник только что решил судьбу Артемия за него: он не может просто развернуться и уйти, не выглядя трусом, но и не обязан говорить немедленно.

В распоряжении Артемия есть три-четыре минуты — ровно столько, сколько нужно воде, чтобы закипеть. Этот короткий временной отрезок кажется ему сейчас бесконечным, растянутым, как натянутая струна.

— Вам жена готовит? — выпаливает вопрос Артемий с той же лёгкостью, с какой спрашивают о погоде. — Просто заметил кольцо у Вас на безымянном пальце…

— На левой руке, да, — говорит Север после паузы.

Тёма уже тянется за телефоном, чтобы найти в интернете, что значит кольцо на левой руке, но Север решает не утруждать мальчишку и даёт ответ:

— Развелись пару лет назад.

Слова обрываются в тишину спокойно и легко. Словно развод — это не какое-то грустное событие, словно эта тема для него вообще ничего не значит.

— Извините, — Артемий всё равно извиняется, потому что так правильно. — Я не хотел…

— Ничего, — перебивает Север. — Ты заметил деталь — молодец. В следующий раз лучше замечай ошибки в работе.

Артемий заминается на секунду. Чайник закипает, щёлкает выключателем, и пар белым столбом ударяет в потолок. Тёма открывает ящик, где хранится коллекция чая. Фруктовый, ягодный, белый, зелёный, чёрный, красный. Артемий останавливает свой выбор на жасминовом чае, вытаскивает из коробки пакетик и заливает его горячей водой.

— А почему Вы развелись? — выпаливает Артемий, и вопрос повисает в воздухе, такой же резкий и необратимый, как свист закипевшего чайника.

Север ставит видео на паузу и на мгновение проваливается в себя. Воспоминания картинками пляшут перед глазами, а живот скручивается от накатившего стресса. Как мог этот мальчишка, так похожий на неё задавать такие вопросы. Но он быстро берёт контроль в свои руки, одаривая Артемия острым, как лезвие, взглядом.

— Мы не друзья, чтобы ты задавал такие вопросы.

Точка. Шах и мат. Финишная черта. Продолжать дальше — копать себе могилу. Так что Артемий решает промолчать. Наставник отпивает кофе и уставляется в стену. Большой палец левой руки сам тянется к обручальному кольцу, медленно, задумчиво прокручивая его вокруг безымянного. Артемий замечает это. И делает единственный возможный вывод: если бы развод для Севера Николаевича ничего не значил, он бы не носил кольцо. И уж тем более не впал бы в прострацию, крутя кольцо так, словно оно ещё имеет вес и память. Кажется, он нашёл гнойник, который искал.

ГЛАВА 8 ЦИФРА

Вторая неделя испытательного срока подходит к концу, и Артемий продолжает удивлять окружающих. Несмотря на гнетущую атмосферу «Графита», он умудряется сохранять образ лучезарного парня. В перерывах он рассказывает шутки, вызывая у коллег улыбку, а в остальное время педантично выполняет все поставленные задачи.

Каждый из отделов пытается переманить его к себе, обещая лучшие условия. Но Вересов отказывается от каждого предложения, продолжая находиться под наставничеством Севера, который в свою очередь относится более скептично к чрезмерной доброте и улыбчивости стажёра. Он продолжает чувствовать фальшь в действиях, в словах, но не может доказать, подкрепить фактами свои доводы. А ещё у Кречетова, кажется, развивается паранойя. Ему кажется, что Артемий ведёт себя как-то по-особенному только с ним. Задаёт личные вопросы, когда с другими ведёт более поверхностные и непринуждённые беседы. Вторгается в личное пространство без спроса, когда у других трижды спросит о комфорте. И если Север смотрит в сторону стажёра, чтобы убедиться, что тот занят работой или, в крайнем случае, помочь разобраться ему с чем-то, то сам Вересов смотрит на него без причины. Не находя этим мыслям никакого логического объяснения, Кречетов лишь трёт переносицу и углубляется в работу.

Артемий слишком мелок для него, чтобы занимать столько места в мыслях. Преследует какие-то цели? Рано или поздно проколется. А сейчас не стоило забивать голову бессмысленными думами, которые всё равно ни к чему полезному не приведут.

Взгляд его падает на то, как Соня и Чиж пытаются повесить гирлянду поверх жалюзи. Через полторы недели очередной год подойдёт к концу. Цифра сменится, старые обещания сотрутся, а на их место придут новые.

Павел терпеливо распутывает провода, пока Максим нервно торопит того, говоря, что вообще-то боится высоты и надо было Артемия попросить повесить гирлянду, а не его. Каждый декабрь они украшают офис, а потом Игорь Семёнович выбирает самый украшенный отдел и дарит тому дополнительную премию. Поэтому не удивительно, что коллеги так стараются сделать хоть что-то, чтобы поучаствовать наравне с остальными. И где-то в глубине его глаз, за стёклами очков, мелькает что-то похожее на тень улыбки. Тихой, почти незаметной. Он не предлагает помощь — это не в его правилах. Но и не одёргивает, не напоминает о работе. Просто позволяет им эту маленькую радость.

Гирлянда наконец загорается ровным, тёплым светом. Чиж издаёт победный возглас, вскидывая руки, как спортсмен на финише. Соня, спускаясь со стремянки, едва не падает — нога соскальзывает со ступеньки, и он хватается за плечо Чижа, который от неожиданности чуть не роняет его обратно.

— Аккуратнее, — бросает Север.

Это звучит как приказ, но Чиж с Соней не улавливают привычной стали в голосе руководителя. Скорее что-то похожее на заботу? Павел и Максим переглядываются, не веря своим ушам. Но Север уже отвернулся к монитору. Гирлянда продолжает мигать, разбрасывая по серым стенам разноцветные блики. До Нового года — полторы недели.

Артемий же в это время решает устроить перерыв. Он спускается на второй этаж, в комнату отдыха. Достаёт с полки свою кружку со смешным динозавриком и надписью «Worrrk» и ставит чайник. Кто-то уже успел принести ветки хвои и поставил в импровизированную вазу из бутылки с отрезанным горлышком. По комнате разносится приятный еловый аромат, заставляя душу трепетать от предвкушения праздника.

Дверь позади приоткрывается почти беззвучно. Артемию не надо оборачиваться, чтобы распознать осторожные, крадущиеся шаги. Так ходит только Мышка.

— Елена Анатольевна, тоже решили сделать перерыв? — весело спрашивает Артемий, даря ей улыбку.

Лена чуть вздрагивает и на мгновение замирает, будто не ожидая, что её заметят. Потом слегка улыбается в ответ и поднимает руку в знак подтверждения — жест, заменяющий ей половину слов. Она бросает пакетик с чайной заваркой в свою кружку и встаёт рядом с Тёмой, ожидая, пока закипит вода.

Несколько секунд они стоят молча, вслушиваясь в монотонное гудение холодильника и работу чайника. Артемий смотрит в окно, но мысли его пребывают далеко за пределами монохромного пейзажа.

— Елена Анатольевна, — начинает он, и голос звучит задумчиво, почти рассеянно, — я вот думаю… а почему именно Север Николаевич руководитель отдела?

Лена замирает, как мышь, заметившая опасность и решившая притвориться мёртвой. Она медленно поворачивает голову к Тёме. Глаза у неё расширяются — не то от удивления заданному вопросу, не то от неподдельного ужаса. Так обычно смотрят на человека, который только что посмел произнести вслух то, о чём принято молчать.

— Григорий Васильевич старше, — продолжает Артемий. — Он ведь дольше работает в компании. Разве не логично, что руководителем должен быть он?

Чайник щёлкает и выключается. Лена тут же отпрыгивает от столешницы и спешит занять чем-то руки.

— Потому что Седой не захотел занимать руководящую должность, — тихо произносит она, заливая заварку кипятком сначала в своей кружке, а потом и в Тёминой. — И Игорь Семёнович очень ценит Северa, его отец работал здесь. Так что, может быть, присутствует тут капля передачи места по наследству… — Лена вдруг затихает, выбрасывая чайный пакетик в мусорную урну. — Ты такие вопросы лучше не задавай. Слышишь? Особенно Северу.

На языке у Артемия вертится только один логичный вопрос:

— Почему?

— Просто не задавай, — она оглядывается на дверь, словно боится, что кто-то может там неожиданно оказаться. — Ладно?

Она хватает свою кружку и быстро, почти бегом, выходит из комнаты отдыха. Артемий решает последовать её примеру и спешит вернуться в отдел.

Зайдя в офис, первым делом он замечает разноцветные огоньки гирлянды, которые теперь придавали уюта безжизненному офису. Мышка подшивает документы, параллельно грызя какие-то крекеры. Седой одними указательными пальцами медленно набирает какой-то текст на компьютере. Север склоняется над столом Чижа, вчитывается во что-то. Артемий не слышит, но видит, как напряглась спина Павла, а голова чуть ли не вросла в плечи. Разговор явно не из приятных. Артемий огибает их и садится за свой стол, ставит кружку с чаем подальше от компьютера. Он чувствует на себе пронизывающий взгляд наставника. Артемий поднимает голову и улыбается ровно той улыбкой, которая раздражает Северa больше всего. И переключает внимание на накладные, лежащие перед ним. Ощущение тяжести чужого взгляда вскоре исчезает, и Тёма позволяет себе коротко выдохнуть, погружаясь в документооборот. Рука машинально тянется к пачке печенья, которое он прихватил из дома. Он откусывает кусочек — почти беззвучно, но хруст всё равно раздаётся в тишине отдела, как выстрел.

— Вересов, — Артемий мелко вздрагивает. — Ты, когда устраивался, читал, что подписываешь? Помнишь, как подписывал технику безопасности?

Артемий никак не понимает, почему Север Николаевич вдруг решил отчитать его за печенье. Может, ещё скажет чай не пить на рабочем месте? Вон, та же Лена продолжает грызть сладкую солонку, и почему-то ей замечания Север не делает. Или наставник так показывает, что Артемий тут не любимчик?

— Но Елена Анатольевна же, — он сам себя останавливает, чувствуя, как выходит из роли, как хочет пойти в открытый спор и доказать свою правоту.

— Ты не Елена, — бедная Мышка вздрагивает и опускается по спинке стула от такого частого упоминания своего имени. — С ней я позже поговорю.

Артемий уверен, что не поговорит. Это очевидно, как, что сегодня декабрь, а через полторы недели Новый год. Он убирает пачку печенья обратно в ящик, решая замять эту ситуацию и согласиться, что был не прав.

Остальной остаток дня Щенок работает быстро, но въедливо. Сверяет каждую цифру с распечатанными накладными, перепроверяет итоги, удаляет лишние пробелы, ставит их там, где их не хватает. В общем, проводит скрупулёзную огранку любого документа, который попадает ему в руки. Карие глаза бегают по строчкам в электронной таблице, а губы непроизвольно шепчут всё прочитанное, чтобы если не глазами, то уловить ошибки на слух. Чай заканчивается ровно в тот момент, когда Артемий наконец заканчивает с отчётом по поставкам, которые должны реализовать уже завтра.

— Закончил? — раздаётся сбоку голос наставника.

Тёма вздрагивает. Он не слышит, как Север Николаевич подходит, — тот двигается бесшумно, как хищник, и теперь стоит за левым плечом. Слишком близко для простого рабочего интереса.

— Дай посмотреть.

Артемий не успевает ответить или хотя бы кивнуть, как рука наставника уже зависает над компьютерной мышкой, на которой лежит Тёмина ладонь. Замешкавшись, он быстро убирает руку с мышки и откатывается на стуле в сторону, уступая место у компьютера. Север опускает свою ладонь на компьютерную мышку. Наставник ещё никогда не был так близко, и Тёма чувствует, как этот необъяснимый холод, который исходит от Севера Николаевича, заставляет всё внутри дрожать, внутренности скрутиться в тугой узел, а конечности оцепенеть. Хочется отдалиться как можно дальше, но дальше — только стена, в которую и так упёрлась спинка стула.

— Здесь, — Север указывает пальцем в яркий экран монитора, — ошибка. Формула неправильная, — продолжает спокойно Север, — Ты используешь среднее арифметическое, а нужно суммирование с весовым коэффициентом. Поэтому дальше у тебя всё поехало.

Артемий прищуривается. Приходится преодолеть взявшийся из ниоткуда страх и наклониться ближе к экрану. Прядь светлых волос щекочет лоб, поэтому Артемий лёгким движением руки убирает её назад. По спине вновь пробегает неприятный табун мурашек, взгляд льдистых глаз ощущается на собственной шее. Мозг услужливо подкидывает картинку, как холодные пальцы смыкаются на его горле. И ломают с каким-то садистическим удовольствием, наконец, избавляясь от заносчивого стажёра.

— Но здесь же… — Тёма замолкает, пересчитывая в голове формулы. — Здесь всё верно.

Уверенность в голосе исчезает. Вместо неё — немой вопрос к самому себе. Лёгкая неуверенность, осознание, что он мог пропустить что-то, не так понять. Сомнение — штука липкая.

— Ты уверен? — выдержав паузу, спрашивает Север, приподняв бровь. — Хорошо.

Артемий замирает. Перечитывает одну строку. Потом предыдущую, затем следующую. Север же отходит, возвращаясь за свой стол. Артемий чувствует, что наставник продолжает наблюдать за ним украдкой, пока пьёт свой холодный кофе. Ещё одна странная деталь, которую замечает Тёма. Почему-то Север Николаевич никогда не ест и не пьёт горячее. Словно боится обжечься.

Парень ещё с минуту сидит, вглядываясь в таблицу. Перепроверяет, пересчитывает, начиная чувствовать, как накатывает нервозность. Наставник не может же его обмануть, значит, в документе действительно прячется ошибка. Артемий вздыхает. Отнюдь не облегчённо, а тяжело, словно готовится нырнуть на глубину. Он поудобнее устраивается в компьютерном кресле и начинает с самого начала перепечатывать всю таблицу, исправляя и задавая новые формулы для подсчётов.

Артемий работает, не поднимая головы. Там, где Север указал на ошибку, он заменяет среднее арифметическое на суммирование с весовым коэффициентом. Новые цифры расползаются по таблице, перестраивая ряды, создавая хаос, который Тёма отчаянно пытается обуздать. Создав новую таблицу на фундаменте старой, он ещё раз перепроверяет все формулы, ссылки, итоги. Он не замечает, как пролетает два часа. За это время Север успевает сходить на обед и вернуться со снова наполненной холодным кофе кружкой.

— Готово, — говорит Тёма наконец. Голос хриплый — от напряжения, от долгого молчания, от усталости.

Он откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу, массирует виски.

— Север Николаевич, — зовёт он. — Посмотрите, пожалуйста.

Проходит секунда, потом вторая, третья. Артемий начинает сомневаться, услышали ли его вообще. Но наставник медленно поднимается, преодолевает три шага до стола стажёра, вновь вторгаясь в чужое пространство. Пока Кречетов проверяет данные, Артемий нервно кусает губу, боясь услышать вердикт.

— Вересов, — говорит Север. Голосом, в котором нет ничего. Ни гнева. Ни разочарования. Только констатация факта. — Ты что здесь натворил?

— Я переделал, как Вы сказали, — начинает он. — Заменил среднее на взвешенное, потом…

— Ты это сделал не в том месте, — перебивает Север. — Тебя не смутило, что у тебя все данные поехали, что итоги не сходятся с промежуточными коэффициентами? Я же тебе чётко указал на ошибку, но ты решил проигнорировать меня.

Артемий открывает рот и тут же его закрывает. Он замечает, как все в отделе приостанавливают свою работу и с замиранием наблюдают за происходящим. Артемию вдруг хочется, чтобы хоть кто-нибудь за него заступился, чтобы хоть кто-нибудь помог. Но все молча наблюдают. Возразить Северу Николаевичу нечего. Артемий, видимо, действительно перепутал строки и вместо нужной начал исправлять другую, а затем… затем снова начал делать сизифов труд.

— Это халатность, Вересов, — не скупится на острые слова наставник. — Ты просто не смотрел, что делаешь. Встань.

Артемий спешит выполнить новое указание. Поднимается, отходит в сторону, встаёт у стены и складывает руки перед собой, как провинившийся студент. Север садится за его компьютер, начинает быстро и уверенно править ошибки. Удаляет формулы, прописывает новые. Переносит данные из одних ячеек в другие. Пальцы быстро летают по клавишам, показывая, что наставник прекрасно знает, что делает.

«Игорь Семёнович ценит его», — эхом отзываются слова Лены.

— Готово, — говорит Север спустя пять минут, не оборачиваясь.

Наставник поднимается, возвращаясь за свой рабочий стол. Артемий же садится не сразу, продолжая сверлить взглядом монитор и новую таблицу, в которой теперь изменились цифры, итоги бьются с накладными, всё правильно. И на это руководитель тратит каких-то десять минут. А Артемию понадобилось почти два часа, чтобы сделать всё неправильно. Теперь же отчётная таблица идеальна. Но это работа Севера Николаевича, подписанная именем Вересова.

— В следующий раз, — говорит Север, не смотря в сторону Тёмы, — Будь внимательнее. Ты слишком часто витаешь в облаках. Улыбаешься, шутишь, чаи гоняешь. А работа стоит.

— Хорошо, — тихо говорит Тёма, опускаясь в кресло, которое ещё хранит чужое тепло.

— Ты стараешься, — говорит Север. Голос почти мягкий, почти отеческий. — Но старания недостаточно. Ты должен быть точным. Должен проверять себя. Ты понял?

— Понял, — говорит Тёма. Улыбается слабо.

— Исправлять за тебя я больше не буду, — говорит Север. — Ты меня понял?

— Понял, — слабо говорит Тёма. Голос глухой, как у человека, который проглотил что-то острое.

— Я не слышу.

— Я понял, Север Николаевич.

— Вот и хорошо.

Тёма сидит, не двигаясь. Смотрит в монитор не моргая. Взгляд скользит по таблице, которую сделал не он.

ГЛАВА 9 НОВЫЙ ГОД

Квартира Тёмы пропитана ароматами мандаринов, хвои и игристого. На столе теснятся тарелки с оливье, селёдкой под шубой и холодцом — классика, без которой праздник кажется неполным. Разноцветные огоньки гирлянды, намотанной на карниз, отбрасывают на стены причудливые блики, превращая обычную гостиную в подобие декораций из доброго кино. За окном расцветают первые цветы салютов, озаряя серый питерский двор яркими вспышками.

Вокруг Артемия люди, с которыми он познакомился случайно, но которые удивительным образом прижились в его новой петербургской жизни. Кто-то пришел с кулинарного мастер-класса, кто-то с концерта любимой группы, кто-то из шумного бара. Несколько месяцев назад они были чужими, а сейчас, словно по волшебству, уже вместе стоят на мостах или делят один на всех праздничный ужин.

Гостиная кажется тесной из-за притащенного с кухни стола, но эта теснота только добавляет уюта. Комната гудит от смеха и обрывков историй. Кто-то самозабвенно танцует под старые песни из «Голубого огонька», кто-то сбегает на балкон, чтобы в тишине и на морозе поговорить с родителями, докричаться до них сквозь шум праздника.

— Спасибо, что пригласил, — Настя подходит к Артемию. Она улыбается, и на её щеках играет лёгкий, от шампанского или смущения, румянец.

— Тебе спасибо, что пришла, — Артемий наполняет бокалы по новой, а после облокачивается о спинку дивана, чувствуя приятную, гудящую усталость. — Впервые отмечаю Новый год не дома, — честно признаётся он. И хотя выглядит он счастливым, в карих глазах всё равно проскальзывает какая-то тяжёлая боль, словно он вспомнил о чём-то очень горьком.

— Тогда я и ребята постараемся сделать так, чтобы это место стало для тебя настоящим домом, — Настя подаётся вперёд, быстро целует его в щёку и тут же сбегает обратно на балкон, к подругам, которые шумно делают селфи на фоне пестреющего города.

Артемий касается пальцами щеки. Улыбка сама собой растягивает губы. Может, он действительно сможет здесь прижиться? Обзавестись верными друзьями, построить что-то свое. Присмотреться к Насте — она добрая, настоящая, столько сил вложила в подготовку этого стола. Жизнь кажется простой и понятной: работа, успехи, карьерный рост, надежный тыл.

Он достает телефон. Экран пестрит поздравлениями от друзей и близких, которые остались там, на юге. Он отвечает каждому, отправляет маме фото украшенной ёлки. А потом, уже собираясь спрятать смартфон, замирает. В списке контактов всплывает имя, которое здесь, в тепле и уюте, выглядит чужеродным. Пальцы, будто живущие собственной жизнью, быстро набирают текст в каком-то необъяснимой порыве. Отправлено.

В двенадцать часов куранты оглушают квартиру, сливаясь с рёвом салютов за окном. Бокалы звенят, люди кричат, в этом хаосе растворяются все тревоги.

Родители Севера живут за городом в доме, который его отец построил сам, чем несомненно гордился. Каждый Новый год он приезжает к ним, чтобы побыть в кругу семьи. Или насладиться иллюзией тепла и праздника.

В камине потрескивают дрова, отбрасывая на стены жёлтые блики. По телевизору крутят «Иронию судьбы», и мать в тысячный раз переживает за главных героев, хотя прекрасно знает весь сюжет наизусть. Отец, устроившись на диване, листает новости в телефоне, изредка отпуская комментарии о политике. Сам же Север занимает излюбленное место в глубоком кресле. На колени тут же прыгает наглое животное в виде огромного рыжего кота, который укладывается в один пушистый клубок, не позволяя Северу сдвинуться. Он мягко почёсывает кота за ухом, вслушиваясь в тихое мурлыканье.

— Ну что, как дела на работе? — отец откладывает телефон и смотрит на расслабленного Севера поверх очков. — Семёнович доволен?

— Доволен, — отвечает Север.

— А этот, новенький… как его… справляется?

— Справляется, — на выдохе выдаёт Север.

— Ну и хорошо, — отец, явно довольный ответом, благосклонно кивает. — Слышал от Седого, что он на Маринку твою похож…

— Николай! — и хотя мать была полностью поглощена фильмом, краем уха она слышит разговор и решает вмешаться. — Зачем ты вспоминаешь её?

— А что такого, — мужчина искренне удивляется укору супруги, окидывая взглядом резко поникшего сына. — Два года прошло, пора бы смотреть на это с улыбкой, а не сопли распускать, — он пренебрежительно фыркает, и Север чувствует, как его окатывает холодной водой. — Мы с матерью не молодеем и ждём внуков.

Север ничего не отвечает, закрываясь в свой собственный вакуум. Отец всегда так: спрашивает про работу, про начальника, коллег, может напомнить о сыновьем долге, в общем, про что угодно, только не про него самого. Никогда не спросит, как он сам, не устал ли, счастлив ли. Может, он просто не умеет спрашивать, ждёт, когда Север сам откроется. Может, считает, что это не мужской разговор, что все эти сантименты излишни. А может, боится услышать ответ.

Телефон коротко вибрирует. Он морщится: очередное дежурное сообщение от кого-то из отдела или дирекции? А может, надежда на что-то большее? Нет, Север пресекает эту мысль на корню. Никто не напишет ему первым. Никто.

Он аккуратно достаёт телефон, стараясь не тревожить сон рыжего кота. Скользит взглядом по сообщению, хмурится, подносит ближе.

«Север Николаевич! С Наступающим Новым годом! Желаю всего наилучшего! Пусть в следующем году у Вас будет повод улыбнуться!»

Он закусывает губу и издает короткий, сухой смешок. Повод улыбнуться? Это что же такое должно произойти в этом стерильном мире, чтобы заставить его губы дёрнуться в искренней улыбке?

Он набивает ответ: «Спасибо. И тебя с наступающим».

Север убирает телефон подальше. За окном кто-то запускает петарду, её отблески пляшут на темном потолке. На экране телевизора люди смеются и обнимаются, создавая картинку, от которой внутри становится невыносимо неуютно. Север смотрит на этот экран, и в груди шевелится странное, холодное чувство. Похоже на зависть, но он запрещает себе называть это так. Просто… неуютно.

ГЛАВА 10 ДРУГИЕ

Первая неделя после праздников даётся тяжело всем. Офис «Графита» ещё хранит эхо новогодних поздравлений, но уже погружается в привычную серую рутину. Артемий, впрочем, даже рад возвращению. Он успевает соскучиться по коллегам, по гулу принтера, по этой странной, почти семейной атмосфере, которая, вопреки всему, витает в отделе логистики. Понедельник проходит лениво: все делятся впечатлениями, показывают фотографии ёлок, хвастаются подарками. Вторник — тише, собраннее. К среде всё окончательно возвращается на круги своя.

Артемий находит по фотографии страничку Алёны в социальных сетях. Он пишет ей под предлогом просто познакомиться. Рассказывает заученную о себе историю и аккуратно спрашивает у девушки о негативном опыте на работе. Втирается в доверие, уверяя, что у него самого проблемы с начальством, что понимает Алёну. Но как бы Артемий не старался, та не говорит ничего прямо, лишь даёт уклончивые ответы, но никакой конкретики.

Тогда он решает пойти ва-банк, говорит прямо, что нашёл её недоделанный коллаж, что сейчас сам находится на испытательном сроке в «Графите». Но Алёна такой открытости не оценивает, просит больше не беспокоить её и добавляет Артемия в чёрный список. Остаток дня Артемий занимается ликвидацией ошибочных документов. В офисе для этого есть шредер, но он решает самолично разрывать бумагу.

Утро четверга начинается не с кофе и даже не с чая. Стоит Артемию переступить порог отдела, как Север тут же поднимает голову и подзывает его к себе. Парень привычно улыбается и желает доброго утра наставнику, чей вид сегодня темнее обычного.

— Игорь Семёнович сегодня звал меня к себе, — не поздоровавшись, начинает Север. Голос его звучит сухо, но в нём проступает что-то похожее на сдерживаемое раздражение. — Ругался. Просил передать, что в отчёте, который ты вчера отдал, отсутствует сводка по складу. И как ты мог допустить такую оплошность. Выставил меня полным дураком.

Артемий уже не слушает его сетований. Внутри у него всё застывает, словно в отделе кто-то включил кондиционер на полную мощность. Или распахнул окно, впуская внутрь холодный, колючий январский ветер. Он пытается восстановить в памяти вчерашний день: как печатал отчёт, как подкреплял таблицы данными, как проверял всё один раз, потом второй. Сохранил. Распечатал. Поставил подпись. Сам отнёс в кабинет директора. Пропустить целую таблицу? Это звучит невозможно.

Артемий скидывает рюкзак и, даже не сняв куртку, включает компьютер. Открывает вчерашний файл, лихорадочно пролистывает страницу за страницей. И замечает. Действительно. Сводки по складу нет.

— Как же так, — бормочет он, вновь и вновь водя курсором по экрану, выискивая недостающий фрагмент.

Он чётко помнит, как заполнял цифры по остаткам на начало и конец месяца. Помнит, как искал расходы, как вбивал эти данные, ячейку за ячейкой. Помнит, как печатал эту самую страницу. Так почему же её нет? Не сохранилась? Но он ведь проверял уже после печати. Артемий хватает со стола бумажный экземпляр с ярким стикером «Переделать». Пролистывает. Глаза бегают по ровным строчкам, ищут пропажу. Но и здесь — пустота.

В голове крутятся вопросы. Может, он действительно ошибся? Может, просто не сохранил? Может, он всё это выдумал? Показалось, что сделал, проверил, а на самом деле нет? Такие мысли чужие, липкие, как тот стикер на отчёте. Но они уже заползли в голову, сворачиваясь там клубком.

— Ничего не понимаю, я же точно всё проверил, — Артемий поднимает голову к Северу, ища в том поддержки.

Но находит лишь холодную отстранённость. Север сидит, сцепив пальцы в замок. Металлическая оправа холодно блестит под светом офисных ламп. Артемий пропускает мысль о том, что Север решил саботировать его работу. Это кажется безумной мыслью, детской отговоркой, желанием обвинить кого-нибудь, лишь бы не признать вину. Но что если допустить такую мысль? Что если Север не просто строгий руководитель, но и доводит стажёров до ручки? Но зачем. Легче же уволить, у него на это есть полное право. Или ему нравится смотреть, как люди начинают медленно сходить с ума?

— Ладно, хорошо, — Артемий делает глубокий вдох, потом выдох. — Я всё исправлю, но сначала проветрюсь.

Он больше не смотрит на Севера, боится услышать, что тот скажет о непрофессионализме. Что сначала нужно исправить вчерашнюю работу, а потом давать себе поблажки.

Тёма поднимается, наконец-то стягивая с себя верхнюю одежду, вешает её на крючок вместе с остальными куртками и спускается на первый этаж. Он не курит, но сейчас очень хочет. В курилке прохладно, но Артемий словно не замечает этого, он прислоняется к стеклянной стене спиной и кусает ноготь большого пальца. Мириться с тем, что он допустил такую оплошность, никак не хочется. Признать, что ему приснилась таблица, — признать себя безумцем. Был и третий вариант, но у Артемия не было никаких фактов, чтобы смело обвинить Севера. За то время, что парень работает в «Графите» за наставником не было замечено чего-то сверх ужасного. Да, строгий. Да, порой несправедливо обвиняет Артемия. Но парень списывает это на какую-то личностную неприязнь, которую Север хоть и старается скрыть, но она чувствуется даже за километр.

Тёма не сразу замечает, как в курилку входит кто-то ещё. Выплывает из своих раздумий лишь тогда, когда слышит, как чиркает колёсико зажигалки.

— Выглядишь расстроенным, это из-за отчёта? — Света затягивается, поправляя свободной рукой прядь рыжих волос.

— Вы об этом в курсе? — настроение падает ещё сильнее. Теперь весь отдел будет смеяться над его глупой ошибкой. Лучше бы он цифру не ту поставил, чем пропустил целую таблицу.

— Все в курсе, Щенок. Новости быстро разлетаются, — Света говорит спокойно, вглядываясь своими светлыми глазами в саму душу Артемия, а после протягивает пачку сигарет, — Будешь?

— Не курю, — на выдохе произносит он.

— Да не переживай ты так, — она тепло улыбается, приобнимая парня. Запах сигарет ударяет в нос. — Все делают ошибки.

— Но не такие глупые, — хмурится Артемий, позволяя себя обнимать.

— Ну и что с того? Или ты так боишься разозлить Севера? — она тихо посмеивается.

— Не боюсь. Но и в грязь лицом падать не хочу. И… — он замирает на миг, зажмурив глаза, — Не хочу, чтобы из-за меня Север Николаевич выслушивал от директора.

Света застывает, чувствуя так, словно не должна была слышать этого признания. Но не придавая значения, она просто тушит докуренную сигарету и берёт новую.

— Я бы на твоём месте поступила так же, как и другие стажёры, — она выдыхает дым в сторону, не сводя взгляда с понурого Артемия. — Мы, я, Седой, Чиж и даже Ленка будем, конечно, скучать. Думаю, и остальные тоже. Уж очень ты нам понравился, Щенок.

— А как поступили другие стажёры? — Тёма вмиг оживляется, выпрямляется, как струна. — Что с ними стало?

— Не выдержали, — ровно произносит Света. — Работа тяжёлая, сам успел понять. Ещё и Север, — она затягивается, давая себе секунду на подбор слова, — Своеобразный.

Своеобразный. Артемий может только догадываться какой смысл вкладывает в это слово женщина. Но он может с уверенностью сказать, что она одна из немногих, кто говорит о Севере без страха и без неприязни.

Хотелось расспросить её ещё, но парень себя одёргивает от поползновений задать вопрос. Светлана может заподозрить.

Она тушит вторую сигарету, хотя выкурила только половину. Это на неё не похоже. Артемий замечает, но ничего не говорит. Стоит возвращаться. Иначе Артемий рискует получить выговор. Не от Игоря Семёновича, а от Севера. И это кажется почему-то страшнее.

— Спасибо за разговор, Светлана Андреевна, — Артемий улыбается ей привычно, обнажая на щеке ямочку.

— Береги себя, Щенок, — она кивает ему и первой выходит из курилки.

Артемий остаётся один. Он прокручивает диалог, цепляясь из раза в раз за одно и то же, пытаясь нащупать смысл между строк.

«Не выдержали». В голове возникал очевидный вопрос, а выдержит ли он сам? По ощущениям и, по правде говоря, Артемий уже чувствовал, как постепенно сдаётся. Не сам, а его организм. Сон стал тревожным, аппетит пропадал, а улыбаться становилось всё тяжелее и тяжелее. Возможно, именно об этом не хотела говорить Алёна. Побоялась сказать, что влияние наставника так пагубно сказалось на её здоровье.

Артемий шагает в коридор третьего этажа, и серая тишина офиса накрывает его с головой. Каждый в отделе считает своим долгом взглянуть на Артемия. Кто-то смотрит вскользь, тут же возвращаясь к своим делам. Кто-то провожает его долгим взглядом, рассматривает. Внутри вязкое чувство, что все знают. Все знают о его оплошности и непременно об этом шепчутся между собой. Седой и Чиж тоже не сводят с него глаз. Кивают то ли в знак поддержки, то ли в подтверждение глупости Артемия.

— Ты слишком долго отсутствовал, — спокойно произносит Север. — Не хочешь объясниться?

— Набирался сил для работы, — Артемий выдавливает из себя слабую улыбку, на что получает лишь циничный взгляд голубых глаз Севера.

— Набираться сил нужно дома, а не на работе.

Артемий не ждёт продолжения — садится за свой стол, открывает файл. Пальцы бегают по клавишам. Он восстанавливает сводку по складку по памяти. Что-то приходится вновь рассчитать, найти необходимые данные.

Внутри всё ещё кипит злость за собственную оплошность. Или не совсем собственную? Артемий поворачивает голову и смотрит на профиль руководителя, который как раз отпивает кофе, отчего кадык медленно перекатывается под тонкой кожей. Тёма спешно отворачивается ровно в тот момент, когда Север переводит взгляд на него. Если наставник действительно причастен к пропаже целой страницы, то в какой момент он мог совершить такой манёвр? Артемий выстраивал всё новые и новые версии чужого преступления, находя каждую из них убедительнее предыдущих. Но где-то на глубине, под толщей всех этих обвинений таилось маленькое, крошечное осознание, с которым никак не хотелось мириться.

«А что, если всё-таки я сам распечатал старую версию файла».

Но и эта теория обдаётся жёсткой цензуре, в которой в итоге всё равно виноват Север, довёдший Артемия до ручки.