Бесплатный фрагмент - Жнец

Джин Страттон-Портер

ЖНЕЦ
Роман

Перевод с английского

Вместо предисловия

Джин Страттон-Портер (1863–1924) — имя, которое в России долгое время оставалось достоянием лишь узкого круга библиофилов. В пантеоне американской литературы начала XX века она стоит особняком: не среди авторов «потерянного поколения» с их экзистенциальной тоской, а среди тех, кто писал о земле под ногами, о тишине леса и о несгибаемой силе человеческого духа. Натуралист, фотограф и иллюстратор по призванию, она превратила свою страсть к природе Индианы в прозу мирового уровня. Её книги рождались не в тиши кабинета, а в грязи, дожде и пении птиц, и это придаёт её текстам документальную достоверность и пронзительную искренность, лишённую искусственной красивости.

Роман «Жнец» (1911), который вы держите в руках, — вершина творчества Страттон-Портер. На первый взгляд это классическая история исцеления любовью: одинокий мужчина, живущий в лесу, спасает измождённую городскую девушку. Но сводить книгу к этому сюжету значит не увидеть её главного. Это роман о труде как форме служения, о достоинстве человека, неразрывно связанного с землёй, и о любви, которая не требует жертв, а дарует свободу. Герой романа, Дэвид Лэнгстон, не просто фермер или травник; он прообраз современного эколога, видящий в каждом корне и листе не товар, а часть великого замысла. Для читателя XXI века, уставшего от урбанизации и информационного шума, эта философия звучит удивительно актуально.

Однако путь этой книги к русскому читателю был непростым. В СССР Джин Страттон-Портер издавалась крайне мало и выборочно; последний раз «Жнец» выходил в русском переводе в 1920-х годах. Те издания сегодня являются библиографической редкостью и артефактами музейного значения. Фактически для широкой аудитории этот шедевр оставался неизвестным почти столетие.

Настоящее издание не репринт старого перевода, а новая литературная адаптация, выполненная специально для современного читателя. Перед нами стояла непростая задача: снять вековую пыль и приметы устаревшей переводческой школы, сохранив при этом душу оригинала. Мы стремились к тому, чтобы текст воспринимался не как перевод хорошего американского романа начала прошлого века, а как полноценная русская художественная проза. Это означало отказ от буквализма и калькирования английского синтаксиса в пользу естественного русского ритма и интонации. Диалоги были очищены от книжности и канцеляризмов, чтобы герои заговорили живыми голосами; философские монологи, столь характерные для эпохи, адаптированы так, чтобы звучать как убеждения живого человека, а не как авторские лекции. При этом мы бережно сохранили историческую атмосферу, культурный контекст и уникальную стилистику Страттон-Портер, чья проза всегда балансирует между реализмом и поэзией.

«Жнец» — это напоминание о том, что настоящая литература не стареет. Она может быть забыта на время, но всегда возвращается, когда мир снова начинает нуждаться в тишине, искренности и вере в то, что человек способен жить в гармонии с миром, не разрушая его. Эта книга найдёт отклик у тех, кто ценит качественную прозу, у поклонников неспешного чтения и осознанной простоты быта, и у всех, кто устал от цинизма и ищет истории о благородстве, которое не выглядит наивно.

Мы надеемся, что благодаря этой работе голос Джин Страттон-Портер зазвучит для русского читателя так же ясно и сильно, как и сто лет назад, но уже на родном языке, понятном сердцу нашего времени.

ГЛАВА I

РЕШЕНИЕ БЕЛШАЗЗАРА

— Бел, иди сюда!

Дэвид сидел на крыльце из тёсаных брёвен. Ступени эти за долгие годы протоптали его отец, мать и он сам. Он прислонился спиной к косяку и позвал:

— Бел, иди сюда!

Пёс лежал, вытянувшись на гравии, и только кончик носа касался земли между лап. Ни одна мышца не дрогнула, лишь тёмные глаза неотрывно следили за хозяином.

— Бел, иди сюда!

Дэвид повторил команду строже и протянул к псу худую, жилистую руку. Звериные глаза блеснули, чуткий нос задрожал, но пёс остался лежать.

— Белшаззар, kommen Sie hier!

Пёс выпрямился на прямых лапах и положил морду ему на ладонь. Ветер с озера принёс запах тающего снега и набухших почек, взъерошив светлые волосы на лбу Дэвида. Косой луч заходящего солнца ударил в воду и осветил резкие, подвижные черты его лица: сейчас в них читался острый интерес к игре.

— Бел, помнишь этот день?

Пёс напрягся, в глазах мелькнула тревога. Он не помнил, но ждал знакомого слова, подсказки, что от него требуется.

— Ты наверняка слышал, как ночью кричали чибисы, — продолжил Дэвид. — Я ещё обращал твоё внимание, когда первый лазурный дрозд разбудил рассвет. Весь день ты видел, как золотятся ивовые прутья, как сочатся соком клёны, видел весенние приметы на солнечной стороне пригорка.

Пёс не понимал слов, но узнал любимые интонации в мягком голосе хозяина. Хвост застучал по бокам, энергичное одобрение. Дэвид серьёзно кивнул.

— Ага. Значит, понимаешь: день сегодня особенный, а час торжественный. Он определит всю мою дальнейшую жизнь. Пора тебе, как каждый год, решить мою судьбу. Ты уверен, что осознаёшь всю серьёзность, Бел?

Пёс, почуяв в вопросительной интонации своё имя, почувствовал себя в безопасности и снова завилял хвостом.

— Что ж, — Дэвид не отводил взгляда от собачьих глаз, — как будет? Еду в город, в шум и грязь, открываю контору и лезу в эту денежную круговерть?

Каждое слово было псу чуждо. Он затаил дыхание, ожидая знакомого слога. Дэвид выдержал долгую паузу, затем продолжил:

— Или остаюсь дома? Собираю желтокорень, коровяк и женьшень. Не упускаю случая половить чёрного окуня или побродить с ружьём на куропаток и кроликов?

Пёс узнал каждое слово. Ещё до того, как голос хозяина стих, его гладкие бока задрожали, ноздри затрепетали, хвост заработал как хлыст. На паузе он подскочил и ткнулся мордой Дэвиду в лицо. Тот откинулся назад, смеясь глубоким, грудным смехом, затем погладил пса одной рукой, а другой крепче сжал ошейник.

— Молодец, старый Бел! — торжествующе крикнул он. — Шесть лет ты решаешь за меня, и каждый раз в точку! Мы с тобой лесные, Бел. Родились и выросли здесь, как до нас наши отцы. Что нам делать в городе с нашим-то костром, длинной тропой, поисками в земле? Нам, сборщикам трав, что нужны знаменитым химикам? Что нам делать в городе, когда поднимается сок, плещется окунь, а дикие гуси курлычут в ночи? Мы бы этого не вынесли, Бел.

Когда мы сегодня везли тсугу в госпиталь, ты слышал, как тот молодой доктор говорил о своей «крыше»? Так вот, наша крыша там, старик. Только небо и облака над головой, лесной ветер в лицо, дикий аромат в ноздрях, грязь на ногах. Вот наша жизнь. У нас такая кровь, мы так долго живём здесь, что это стало страстью. Если ты когда-нибудь приговоришь нас к жизни в городе, ты погубишь нас обоих. Но ты не станешь, верно? Ты понимаешь, для чего Бог создал нас и что Он создал для нас, правда, Бел?

Он гладил пса по голове, тот дрожал от восторга. Затем голос Дэвида изменился, упав до тона высочайшей серьёзности.

— А как насчёт другого дела, Бел? Ты и это всегда решаешь. Время снова пришло. Тише теперь. Это куда важнее. Просто сгнить в земле, Бел, и вся недолга, это ерунда, и касается это только нас. Но впустить в жизнь горе и жить с ним каждый день, вот что разорвёт душу. Так что осторожнее, Бел. Осторожно.

Голос перешёл на шёпот:

— Как насчёт женитьбы?

Пёс, дрожа от нетерпения угодить и получить ласку, заколебался. Непривычные слова и интонации сбили его с толку.

— Я продолжу, как делал это с тех пор, как мать меня оставила: добываю пропитание, живу в полной свободе? Продолжаю, как раньше, Бел?

Дэвид замолк, с тревогой вглядываясь в звериную морду. Он так долго разговаривал с этим псом, как другие беседуют с собственной душой, и играл в эту игру с таким напряжённым усердием, что считал результат окончательным. Животное замерло, снова потерявшись. Тревожные глаза следили за лицом хозяина, чуткие уши ждали знакомых слов. Прошло много времени, прежде чем Дэвид продолжил, медленно, неуверенно, опасаясь исхода. Он не замечал, что в его голосе достаточно тревоги, чтобы изменить тон.

— Или в этом году я пойду свататься? Напялю неудобное готовое платье из лавки, буду красоваться перед деревенскими и городскими девицами и пытаться уговорить ту, что достанется, скорее всего, не ту, что хотелось бы, выйти за меня, приехать сюда и испортить нам всё удовольствие? Нам нужна баба, которая будет пилить, если нас не будет дома, скулить от одиночества, требовать роскоши, которую мы не можем себе позволить? Ты что, втянешь нас в такую переделку, Бел?

Пёс больше не мог терпеть эту необычную сцену. Приняв вопросительную интонацию за сигнал, а своё имя за подтверждение, он рванулся вперёд, виляя хвостом, и ткнулся носом в лицо Дэвиду. Затем пронёсся через двор и залёг в густых кустах пряных трав. Он чувствовал, как ломит рёбра на одном боку, и завыл из самых глубин собачьего отчаяния.

— Ах ты неблагодарная скотина! — крикнул Дэвид. — Что на тебя нашло? Шесть лет я тебе доверял, и ответ был правильным, каждый раз! Тьфу на тебя! Приговариваешь меня к этим девичьим играм! Да ну тебя! Ты понимаешь, что это значит? Первым делом тебя посадят на цепь, а я буду носиться по округе как жеребец-двухлетка, пытаясь привлечь какую-нибудь девицу. Мне придётся тратить время, нужное для работы, и спускать деньги, которые могли бы лежать под проценты, пока мы спим, чтобы соблазнять её подарками. Придётся перестраивать избу, а шансов десять к одному, что она будет пилить меня, требуя переехать в город, и я буду устраивать ей тут лучший быт, какой смогу. Из всех дурацких, ненадёжных псов, что когда-либо ходили по следам человека, ты просто предел! И ты ни разу раньше меня не подводил! Ах ты, выродок проклятый!

Дэвид перевёл дух. Пёс перешёл на жалкий скулеж. Он рвался вернуться к человеку, который впервые в жизни ударил его, избалованное создание, но не мог понять, за что его пнули и ругают. Поэтому лежал, дрожа от тревоги и страха.

— Воющий, скулящий идиот! — воскликнул Дэвид. — Выбрал такой день, чтобы всё испортить! Воздух, способный опьянить мумию! Корни набухают! Почвы лопаются! Скоро жатва, а ты сбиваешь меня с толку и заставляешь работать вот так, да? Если бы я хоть раз подумал, что ты совсем рехнулся, я бы и не спрашивал. Шесть лет ты решаешь мою судьбу, когда прилетает первый лазурный дрозд, и каждый раз был верен. Если я ещё раз тебе доверюсь! Но дело уже сделано.

Ты забыл, что твоё имя значит «защитник»? Не помнишь, что поэтому ты так назван? Защищай! Я бы доверил тебе свою жизнь, Бел! Ты спас меня, когда указал на гремучую змею в шести дюймах от моих пальцев на грядке сангвинарии. Ты вовремя увидел падающую ветку. Ты всегда знаешь, где зыбучие пески. А сейчас ты защищаешь меня, как грех, да? Привести сюда бабу, чтобы испортить нам обоим жизнь! Только если я себя не помню! Защищай!

Дэвид встал, вошёл в избу и закрыл дверь. Пёс впал в такое глубокое, жалкое уныние, что две большие слезы выдавились из его глаз и покатились по морде. Быть закрытым снаружи было хуже удара. Он даже не стал подниматься с мокрых листьев, устилавших холодную землю. Просто закрыл глаза и уснул.

Дэвид прислонился к двери и провёл пальцами по волосам, про себя проклиная пса. Медленно его взгляд обежал комнату. Сбитая кровать у открытого окна, выходящего на озеро. Небольшой стол с письменными принадлежностями. Грубая полка на стене, заставленная медицинскими справочниками, ботаническими атласами, фармацевтическими энциклопедиями, книгами немногих интересных ему авторов. Голый пол в следах засохшей грязи.

Он прошёл на кухню, растопил плиту, сходил в коптильню и вернулся с куском ветчины и яйцами. Поставил вариться картошку, достал из кладовой хлеб, масло и молоко. Затем положил перед собой небольшую записную книжку и стал изучать дневные сделки.

10 фунтов коры дикой вишни, по 6 центов — 60 центов 5 фунтов коры корня бересклета, по 25 центов — 1,25 доллара 20 фунтов коры гамамелиса, по 5 центов — 1 доллар 5 фунтов корня ириса, по 12 центов — 60 центов 10 фунтов змеиного корня, по 18 центов — 1,80 доллара 10 фунтов кровавого корня, по 12 центов — 1,20 доллара 15 фунтов шандры, по 10 центов — 1,50 доллара

Итого: 7,95 доллара

— Неплохо, — пробормотал он, склонившись над цифрами. — Интересно, кто из соседей по сезону собирает так же хорошо. Держу пари, что никто. Вполне прилично! В некоторые дни не выходит, но зато когда уходит партия семян или требуется женьшень, наличные приходят очень кстати. Я мог бы спустить половину на бабу и всё равно скопить. Но где найти такую, которой хватит половины? Ей нужно всё, и она будет пилить, что мало. Тьфу, собака!

Он сунул книгу в карман, приготовил и съел ужин, щедро насыпал полную тарелку, поставил её на пол под стол и убрал оставшуюся еду.

— Не то чтобы ты заслужил, — сказал он в пустоту. — Это в честь твоего громкого имени и той верности, с которой ты раньше оправдывал его смысл. Если бы ты был псом с большим умом, чем у некоторых людей, я бы не так тяжело принял, что ты меня сейчас подвёл. Можно подумать, животное твоего ума не понимает, что тебе достанется та же доля. Она бы тебе позволила жрать с тарелки на кухне? Да ни в жизнь, Белшаззар! Замороженные объедки под дверь! Она бы разрешила тебе спать в ногах кровати? Ха-ха-ха! Она бы позволила тебе ходить по её полу в грязи? Тебе место в сарае, да ещё и рычать будешь. Если бы я поступил по справедливости, я бы дал тебе порцию и посмотрел, каково тебе. Но это стрелять себе в ногу, как говорится в пословице, потому что что бы она ни сделала с псом, с человеком она поступит ещё хуже. Думаю, не стоит!

Он прошёл в гостиную и остановился перед длинной полкой, где стоял ряд незаконченных подсвечников, вырезанных из дерева. Чёрный и белый орех, красный, белый и золотой дуб, вишня и фигурный клён, все в оригинальных узорах. Некоторые были диковинными, другие неудачными, но большинство получилось на редкость удачным. Он выбрал один из чёрного ореха, вырезанный настолько, что едва угадывался контур. Ствол дерева с корой, раскидистые корни, поросшие папоротником, расширяющиеся к основанию, от которого тянулась лоза. Ближе к вершине был грубый контур крупной ночной моли, ползущей на свет. Дэвид стоял, поворачивая заготовку в руках и держа её на расстоянии для осмотра.

— Я тебя одолею! — торжествующе сказал он. — Линии верные. Всё на своём месте, складно выходит. Если и будет трудность, то с молью, но я справлюсь. Скоро нужно решить, какую использовать: цекропию или полифему. Вообще, на орехе и в лесу, по вечным законам природы, это должна быть лунная моль… но я боюсь длинных хвостов. Они заворачиваются и сворачиваются наполовину, так что, пожалуй, для начала не буду за них браться. Начну с самой простой, а если получится, продублирую узор и попробую лунную. Красавицы!

Дэвид выбрал нож из коробки и начал медленно, осторожно резать дерево. Мысли его работали, и вскоре он посмотрел на пол.

— Ей бы это не понравилось! — решительно сказал он. — Мужчина не может просто сидеть и работать, где ему вздумается, как не может и летать. По крайней мере, я знаю, мать бы никогда этого не потерпела, а она ведь не была пилой. Что это была за мать! Если бы только можно было остановить это одиночество, что заползает внутрь, и ноющую, врождённую тоску по спутнице; если бы только можно было утолить её женщиной, как мать! Как она упивалась солнцем и красотой! Как любила землю и воздух! Как шла прямо к сути лучшей строки в лучшей книге, что я мог принести из библиотеки! Как чиста и верна она была, как непоколебима! Я слышу её сейчас, она последним дыханием берёт с меня обещание. Если бы я мог жениться на девушке, похожей на неё… великий Цезарь! Ты бы увидел, как я покупаю автомобиль, чтобы мчаться к секретарю окружного суда. Разве не здорово? Представь: возвращаешься после долгого, трудного дня, а тебя ждёт горячий ужин и девушка, такой она должна быть! Бел, если бы я думал, что в мире есть женщина, похожая на неё, и у меня был бы хоть призрачный шанс её завоевать, я бы позвал тебя и простил. Но я знаю нынешних девиц. Я встречаю их на дорогах, на улицах, вижу в кафе, магазинах и библиотеке. Даже медсёстры в госпитале, при всей серьёзности их положения, это хихикающая, глупая толпа, и они никогда не знают, что единственное, когда они выглядят и ведут себя пристойно в моих глазах, это когда они замолкают, надевают форму и идут работать. Некоторые из них тогда красивы. Есть одна голубоглазая малышка, но ей только перьев не хватает, чтобы стать диковинной птицей. Тьфу, собака проклятая!

Дэвид взял подсвечник и коробку с ножами, открыл дверь и вернулся на крыльцо. Белшаззар встал, в глазах читалась мольба, и он осторожно сделал несколько шагов вперёд. Хозяин склонился над работой и не обращал на него ни малейшего внимания, поэтому удручённый пёс опустился на землю и неотрывно смотрел на безучастного человека. Резьба по подсвечнику шла своим чередом. Время от времени Дэвид поднимал голову и глубоко вдыхал полной грудью. Иногда на секунду он окидывал взглядом поверхность озера, ища всплеск рыбы или перелётной водной птицы. Снова его взгляд блуждал вверх по крутому холму, увенчанному гигантскими деревьями, чьи набухшие почки он видел и чувствовал их запах. Прямо перед ним лежало низкое болото, через которое извивался маленький ручей, журча и скатываясь с холма, пересекал дорогу ниже по течению и впадал в озеро Потерянных Гагар.

Пока деревья стояли голые, а воздух был чист, он мог видеть шпили Онабаши в пяти милях отсюда, возделанные поля, лесные просторы, длинную чёрную ленту железной дороги и заболоченные низины, постепенно поднимающиеся к вершине холма, увенчанного деревьями. Его петухи бросали воинские вызовы соперникам на соседних фермах. Куры распевали свои весенние песенки. На скотном дворе пронзительно кричали гусаки. Над озером и хижиной, хлопая белоснежными крыльями, кружили его белые голуби в последнем радостном полёте, прежде чем отправиться в голубятню на чердаке конюшни. По мере того как свет тускнел, Дэвид работал медленнее. Часто он прислонялся к косяку и закрывал глаза, чтобы дать им отдых. Иногда он насвистывал обрывки старых песен, на которые его убаюкивала мать, а затем куски опер и популярные мелодии, которые слышал на улицах Онабаши. Пока он работал, солнце село, и над лесом по ту сторону озера появилась половина луны. Сначала она висела серебряной чашей на ветви гигантского дуба; выше она покоилась перевёрнутым серпом на краю облака.

Пёс ждал, пока не смог больше терпеть. Выпрямившись, он сделал несколько бархатных шагов вперёд, издавая слабые, скулящие звуки в горле. Когда Дэвид ни повернул голову, ни бросил на него взгляда, Белшаззар снова опустился на землю, удовлетворённый на данный момент тем, что стал чуть ближе. Через озеро Гагар донеслась дрожащая брачная песнь ночной птицы. Дэвид вспомнил, что в детстве боялся этих звуков, пока мать не объяснила, что их издаёт маленькая бурая сова, зовущая подругу жить в её дупло. Теперь ему скорее нравился этот звук. В нём слышалась искренняя мольба. С одинокой птицей по одну сторону и укоризненными собачьими глазами по другую, Дэвид глуповато ухмыльнулся.

Меж двух огней, думал он. Если этот пёс когда-нибудь поймает мой взгляд, он примчится как вихрь, и я бы не отдал и сотни долларов, чтобы не пнуть его снова. Первый раз в жизни я его ударил, да и то не специально. Так разозлился и расстроился, что нога сама вылетела, прежде чем я сообразил. Вот он лежит полумёртвый, чтобы помириться, но пусть меня накажут, если я его скоро прощу. А тут ещё эта чокнутая совушка орёт, требуя подругу. Если я начну издавать такие звуки, все девицы выстроятся в очередь, чтобы получить мой счастливый дом.

Дэвид рассмеялся. При этом звуке Белшаззар осмелел и продвинулся на пять шагов, прежде чем снова лечь брюхом на землю. Сова продолжала свою песню. Дэвид имитировал крик, и она тут же отозвалась. Он крикнул снова и откинулся назад, ожидая. Звуки стали ближе. Дэвид крикнул ещё раз и вгляделся через озеро, выискивая тень бесшумных крыльев. Луна теперь высоко поднялась над деревьями. Нож упал в коробку, длинные пальцы сомкнулись вокруг палки, голова прислонилась к косяку. Дэвид издал крик со всем своим мастерством, а затем смотрел и ждал. Он так напрягал глаза над резьбой, что они устали, и когда он всматривался в птицу, лунный свет раздражал их. Он касался легко рябящих волн озера линией жёлтого света, которая тянулась прямо через воду от противоположного берега, прямо к галечной отмели внизу, где была купальня. Он создавал путь золота, который колыхался и мерцал, когда вода мягко двигалась, но казался достаточно осязаемым, чтобы напоминать мост, перекинутый через озеро.

— Кажется, по нему можно идти, — пробормотал Дэвид.

Сова крикнула снова, и Дэвид напряжённо смотрел на противоположный берег. Он не видел птицы, но в глубоком лесу, где, как ему казалось, она могла быть, начал различать туманное, движущееся белое мерцание. Удивляясь, он вгляделся внимательнее. Так медленно, что он не мог уловить движения, оно приближалось, увеличиваясь в высоте и принимая форму.

— Неужели день закончится тем, что я увижу призрака? — спросил он себя.

Он смотрел пристально и увидел, что белая фигура действительно двигалась в лесу на противоположном берегу.

— Должно быть, пацаны дурят! — воскликнул Дэвид.

Он замер, затаив дыхание. Потому что белый объект направился прямо к воде и на самом краю без колебаний ступил на золотой мост и легко, свободно двинулся в его сторону. Дэвид ждал. Фигура приближалась, и по мере того как она становилась ближе, он мог видеть, что это очень высокая, невероятно стройная женщина, окутанная мягкими белыми одеждами. Она ступала по тонкой линии золотого моста с непревзойдённой грацией.

Над водой поднялся светящийся туман, и за наступающей фигурой стена света очертила и обрамила её в золотую оправу. По мере того как она приближалась к берегу, сердце Дэвида забилось чаще, и его губы приоткрылись от изумления. Сначала в ней угадывалась тонкая берёзка, потом дикая лилия, и вскоре она оказалась достаточно близко, чтобы доказать, что она молода и очень красива. Тяжёлые косы тёмных волос лежали на её голове короной. Лоб был низким и белым. Глаза широкими, тёмными омутами, округлые щёки слегка розовели, а красные губы улыбались, маня. Шея была длинной, очень белой, а руки, подхватившие пушистую одежду, были розовыми и тонкими. В панике Дэвид увидел, что шлейф одежды касался зыбкой золотой воды, но не намокал; ступни, которые попеременно показывались, когда она шла, не были синими от холода, а тёплыми, с розовым отливом.

Она шла прямо к нему, чудесная, манящая, прекраснее любой женщины, которую когда-либо видел Дэвид. Тут же плотины двадцати шести лет сдержанности прорвало в груди мужчины, и всё его существо рванулось к ней в едином порыве. Она шла, и теперь её нежные ступни были на белом гравии. Когда он мог ясно видеть, она была ещё красивее, чем казалась на расстоянии. Он разомкнул губы, но звук не вышел. Он отчаянно пытался встать, но ноги не держали его веса. Беспомощный, он осел на косяк. Девушка подошла к его ногам, наклонилась, положила руку на каждое его плечо и улыбнулась в его глаза. К нему донёсся цветочный аромат её тела и одежды, даже её волос. Он отчаянно пытался заговорить с ней, пока она наклонялась всё ближе, ближе, и мягко, но твёрдо прижала свои сладкие, живые губы к его губам в неторопливом поцелуе.

Дэвид был на ногах. Белшаззар вжался в тень.

— Вернись! — крикнул мужчина. — Вернись! Ради всего святого, где ты?!

Он побежал, спотыкаясь, к озеру. Золотой мост был там, маленькая сова кричала одиноко; и видел ли он, или ему только приснилось, что увидел туман белого, исчезающий в противоположном лесу?

Его дыхание вырывалось между сухих губ. Он обошёл вокруг хижины, жадно ища, но не мог ничего найти, ничего услышать, кроме пса у его пяток. Он поспешил к крыльцу и встал, глядя на расплавленную лунную тропу. Минуту его бил озноб, в следующую его окутало жаркое сияние. Медленно он поднял руку и коснулся губ. Затем он отвёл глаза от воды и обвёл небо пронзительным взглядом.

— Господи Боже мой, — благоговейно произнёс Дэвид. — Неужели она будет такой?

ГЛАВА II

СИЛА СНОВИДЕНИЯ

Убедившись, что видение растаяло, Дэвид собрал ножи и подсвечник и вошёл в избу. Поставил вещи на полку, отошёл, но тут же вернулся, закрыл коробку и аккуратно убрал инструменты. Привёл комнату в порядок, тщательно подмёл пол. Убрав метлу, он на мгновение замер у двери, потом тихо свистнул.

Белшаззар бросился к нему. Дэвид пододвинул тарелку голодному псу, и тот жадно приник к еде. Хозяин вернулся в горницу и притворил дверь.

Долго стоял перед книжной полкой, пока не выбрал том «Лекарственные растения» и не углубился в чтение. Когда ужин был окончен, Белшаззар заскрёбся и завыл у порога. Дэвид несколько раз поднимал голову, смотрел в ту сторону, но возвращался к книге. Уставший и сонный, он наконец поставил том на место, достал из шкафчика пару банных полотенец и перекинул их через стул. Разделся, распахнул дверь и побежал к озеру. С шумным всплеском нырнул и несколько минут энергично плавал, тело розовело от холодной воды. Всё время поглядывал на золотой мост к луне; выйдя на берег, постоял, капая на гальку: никакая женщина из снов не переходила эту дрожащую водную тропу. Растёрся до жара, откинул одеяло и лёг. Дверь и окно остались распахнутыми. Прежде чем улечься, он подошёл к кухне и чуть приподнял защёлку.

Стоило натянуть покрывало, как собачий нос уже продирался в щель. Вскоре пёс тихо вошёл в комнату. Дэвид лежал лицом к озеру. Белшаззар принюхался к плечу, но хозяин не шевелился. Цокнули когти по полу, пёс обошёл кровать и остановился у привычного места. Поставил одну лапу на постель. Тишина. Поднял вторую. Потом втянул задние лапы и улёгся так же, как на гравии у крыльца.

Дэвид смотрел на яркий лунный мост. Свет лился в окно, заливая комнату. Грубые черты загорелого лица смягчились; в лунном сиянии он казался молодым. Стройное тело вытянулось во весь рост, волосы почти белели. Сначала в глазах мелькнуло презрение, но постепенно оно исчезало, губы принимали выражение детской просьбы, взгляд наполнялся мольбой. Несколько раз он подносил руку к губам, касаясь их, словно поцелуй оставил след. Веки сомкнулись. Едва он провалился в сон, холодный нос коснулся протянутой руки. Дэвид машинально поднял её и положил на голову пса.

— Прости меня, Бел, — пробормотал он. — Никогда так не делал. Не хотел обидеть. Просто нога сама вылетела раньше, чем сообразил.

Они уснули. Чёткие черты мужественного лица расслабились, и он спал с лёгкой улыбкой. Глубокой ночью почувствовал холод и потянул одеяло, чтобы укрыть и счастливого Белшаззара.

Золотой сон больше не повторился. В этом не было нужды, он уже сделал своё дело. Наутро Дэвид проснулся другим человеком. Лицо помолодело, глаза горели. Он принялся за работу с нетерпеливым порывом, насвистывая и напевая; находил время играть с Белшаззаром и разговаривать с ним, пёс чуть не отвихнул хвост от восторга. Позавтракали вместе и особенно тщательно прибрались.

— Понимаешь, — объяснял Дэвид псу, — теперь нам надо держаться аккуратнее. Может, судьба и вправду существует. Возможно, ты ответил правильно. Где-то есть девушка и для меня. Не жду этого, но шанс есть: она найдёт нас раньше, чем мы её. Так или иначе, надо работать и быть готовыми. Весь старый запас в кладовой уйдёт, как только сможем его вывезти. Новая изба встанет, как только сумеем её построить. И подвал нужен, и печь. Девушки из снов не мёрзнут, но если такая живая девушка есть и идёт к нам или ждёт, пока мы придём за ней, дом должен быть уютным. И ванная тоже. Она ведь не будет купаться в озере, как мы. А пока новую хату не построим, старую держим в чистоте, вдруг она заявится. Может, гостит у соседей, может, приедет с кем-то из города, а может, я встречу её на улице, в библиотеке или в лавке. Ради всего святого, помоги мне высматривать её, Бел! Полцарства тебе, если укажешь!

Он говорил и работал. Привёл комнаты в порядок, убрал остатки завтрака и направился к конюшне. Но передумал, вернулся и долго смотрел в кухонное зеркало. Один раз дошёл до двери, потом замешкался, достал бритву, аккуратно побрился и основательно умылся. Стянул рубашку у горла, порывшись в вещах, нашёл старый красный галстук и повязал его на шею. Это так изменило его обычный вид, что он почувствовал себя нарядно одетым и весело насвистывал дорогой к сараю. Там он доверился старой серой кобыле, пока чистил её и запрягал в тележку.

— Почти не узнаёшь меня, да, Бетси? — спросил он. — Вот что: наш друг Бел решил, что в этом году мне свататься. Представляешь? Сначала я взбесился, но после сна мысль понравилась. Может, нам и правда слишком одиноко. Может, нужная женщина совсем изменит жизнь. Прошлой ночью я её видел, Бетси, но даже тебе не скажу ни слова. Красивее и милее девушки на свете нет. Сегодня будем высматривать её, и каждый раз, когда выезжаем, пока не найдём, хоть сто лет искать. А когда найдём, Бетси, смотри на нас хорошенько, увидишь, как ухаживают от всего сердца, даже без опыта.

От новых чувств язык у него работал быстрее рук.

— Признаюсь тебе, старая верная, — сказал он, — сегодня утром я влюблён. По уши, Бетси, впервые в жизни. Если кто-то глупее меня сегодня, я бы обрадовался узнать. Веду себя как болван, понимаю это, но хочется, чтобы ты почувствовала, каково мне. Я словно исток Ниагары! Могу сорвать звёзды и расставить их по-новому! Хвост комете выкрутить! Вертеть землю на ладони, опрокидывать горы! Я живой человек, Бетси. Жизнь началась. Так что не шали, а то голову оторву. Если увидишь самую высокую девушку из всех, с тёмной диадемой волос, большими чёрными глазами и таким прекрасным лицом, что слепит, знай, это Она. Ты сразу встанешь, как скала, и не двинешься, пока я тоже не увижу. Хотя разве я не почувствую за милю, что она идёт? Есть ещё кое-что, но это моё тайное, слишком дорогое, чтобы рассказывать, даже лучшим друзьям. Бел, веди Бетси к кладовой.

Дэвид бросил поводья псу и пошёл по дороге к низкому строению на берегу озера. Один его конец занимала сушилка, которую он построил сам. Здесь, с помощью системы горячих труб, он сушил кору, корни, семена и листья для крупных фармацевтических фирм. Его метод позволял сохранить сырьё ярким и тяжёлым, чего не случается при сушке на солнце или в тени. Благодаря этому клиенты охотно платили сверх каталога. Он жил один и никому не рассказывал о работе, так что соседи-земледельцы и не подозревали, насколько велика его «жатва».

Идея была его собственной. Он родился в той самой избе, где жил сейчас. Отец и дед занимались охотой и торговлей мехом, весной и осенью собирали немного лекарственных семян и коры. Мать была совсем иной. Полюбила живописного молодого охотника и пошла за ним на участок, занятый его отцом. Жизнь оказалась далека от девичьих грёз, но она была из тех женщин, что молча страдают и никогда не каются в выборе, сколь бы жесток он ни был. Единственной радостью стал сын. Для него она трудилась без устали, а когда он подрос, отправила учиться в город и сама осваивала уроки, которые он приносил домой.

Используя знания мужа и правительственные брошюры, каждую свободную минуту она ходила с сыном по лесу, собирая травы и корни, чтобы оплатить учёбу и одежду. Так он закончил школу, а затем продолжил учиться самостоятельно. Из книг и справочников выучил все лекарственные растения своего края и много лет бродил в поисках по лесам. После смерти отца расходы выросли, и юноша понял: нужно зарабатывать больше. Мать в ужасе воспротивилась его отъезду в город, и тогда он придумал пересаживать всё собранное на свой участок. К двадцати годам дело пошло хорошо, но в тот год он потерял мать.

С тех пор он неуклонно расширял коллекцию: переносил деревья, кусты, лианы и травы с диких мест на свою землю. Шесть лет возделывал грядки и прочёсывал леса вдоль рек, государственные угодья, огромное болото Лимберлост в поисках коры и корней. Иногда совершал дальние поездки за редкими растениями, которые владельцы лесов не удосуживались собирать. Теперь на берегах озера Гагар, в болоте и лесу на холме цвели большие плантации трав, давно исчезнувших в округе. Никто, кроме самого Дэвида, не знал, сколько стоил этот труд. Когда соседи поддразнивали его за лень, мол, не хочет ни пахать, ни сеять, только «смотрит в книжки», и насмешливо называли «Жнецом лесов» или «Медиком», Дэвид Лэнгстон лишь улыбался и шёл своей дорогой.

Как одинок он был после смерти матери, он не осознавал до того утра, когда новая мысль по-настоящему завладела им. Из кладовой он навалил в телегу мешки с семенами, сушёными листьями, корой и корнями, оставив хороший запас каждого вида, он гордился тем, что всегда выполняет заказы. Груз в этот раз был гораздо больше обычного. Спускаясь с холма и проезжая мимо избы, он оглядел место.

— Дренаж идеальный, — сказал он Белшаззару, сидевшему рядом. — И расположение отличное. Летом прохлада с озера, зимой тепло со склона. Вид на долину лучше не бывает. Выкорчую кустарник перед домом, сдвину подъездную дорожку и построю пару двухэтажных комнат с подвалом, а спереди ванную, которую потом можно приспособить под столовую. Углубим Ручей-Певун, воткнём в болото луковиц, посеем цветов, посадим живую изгородь вдоль дороги. Сделаю здесь дикий сад, и за один сезон всё преобразится. Отправим этот груз, а вечером выберу и срублю деревья. Как только земля оттает, начнём копать фундамент. Соседи помогут поднять срубы, а дальше я сам управлюсь. Есть высушенные кленовые, вишнёвые и ореховые брёвна, выйдет прекрасная мебель. Маклин мне предлагал хорошие деньги, но я сумею использовать дерево не хуже него. Сейчас всё делают просто, думаю, смогу сам смастерить столы и диваны. В библиотеке есть журналы с планами. Чувствую в себе силы всё сделать за несколько дней и сгораю от нетерпения начать. Но не знаю, с чего взяться. Хочется сразу пятьдесят дел. Сначала валить и сушить деревья, потом ставить стены, так, наверное. Что скажешь, старый ненадёжный?

Белшаззару мир сегодня казался особенно прекрасен. Он вдыхал холодный, ароматный воздух и, склонив голову, следил за птицами. Усталая стая уток опустилась на озеро Гагар отдохнуть, здесь их никто не тревожил, везде висели таблички: «Охота запрещена». У озера, в долине, у железной дороги пёс весь дрожал от возбуждения: то и дело чуял дичь. Но, приближаясь к городу, затих и стал внимательно оглядываться.

— Помни, Бел, — сказал Дэвид, когда они достигли окраины, — укажи мне самую высокую девушку с тяжёлой косой тёмных волос, блестящими чёрными глазами и алыми губами, слаще цветков дикой яблони. Не дай ей пройти мимо! Рай начнётся в Лекарственном лесу, когда мы найдём её и покажем, что именно там её дом.

«Когда найдём её», мягко и торжествующе повторял он про себя, бросая быстрый взгляд на каждую встречную женщину. Светловолосые и невысокие получали лишь мимолётное внимание; зато каждую высокую брюнетку с тёмными глазами он рассматривал особенно пристально.

Подъехал к экспедиторской конторе, сдал посылки, а затем направился в больницу. В коридоре его встретила голубоглазая медсестра и весело крикнула:

— Доброе утро, Медик!

— У-у! Буду скальпировать бледнолицых! — пригрозил Дэвид, но девушка не испугалась и смеялась прямо перед ним. Она могла бы просто пройти мимо, не было в ней ничего от той, кого он искал. Он лишь коснулся широкополой шляпы и прошёл в кабинет главного хирурга.

Стройный седой мужчина с серыми глазами оторвался от стола, тепло улыбнулся и протянул руку.

— А, добрый день, Дэвид! — воскликнул он. — Ты приносишь самое дыхание весны. Уже занялся клёнами?

— Завтра начну, — ответил Дэвид. — Хочу сбыть весь старый запас. Потом пойдёт кленовый сок, за ним сассафрас и весенние корни, и тогда начнётся настоящая жатва. Вся земля кишит жизнью. Будет богатый год. Решил расширить постройки.

— Кладовая мала?

— Всё! — сказал Дэвид. — Везде тесно.

Проницательные серые глаза впились в него.

— Хо-хо! — рассмеялся доктор. — «Везде тесно». Раньше не слышал, чтобы тебе было тесно. Когда ты её встретил?

— Прошлой ночью, — ответил Дэвид. — Её дом уже строится. По дороге сюда выбрал семь деревьев, сегодня же их срублю.

Тон был настолько непринуждённым, что доктор расслабился.

— Я пробую твой нервный состав, — сказал он.

Дэвид сразу оживился.

— Как действует?

— Отлично! Был случай точь-в-точь по твоему описанию. Школьница свалилась с нервов, хотела быть первой в классе, в обществе, у родителей… Полный упадок сил! Самое чистое нервное истощение, какое я видел у пятидесятилетнего. Начал с малых доз, и добился, что она наконец отдыхает. Состав сделал ровно то, что ты обещал, Дэвид.

— Здорово! — воскликнул Дэвид. — Надеялся, что сработает. Спасибо за проверку. Теперь с уверенностью пойду к химикам. Есть ещё пара составов, попробуй, когда будут подходящие случаи.

— Ты осторожен для молодого человека, сынок!

— Лес этому учит. Там не только чудеса находишь, но и самые важные уроки рано и в одиночестве въедаются в тебя: смелость, осторожность, терпение.

— Обычно на этих камнях люди и разбиваются. Думаешь, ты их преодолеешь, Дэвид?

Дэвид рассмеялся.

— Кроме одного обещания, которое мать вбила мне в кровь и кости, боюсь сказать, что боюсь чего-то. Разве часто видишь, как я бросаюсь очертя голову? А насчёт терпения! Десять лет назад я начал переносить все лекарственные растения на свой участок. Засеял акры женьшенем, зная, что семь лет его надо беречь. Если бы соседи поняли, что я делаю, как думаешь, что бы сказали? «Чудак» и «лентяй» показались бы им слишком мягкими словами. «Сумасшедший», вот точнее. Потому что я не рублю деревья, а лес скрывает мою работу, считается, что я целыми днями читаю книжки на солнце. Иногда так и есть. Но дело в том, что этой осенью, когда соберу женьшень, заработаю больше, чем мой злейший недоброжелатель видел зараз в жизни. Готов поспорить, мой банковский счёт теперь не так уж плох. Да, признаю: я довольно осторожен, образец терпения, и смелость меня ещё не подводила. Но постучу по дереву, такое хвастовство обычно предвещает встречу с бедой.

— Дэвид, ты человек по моему сердцу, — сказал доктор. — Люблю тебя больше всех друзей и не хочу, чтобы хоть волос на твоей голове изменился. А теперь мне пора на операцию. Оставайся, если что-то интересует, но не обращай внимания на ту хихикающую медсестрёнку в коридоре. Она не твоего уровня.

— Не надо! — сказал Дэвид. — С тех пор как мы виделись, я усвоил один урок, док. У меня нет стандарта. В мире есть только одна женщина для меня, и когда я её найду, узнаю. Буду счастлив даже одним взглядом. Что до стандартов, приму её такой, какая есть.

— Дэвид! Я думал, твои слова о расширении, чепуха или относятся к кладовым.

— Иди на операцию!

— Дэвид, если оставишь меня в неизвестности, могу прооперировать не того. Что случилось?

— Ничего! Совсем ничего!

— Это не похоже на тебя, увиливать.

— Честное слово! Просто увидел видение и приснился сон.

— Ты?! Заядлый материалист! Увидел видение! Худшее, что может случиться! Когда человек здравого смысла начинает видеть сны, пора бить тревогу! Что ты увидел?

— Ты — женщина! — рассмеялся Дэвид. — Говоришь о любопытстве! Мне бы надо быть поэтом, чтобы описать видение, а сон строго личный. Не рассказал бы ни за какие деньги. Иди на операцию.

Доктор остановился в дверях.

— Не обманешь меня, — сказал он. — Я тебя диагностирую безошибочно. Ты и так поэт, но видение святое. А когда мужчина молчит, это всегда женщина. Теперь я знаю всё, что могу знать, потому что знаю тебя, Дэвид. Человек с болтливым языком тащит знакомых женщин в грязь, в которую сам увязает. Но ты не смог бы рассказать даже о женщине из сна. Заходи скорее! Ты мой эликсир жизни, парень! Пожелай мне успеха, сейчас сложная операция.

— Желаю! — горячо воскликнул Дэвид. — Но ты не можешь проиграть. Ты никогда не проигрывал! До свидания!

Он пошёл по улице свободной, размашистой походкой, с высоко поднятой головой и лицом, разрумяненным от свежего воздуха. Мужчины завидовали его здоровому виду, женщины смотрели дважды, всегда дважды, а иногда и чаще.

Оставив в банке небольшую пачку денег, он направился в библиотеку. Библиотекарша с радушной улыбкой поспешила к нему.

— Что желаете сегодня утром, мистер Лэнгстон?

— Сегодня не толстые книги, — рассмеялся Дэвид. — Времени мало. Пролистаю журналы.

Выбрав несколько с тумбы, он устроился в углу и два часа был погружён в чтение. Достал конверт, чертил линии, изучал планировку комнат, конструкции мебели, всё интересное записывал. Эти страницы были раскрыты широко и сами распадались на разделы с планами домов. Он выбирал не для себя, впервые в жизни он искал убежище для другого существа, и эта мысль придавала каждому чертежу особый, трепетный смысл.

По улице шёл неспешно. Перед каждой мебельной лавкой останавливался и изучал образцы в витринах. Затем отвязал Бетси и поехал на лесопилку, где договорился распилить свежесрубленные чёрные орехи и фигурный клён и отправить на сушку.

Обратно в Лекарственный лес ехал, насвистывая и разговаривая с Белшаззаром. Быстро пообедал и в три часа был уже в лесу, метил и валил стройные дубы и ясени нужного размера.

ГЛАВА III

ЖАТВА В ЛЕСУ

Весной лес особенно хорош. Земля ещё скована льдом, снег порой кружит в воздухе, но весна уже дышит теплом, и природа откликается. Припеки, откосы и поляны оголяются, а в тенистых низинах и укромных уголках ещё белеет снег. Воздух пахнет талой водой. В деревьях и кустах поднимается сок, набухают почки, и от них идёт тонкий, сладковатый запах. Глубокий слой опавшей листвы укрывает промёрзшую землю; когда солнце бьёт в неё, поднимается пар, не похожий ни на что другое. От прогретых участков тянет своим, особым духом. Лишайники играют самыми яркими красками, грубые мхи пробиваются из-под снега буйной порослью, добавляя в воздух новые ноты. Этот весенний хмель во все времена кружил голову людям, да и звери с птицами всем своим поведением доказывают: над ними он тоже имеет власть.

Вороны каркают на верхушках деревьев, утверждая своё превосходство. Желна мелькает жёлто-чёрными крыльями и красным хохолком среди веток, выискивая место для гнезда. Поползни головой вниз снуют по шершавым стволам, высматривая личинок и первых проснувшихся насекомых. Галдят синицы; звонкая трель кардинала звучит как никогда радостно, а певчие воробьи свистят в каждом придорожном кусте и на каждом столбе забора. Еноты и опоссумы шевелятся в своих норах, ондатры и сурки выверяют погоду, а белки носятся по ветвям и перелетают с дерева на дерево, словно крылатые.

Любой из них знал границы владений Жнеца лучше землемера. Они чуяли, где грохот ружей и щелчок капкана сулят беду. Но ещё лучше они знали, где на земле рассыпаны колотые орехи, горсти пшеницы, овса и крошки, а на кустах висят кости с салом. Здесь же, на высоком шесте, крепко привязан последний сноп с небольшого пшеничного поля у подножия холма, чтобы зерно было доступно всем пернатым гостям.

Когда Жнец запряг Бетси, погрузил в телегу водосточные трубочки и вёдра для сока и отправился в лес собирать дары, которые набухшие клёны щедро роняли на землю, почти всё его семейство вышло провожать его. Они знали, кто каждый день проходит среди них и кормит, и потому не боялись.

После долгой, холодной зимы, когда проще было подобрать рассыпанное, чем искать, они так сдружились с человеком, псом и серой лошадью, что наскоро хватали еду у сарая, а потом бежали за ним через весь лес. Жнец всегда носил одежду с большими карманами: живые существа, стекающиеся к нему в надежде на подачку, составляли ему отличную компанию. Аякс, переливающийся всеми цветами радуги, грелся на коньке старого бревенчатого сарая, чистил перья, распускал хвост и издавал павлиний крик вызова, то ли разминая голос, то ли выплёскивая эмоции. Но в час кормления он спускался в загон, выхватывал корм из-под самых крупных индюков и гусаков и безраздельно царствовал над утками, цесарками и курами. Потом он следовал за людьми к сараю и пытался напугать ворон, соек и кротких белых голубей под стрехой.

Жнец брёл по глубоким листьям и снегу, устилавшим дорогу так, что различить её мог бы только лесник. Через плечо он перекинул кирку, в телеге лежали секатор и топор. Сзади шла Бетси, везя вёдра для сока и большие котлы для выпаривания. По лесу рыскал Белшаззар, самый неугомонный пёс на свете. Во время сокодвижения он всегда сходил с ума. Тут не было той монотонности, что при охоте с ловушками на пушного зверя вокруг озера. Это был первый полноценный день в лесу в новом сезоне. Он бегал где хотел, а когда ему становилось одиноко, приходил за лаской или просто за тем, чтобы хозяин посмотрел на него с доверием.

В лагере человек распряг Бетси, привязал её к телеге и несколько часов развешивал вёдра. Потом повесил котлы и нарубил дров. В полдень он вернулся в избу пообедать, а обратно привёз полную телегу пустых банок из-под сиропа и бочек для сбора сока. Пока вёдра наполнялись под капающими деревьями, он копал корни в зарослях сассафраса, чтобы выполнить заказы и удовлетворить спрос Онабаши на чай. Несколько раз он останавливался, чтобы срубить особенно хорошее дерево.

— Ну что ж, дружище, на дом древесины мне взять всё-таки придётся, — извинился он перед первым же деревом. — Птицы строят гнёзда из того, что находят здесь; значит, и я имею на это право. Я здесь родился и вырос, всегда вас любил; конечно, мне не из чего больше строить свой дом.

Он взмахнул топором, полетели щепки. Он работал с прямым, не до конца выросшим дубом. Через некоторое время остановился передохнуть и задумчиво посмотрел на свою работу.

— Интересно, где она сегодня, — сказал он. — Что подумает о бревенчатой хижине в лесу? Может, выросла в городе и боится чащи. Может, ей не понравятся дома из брёвен. Или сам Лесной Знахарь покажется ей слишком грубым. Вдруг она считает, что работать руками на свежем воздухе, это вульгарно? Хотя я бы поспорил: тут нужен и немалый ум. Надо всё это продумать. Но есть один козырь: ей следовало решить эти вопросы до того, как она стала мне такой уж знакомой. У меня, по крайней мере, есть фундамент, так что я продолжу рубить дрова, а остальное её забота, когда я её найду. Когда найду, — медленно повторил Жнец. — Но я не собираюсь искать её слишком скоро, копаясь в этих лесах. Мне надо быть там, где люди, и искать её прямо сейчас.

Он рубил методично, пока дерево с грохотом не рухнуло. Заметив, что ведро быстро наполняется, воткнул топор в древесину и пошёл собирать сок. Обойдя все деревья, поехал к лагерю, наполнил котлы и разжёг огонь. Пока пламя разгоралось, скоблил корни сассафраса, нарезал побеги ольхи, пряного кустарника и белой ивы, связывая их в большие пучки, чтобы ночью снять кору и высушить в сушилке.

Вечером он пошёл домой покормить птицу, подбросить дров в вечно горящую топку двигателя и прогреть избу, чтобы еда не замёрзла. Взяв клеёнку и одеяла, вернулся в лагерь и всю ночь следил за вёдрами и кипящим соком, а в перерывах работал или дремал у огня. К концу варки, когда сок густел, за ним нужно было следить особенно тщательно, чтобы не пригорел. Но когда котлы только наполнили, Жнец садился рядом и аккуратно щепал нежные ивовые прутья, снимая кору, которую потом разложат на поддонах.

— Хорошее тонизирующее средство, — размышлял он за работой. — Пойдёшь в лекарство от ревматизма. Если у неё когда-нибудь заболят суставы, мы дадим ей тебя, и она снова поправится. Странно, что я готовлю лечебную кору у костра в сахарном лагере, но сено надо косить не тогда, когда солнце светит, а когда кора отходит, пока сок поднимается. Любопытно, кто будет это использовать. Зависит от того, кому продам. В любом случае, надеюсь, это снимет боль с какого-нибудь бедняги. Цены сейчас такие низкие, что собирать не стоит, если только не убивать время в ожидании чего-то другого. Никогда не получал больше семи центов за фунт лучшего, что у меня было, а чтобы набрать фунт этих сухих палочек, нужно их ой как много. Это всё, что ты есть, примерно на двадцать пять центов. Но даже это лучше, чем сидеть без дела, пока я жду, а кому-то надо поставлять врачам салицин и танин, так что, если я это делаю, другим можно не утруждаться.

Он встал, подлил сока в котлы по мере выкипания и подбросил дров. Откусив прутик, принялся за пряный кустарник. Сидя на поленнице и склонившись над работой, он представлял собой привлекательную картину. Лицо сияло здоровьем и было озарено радостным ожиданием. Расщепляя нежную кору и вынимая сердцевину, он неспешно озвучивал свои мысли:

— За тебя я получу ещё меньше, но люблю твой аромат и вкус. Ты чистишься не так легко, как ива, но мне приятнее возиться с тобой, потому что ты вылечишь какого-нибудь хворого ребёночка или охладишь чью-то лихорадочную кровь. Если у неё когда-нибудь будет жар, надеюсь, она примет лекарство из моей коры, потому что оно будет крепким и чистым. Меня прямо-таки тянет нанять кого-нибудь для сбора трав и ухода за растениями, а самому проводить время в маленькой лаборатории, составляя разные смеси. Не пойму, что может быть важнее для человека, чем соединять чистые, незагрязнённые корни и кору в лекарства, которые сбивают жар, останавливают озноб и очищают дурную кровь. Врачи, может, и хороши, но что они будут делать, если мы, люди, стоящие за аптечными прилавками, не будем поставлять им чистое сырьё? Ответь мне на это, мистер Дятел. Док говорит, что я пока преуспел. Не могу придумать ничего на свете, чем бы я хотел заниматься больше, и денег в этом куры не клюют. Мог бы слишком быстро разбогатеть, так что стало бы некомфортно. Ни за какие коврижки я не стал бы настолько богат, чтобы жить не так, как живу сейчас. А вот что касается её, кто знает. Красивые женщины обычно хотят красивую одежду и кучу вещей, которые стоят бешеных денег. Может, мне пригодится всё, что смогу заработать, ради неё. Никогда не знаешь наверняка.

Он поднялся, чтобы помешать сок и долить его из бочек в котлы, прежде чем начать чистить ольху.

— Ладно, буду дальше жевать пряный кустарник, пока работаю, — пробормотал он. — Ты слишком вяжущий для моего вкуса, и за тебя дают на цент меньше за фунт. Зато ты плотнее и сохнешь тяжелее, и тебя полно вокруг озера и в болотистых местах, так что я возьму объёмом, раз уж цена низкая. Если почищу тебя, пока жду сок, в накладе не останусь. Разложу на сушку за пару секунд, и дело в шляпе. Вой хоть до упаду, Бел, мне плевать, что ты там нашёл. Я бы сегодня ничего не застрелил, разве что в шкафу пусто и я умираю с голоду. В таком случае, думаю, человек на первом месте, и я бы убил белку или перепёлку в сезон, но пусть меня накажут, если бы я стал косить целую стаю или делал бы это часто. Овощи и хлеб всё равно лучше. Ты чистишься даже легче ивы. Какие славные свистульки делал отец!

Тут было пряности на двадцать центов, а я легко доведу до доллара. За ближайшие две недели соберу сто галлонов сиропа, и он принесёт полтора доллара за галлон, если варить и фильтровать его аккуратно и гарантировать, что там нет коры гикори и коричневого сахара. И не будет! Только чистый продукт или ничего. В Лекарственном Лесу слово «чистый» закон, что для сиропа, что для лекарств. Между делом срублю каждое дерево, которое нужно для новой хижины, и в среднем заработаю доллар в день на пряном кустарнике, ольхе и иве, и вдвое больше на сассафрасе для рынков Онабаши; не говоря о том, сколько смогу высушить в этом году. Кроме весеннего чая, его, кажется, используют для всего. У меня его никогда не хватало. Он идёт в половину тоников, болеутоляющих и стимуляторов; а ещё в мыло и конфеты. Вижу, что разбогатею, сам того не желая, и ещё вижу, что урожай сгниёт, прежде чем я его соберу, если не потороплюсь и не удвою, а то и утрою усилия. Где будет стоять хижина… ну, она должна быть, если всё остальное идёт по плану.

Корни подождут, выкопаю в следующем году, будут куски побольше. Я ничего не потеряю, а если она придёт до того, как я буду готов отправиться на её поиски, что ж, у меня будет готов дом для неё. Скоро ли ты начнёшь строить своё гнездо, старый светлячок? — спросил он у пылающего кардинала, качающегося на ветке.

Он встал, чтобы снова обойти вёдра, потом вернулся к чистке коры, и так шло время. За следующие десять дней он собрал и выварил столько сока, что получилось больше сиропа, чем он ожидал. Его самые ранние весенние запасы лекарственных прутиков, очищенных и высушенных в трубочки, были собраны и разложены на поддонах; он выкопал несколько телег сассафраса и срубил все крепкие, прямые дубы, которые требовались для стен. Отборную древесину, которую выдерживал для подсвечников, отвёз на лесопилку, чтобы её распилили как надо, его так и подмывало попробовать сделать столы и стулья. Он был уверен, что сможет смастерить мебель, которая будет выглядеть не хуже тех изделий в стиле миссионер, что видел в витринах городских магазинов. Для него стулья и столы, сделанные из деревьев, которые росли на земле, принадлежавшей его предкам уже три поколения, деревьев, среди которых он рос, играл и работал, деревьев, которые были ему такими друзьями, что он тщательно объяснял им ситуацию, прежде чем взяться за топор или пилу, деревьев, которые он сам срубил, высушил и вырезал по собственным эскизам, были куда более ценным убранством для его дома, чем всё, что можно купить в городе.

Ездя туда-сюда, он не переставая высматривал её. Работал так отчаянно, планировал наперёд, удваивал и утраивал задачи, стараясь сделать всё, что требовала его профессия в этот сезон, и одновременно подготовить лесоматериал и планы для новой хижины, а ещё начать пару подсвечников дивного узора для неё, так что ночь стала одним долгим, непрерывным сном до предела уставшего человека, а день восхитительной мечтой.

Он кормил кур, чтобы несли яйца для неё. Собирал кору и промывал корни на плоту в озере ради неё. Выкорчевал кусты пряного кустарника перед дверью и перенёс их в лес, чтобы освободить место для лужайки, ради неё. Его глаза были широко открыты для каждого сплетённого кокона и висящей куколки крупных ночных бабочек, что плодились вокруг него, ради неё. Каждую ночь, уходя из леса, он прятал в шляпу от одного до дюжины коконов, которые с поразительной лёгкостью находил, пока деревья стояли голые. Раскладывая их в прохладном, сухом месте, разговаривал с ними.

— Конечно, я знаю, что вы ценные, и есть коллекционеры, которые хорошо за вас заплатят, но нет. Вы самое красивое, что создал Бог, из всего, что я видел, и те из вас, кто живёт у меня, не имеют цены на своих крыльях. Здесь вам куда безопаснее, чем среди лесных ворон и соек. Я собираю вас, чтобы защитить и показать ей. Если не найду её к июню, можете лететь на все четыре стороны. Всё, что мне нужно, это взять с кого-то из вас лучший узор для подсвечников. Подсвечник должен быть сделан из дерева. Его нужно вырезать вручную, и из всех украшений на земле моль, летящая на ночной свет, подходит больше всего. Совы не так плохи. Они ночные и тоже летят на свет, но они такие старые. Никто из моих знакомых не использовал мотыльков. Они упустили лучшее, когда обошли их вниманием. Я сделаю для неё подсвечники по оригинальному эскизу; обовью их лозами паслёна, с цветами и ягодами, на один посажу лунную моль с длинными хвостиками, а что будет самым красивым для другого? Хорошо подумаю, прежде чем решить. Может, она придёт, как раз когда я возьмусь за резьбу, и скажет, что ей нравится. Это будет на милю лучше моего вкуса или угадывания.

Он аккуратно разложил ветки с коконами в большом ящике, затянутом сеткой, чтобы защитить их от грызущих мышей и более наглых атак бурундуков, которые прятали орехи на его чердаке и хозяйничали там так, что их возня порой будила его по ночам.

Каждую поездку в город он заезжал в библиотеку, чтобы изучить планы зданий и мебели и сделать заметки. Дуб, который он привёз, обтёсывал сосед, знающий толк в этом деле, и каждая телега, увозящая бревно в город на распил, привозила обратно пиломатериалы для боковых стен, балок и стропил. Ночь за ночью он засиживался допоздна, склонившись над планами новых комнат, прежде всего её спальни. С карандашом наготове колебался, куда определить шкаф и вход в её ванную. Прикидывал, какой ширины делать её кровать и где она должна стоять. Вспоминая её туалетный столик, рассчитывал расположение окон и место для комода. Словом, не было ничего, чем бы не занялся деятельный ум Жнеца в те дни, чтобы сделать дом уютным для женщины. Каждая мысль рождалась из импульсов, выношенных в его жизни в лесу, и каждая исполнялась с огромной нежностью.

Однажды ночью, в два часа, его разбудил чибис, круживший над озером. В этот день он планировал закрыть сахарный лагерь на сезон, но, услышав крик любимой птицы, подумал, не пора ли разметить фундамент и начать копать. В земле ещё был лёд, но склон быстро оттаивал, и, хотя позже работать было бы легче, Жнец так горел желанием возвести стены и крышу, что решил начать.

Но когда наступило утро и они с Белшаззаром позавтракали, накормили Бетси и скотину, он решил вернуться к первому плану и закрыть лагерь. Весь сок, собранный в этот день, пошёл в уксусную бочку. Он погрузил котлы, вёдра и трубочки и, проезжая мимо зарослей пряного кустарника, остановился, чтобы срезать вязанку прутьев. Отнёс одну охапку к телеге и вернулся за другой. С попутным ветром, быстро работая крыльями, прилетела птица и нырнула в кусты. Жнец замер и впился в неё взглядом. Это была горлица, вернувшаяся к нему сквозь снег, круживший над холодной землёй. Она села на ветку и начала приводить в порядок оперение. Из глубины леса донеслось дрожащее, всхлипывающее «Ку-у-а-гу-ку». Не обращая ни малейшего внимания, горлица закончила чистить крыло, взъерошила и пригладила перья и раскрыла клюв в человеческом зевке. Жнец улыбнулся. Крик стал ближе и настойчивее. Это определённо был ухаживающий самец, а это равнодушная самка. Её чёрные глазки сверкнули, головка кокетливо повернулась, она спряталась в густых ветвях пряного кустарника. Вокруг, кружа снаружи, взывал умоляющий самец.

Жнец смотрел, затаив дыхание. Это были те самые вещи, из-за которых жизнь в лесу стоила каждого усилия. Умоляющие ноты любовника звучали всё настойчивее. Возлюбленная становилась всё равнодушнее. Она была великолепна в своей непринуждённости, забавляясь тем, что пряталась. В воздух вырвалась идеальная буря сбивчивых, всхлипывающих звуков. Затем далеко в глубине леса им ответило мягкое, дрожащее, полувопросительное «Ку-а!». Изумление мелькнуло в глазах Жнеца, но лицо птицы было куда более выразительным, чем его собственное. Она подняла ошеломлённую головку и замерла в напряжённой позе, прислушиваясь. Повисла пауза. Самец позвал снова, быстрее и гуще. Мгновенно мягкое «Ку!» дрогнуло в ответ. Удивлённая маленькая самочка из кустов подпрыгнула прямо вверх и снова села на жёрдочку, её тёмные глаза негодовали, когда она издала короткое «Ку!». Жнец засмеялся так, что затрясся весь. Ноты умоляющего самца стали ещё интенсивнее. Мягко и соблазнительно прозвучал ответ. Захлопали его крылья, когда он полетел на зов очаровательницы. «А-гу-ку!» — крикнула брошенная самка, соскальзывая с ветки и прорываясь сквозь заросли в погоне, подстёгивая взмахи крыльев испугом от звонкого смеха Жнеца.

— Не так уж и равнодушна, а, Бел? — сказал он псу, стоявшему рядом в напряжённой стойке. — Всё было притворством! Но она подождала чуточку слишком долго. Теперь ей придётся биться с соперницей. Хорошо бы некоторым кокетливым женщинам увидеть это. Помогло бы им скорее разобраться в своих чувствах.

Он рассмеялся, навалил прутья поверх телеги и тронулся вниз по холму, всё ещё посмеиваясь. Белшаззар последовал за ним, ведя Бетси прямо посреди дороги за повод. В нескольких ярдах впереди мужчина остановился, вскинув руку. Пёс и лошадь замерли. Горлица пронеслась через дорогу и села на виду на ветку. Почти одновременно рядом уселась другая, и они сцепились клювами в долгом поцелуе, совершенно не обращая внимания на жалобное «Ку» из глубины леса.

— Устроились! — сказал Жнец. — Боже! Жаль, что мои проблемы не так близки к завершению! Хотел бы я знать, где она и как найти путь к её губам! Интересно, придёт ли она, когда я её позову. Что, если я найду её, а у неё будет всё на свете, другие возлюбленные, и равнодушие хуже, чем у мадам Горлицы, ко мне. Говорят о горечи! Что ж, у меня хотя бы останется мечта. И всегда есть две стороны. Есть просто вероятность, что она может быть бедна и перегружена работой, больна и устала, и гадает, почему я не иду. Возможно, ей тоже приснился сон, и она хочет, чтобы я поторопился. Господи!

Жнец вспотел, спускаясь с холма. Он едва дождался, чтобы правильно повесить упряжь. Не стал разгружать телегу до ночи, а пошёл за топором и доской, которую расщепил на колья. Потом взял моток бечёвки, мерную верёвку и начал размечать фундамент, когда твёрдая земля едва держала вбитые в неё колья. Поняв, что копать сейчас только время терять, убрал аккуратно вымытые котлы, почистил пряный кустарник, разложил его сушиться и приготовил ужин. После этого начал возить камень и цемент для пола подвала и фундаментных стен. Иногда помогал обтёсывать брёвна, когда сосед останавливался передохнуть. Во второй половине дня его поприветствовал в пролёте первый сезонный дрозд.

— Привет! — крикнул Жнец. — Ты хочешь сказать, что обогнал жаворонков? Да ты и впрямь обогнал! Что ж, раз я это вижу, приходится верить, но ты ранний. Заходи в заднюю дверь, если крошки или пшеница сгодятся, или если обойдёшься салом и мясными костями! Мы тебя ждём. А где твоя подруга? Только не говори мне, что не знаешь. Одного такого случая в Лекарственном Лесу мне хватит. Скажи, что прилетел вперёд, чтобы проверить, не слишком ли холодно, или выбрать дом и подготовиться к её приезду. Скажи что угодно на свете, только не то, что любишь её и хочешь так, что всё тело дрожит от боли, и не знаешь, где она.

ГЛАВА IV

ПОРУЧЕНИЕ ЮЖНОМУ ВЕТРУ

Наутро над долиной звенели жаворонки, а днём позже в зарослях заворковали кукушки. Подул тёплый южный ветер, лопнули почки, выглянуло солнце, и Жнец радовался жизни. Белая шкура Бетси покрылась грязью с просёлочной дороги, лапы Белшаззара оставляли следы на штабелях досок, а сам Жнец, переступив порог, снимал тяжёлые башмаки и надевал домашние туфли. Вокруг леса показались листья скунсовой капусты, густые заросли коровяка и чертополоха раскинулись по полям зелёными кругами, а самые нежные ростки уже пробивались сквозь рыхлую землю и прошлогоднюю листву, тянулись к свету.

Жнец взял кирку и начал копать. Собственных сил не хватало, чтобы управиться так быстро, как хотелось, и на следующий день он нанял ещё двух рабочих. Понеслась земля. Вырыли котлован, стены обложили камнем, пол залили цементом. Вечером, когда новый дом стоял уже каркасом из балок и стропил, белея на берегу озера Гагар, Жнец пошёл к мосту через Поющий Ручей и медленно поднялся по подъездной дорожке посмотреть на работу. У него захватило дух. Он замышлял просторные комнаты, но по сравнению со старой избой это походило на огромный отель.

— Надеюсь, не сделал его слишком большим, не в тягость ли будет, — бормотал он себе под нос. — Огромный. Но уж раз взялся, надо строить с размахом. Кажется, вышло.

Он стоял на дорожке, скрестив руки, смотрел на строение и время от времени озвучивал мысли:

— Теперь надо класть боковые стены и кроить крышу. Помощников нужно много: брёвна-то тёсаные, четырнадцать на четырнадцать дюймов, а некоторые по сорок футов длиной. Вот это лес! Рос вместе со мной. Лично знаком почти с каждым деревом. Заложим их в цемент, крышу сделаем на совесть. Если летом в доме не будет прохлады, а зимой тепла, я очень удивлюсь. Стоит он среди деревьев, на самом склоне, как раз. Нужна широкая веранда, побольше цветов, папоротников и мхов. И когда всё будет готово и она увидит… может, ей понравится.

Большой рогатый филин спланировал с холма, пересек озеро и ухнул в лесу на противоположном берегу. Жнец вспомнил свой сон и обернулся.

— Женщины сегодня по воде не ходят? — усмехнулся он. — Приходи, если хочешь, я совсем не против. Даже буду рад. Как бы я обрадовался, если б ты пришла сейчас и сказала, как тебе этот дом, ведь он весь твой. Я бы расширил кладовую, сушилку и лабораторию для себя, но не избу! Старая меня вполне устраивала, а для тебя нужен дом получше.

Жнец перевёл взгляд с белеющего каркаса на золотой мост и обратно.

— Где ты сегодня? — спросил он. — Чем занимаешься? Не можешь намекнуть, где тебя искать, когда всё будет готово? Боюсь, я взялся не за то сначала. Мои лесные братцы поступают иначе. Они сразу заявляют о своих намерениях, красуются, показывают силу. Во всеуслышание объявляют миру, что у них на сердце. Стучат, чирикают, поют, свистят, трещат и ухают. Мастера самовыражения, ценят свою внешность. Встречаются, ухаживают, спариваются, и только потом вместе строят гнездо. Хороший способ! Гораздо надёжнее, что всё получится как надо.

Жнец сел на штабель досок и вопросительно посмотрел на каркас.

— Хотел бы я знать, правильно ли я всё делаю, — сказал он. — Тут надо думать с двух сторон. Если она живёт в хорошем доме и о ней заботятся, по правилам надо посвататься, получить согласие… Нет, чёрт меня побери, не буду я таким скромным! Получить согласие, как я сказал, и заставить её ждать, пока я строю. Но если она бедна, устала и брошена, тогда дом должен быть готов, чтобы я мог подобрать её и привести сюда без всяких церемоний, как птицы.

Чистая кожа Жнеца залилась густым румянцем.

— Я, конечно, не имею в виду, что обойдёмся без венчания, — поправился он. — Я думал о том, сколько времени тратится на прелюдии, а в душе я знаю, что женюсь на Девушке из Сна ещё до того, как увижу её наяву. Какой смысл тратить время на ухаживания? Для себя я уже всё решил. Дай мне только увидеть её, и я это докажу. Но пора браться за дело, а то если она появится завтра, что я ей покажу? Надо спешить!

Он пошёл в мастерскую и начал полировать столешницу. Купил ящик инструментов и тратил каждую свободную минуту на столы и стулья. Решил сначала сделать мебель, а подсвечники вырезать потом, когда будет больше времени. Два часа он возился с мебелью, потом лёг спать. Наутро подложил яйца под наседок, подрезал виноград, осмотрел драгоценные грядки женьшеня, обошёл скотину, приготовил завтрак для Белшаззара и для себя и был готов к работе, когда пришёл первый плотник. Укладка тёсаных брёвен пошла быстро, и Жнец не успел оглянуться, как на крышу уже прибивали большую черепицу. Потом пришёл водопроводчик и подготовил ванную, а печник проложил трубы отопления. Жнец задумывал, что изба будет в основном делом его собственных рук, но, увидев, как быстро работают опытные плотники, передумал и поручил им отделать гостиную, свою комнату, второй этаж, а также переделать столовую и кухню.

Её комнату он делал сам, лишь изредка прибегая к помощи, если не знал, как соединить детали. Всё было просто и незатейливо, по его собственным чертежам, но полы, оконные рамы, скамьи и двери Жнец сделал из дерева, которое крупные фабрики Гранд-Рапидс пускали на шпон для самой дорогой мебели. Когда один из плотников указал ему на это и предложил продать лес Маклину, а себе взять сосновые полы, Жнец только рассмеялся.

— Не скажу, что мне по карману покупать карельский клён, орех и вишню для отделки, — сказал Жнец. — Не по карману. Но раз уж оно у меня есть, даю голову на отсечение, я его не продам и не стану строить дом из дешёвого, быстро гниющего дерева. Всё лучшее пойдёт в эту избу, а на остатках заработаю. Мне кажется, когда всё будет готово, выглядеть будет первоклассно. Во всяком случае, простоит тысячу лет, а натуральное дерево с каждым годом становится только красивее. Когда мы сделаем столы, диваны и стулья из того же дерева, что и рамы с полами, думаю, будет здорово. Деньги мне нужны, но не настолько, чтобы отдать за них лучшее, что у меня есть. Работайте аккуратно и чисто, а то придётся переделывать.

Работа шла быстро. Когда плотники закончили большую веранду, они остались ещё на день, сделали ящики для цветов и качающийся диван, а потом ненасытный Жнец удержал лучшего мастера ещё на неделю, чтобы тот помог с мебелью.

— Ты так и не скажешь ни словечка о ней, Лэнгстон? — спросил мастер, наводя зеркальный блеск на столешницу из фигурного клёна.

— О ней! — фыркнул Жнец. — Ты о чём?

— Я тут вижу, ты купаешься только в озере, — сказал плотник. — И мне что, думать, что эта фарфоровая ванна, этот огромный шкаф и комод для тебя?

Волна багрового румянца залила лицо Жнеца.

— Нет, не для меня, — просто сказал он. — Я не хочу отличаться от других людей больше, чем необходимо, хотя и знаю, что жизнь в лесу, строгое воспитание матери и чтение только рабочих книг сделали меня своеобразным во многом. Думаю, большинство мужчин сейчас рассказали бы вам всё, что вы хотите знать. Могу сказать только одно: что бы я ни сделал, мне всё кажется, что для неё этого мало. Вот и всё. Что до меня, я, конечно, готовлюсь к женитьбе. Думаю, все нормальные мужчины так делают, и это просто здравый смысл. Жизнь с правильной женщиной должна быть бесконечно шире и лучше, чем в одиночку. Вы женаты?

— Да. Жена и четверо детей.

— Жалеете?

— Жалею! — взвизгнул плотник. — Лучше не придумаешь! Жалею, что женился на Нелл и завёл детей? Я хоть немного похож на того, кто жалеет?

— Я и не жду, что будете, — спокойно сказал Жнец. — Думаю, я и так неплохо поступил, что держался за работу и жил один до двадцати шести. Я всё обдумал и решил. Как только дом будет в таком состоянии, что я смогу продолжать один, я так ускорю дело с женитьбой, как только смогу, а она пусть доделывает остальное по своему вкусу.

— Ну, это должно ей понравиться.

— Это потому, что вы считаете свою работу хорошей, — рассмеялся Жнец.

— Не только! — Плотник отполировал доску и поставил её на ребро, чтобы осмотреть поверхность. — Не только! Вам бы подошла только хорошая работа. Я думал о ручье, что журчит с холма к озеру; а старый тесальщик сказал, что ещё через пару дней здесь всё зацветёт такими красками до самой осени.

— Почти все лекарственные растения и кусты прекрасно облиствляются и цветут ярко, — объяснил Жнец. — Прежде чем разбивать грядки, я изучил, какое место подходит каждому виду, и спланировал посадку так, чтобы цветение было непрерывным, а цвета гармонировали. Конечно, знаток парков часть бы выдрал, но в целом выглядит неплохо. Вы замечали, что на открытом воздухе, когда над головой Божья лазурь, а фоном служит Его зелень, Он может разместить пурпурный, жёлтый, розовый, малиновый, красный и синий массивами или в любых сочетаниях, и чем ярче цвет, тем больше он нравится? Кажется, что никакие сочетания не спорят друг с другом; вы наслаждаетесь каждым чудесным ростком и упиваетесь общим блеском. Во всяком случае, меня это устраивает.

— Думаю, её тоже порадует, — сказал плотник. — После всего, что вы тут для неё затеяли, ей грех жаловаться.

— У меня всегда будет утешение, что я сделал всё, что мог, — ответил Жнец. — Больше и не сделаешь! Понравится ей или нет, во многом зависит от того, как её воспитывали.

— Вы говорите так, будто не знаете, — заметил плотник.

— А вы-ка продолжайте работу, — торопливо сказал Жнец. — Мне надо открыть некоторые грядки и накопать скунсовой капусты на год, а то людям с астмой и водянкой, которые на меня полагаются, не хватит лекарства. Хорошо бы ещё взять аир, но я так спешу, что, думаю, оставлю его до осени; так и делаю, когда могу, потому что цветёт он так красиво у озера, а пчёлы просто сходят с ума от пыльцы. Иногда мне кажется, что я даже чувствую её в мёде. Знаете, я часто думал, есть ли у мёда, который делают мои пчёлы, лекарственные свойства, и надо ли его собирать отдельно в разные сезоны. Ранней весной, когда цветут растения и кусты, дающие корни и кору для тоников, и пчёлы собирают пыльцу, этот мёд должен в какой-то мере обладать теми же свойствами и быть хорошим лекарством. Летом он должен помогать пищеварению, а осенью лечить ревматизм и болезни крови.

— Давайте-ка попробуйте! — призвал плотник. — Мне нужно много осеннего. К октябрю у меня всегда суставы ломит. Наверное, от простуд.

— Скорее от переедания жирной пищи, — рассмеялся Жнец. — Хотел бы я посмотреть на человека, который подвергал бы своё тело таким же перепадам погоды, как я, и при этом никогда не болел. Это потому, что я сам себе повар и ем в основном фрукты, овощи, хлеб, молоко и яйца, немного рыбы из озера, изредка дичь или курицу, и не пью горячих напитков; пью много свежей воды, дышу воздухом и постоянно работаю на улице. Вот рецепт! Мне было бы стыдно иметь ревматизм в вашем возрасте. В шкафу есть еда, если проголодаетесь. А я по дороге зайду к одной соседке, нужно попросить её кое-что сделать.

Жнец остановился пообедать, отнёс еду Белшаззару и направился напрямик через поля, закинув на плечо кирку с намотанным на ручку мешком. Ноги вязли во влажной земле у подножия холма, и он рассмеялся, перепрыгивая через Поющий Ручей.

— Ты, болтливый врунишка! — крикнул он. — Инерция, с которой ты сбегаешь с изгибов холма, заставляет тебя журчать всю дорогу через эту топь до самого озера. Чуть подчистить, и ты станешь украшением. Выкорчевать пару кустов, немного углубить там, где ты слишком разливаешься, да посадить по берегам мальв, и дело в шляпе. Скоро займусь тобой.

— Ну, чего парню надо? — рассмеялась седая старуха, когда Жнец вошёл в дверь. — Может, думаешь, я не знаю, что ты задумал! Я даже слышу стук молотков и голоса мужчин, когда ветер дует с юга. Думала, скоро ли я тебе понадоблюсь. Выкладывай!

— Хочу, чтобы вы позвали какую-нибудь женщину и приехали ко мне на день. Я за вами заеду и привезу. Хочу, чтобы вы перебрали материнское постельное бельё и постирали то, что нужно. От вас требуется только присмотр, и скажите мне сразу, что нужно привезти из города для вашей работы.

— Я убрала всё материнское бельё, которое вы не использовали, чистое, как слеза.

— Но с тех пор оно лежало в средствах от моли и доставалось только четыре раза в год проветриться, как вы велели. Должно быть, оно пахнет затхлостью и пожелтело. Хочу, чтобы оно было свежим и чистым.

— Значит, правда то, что я слышала, Дэвид?

— Всё правда, — сказал Жнец.

— Ну и кто она? Когда жениться собрался?

Жнец поднял свои ясные глаза и замялся.

— Доктор Кэри вложил тебя мне на руки, когда ты только родился, Дэвид. Я нянчилась с тобой ещё до твоей матери. Всю жизнь ты был моим мальчиком, и я люблю тебя как родную кровь; дальше не пойдёт, если ты так скажешь. Ни одной живой душе не расскажу. Но я стара, и пока не потеплеет, сижу в доме; и мне так одиноко. Хотелось бы думать о тебе и о ней, планировать для вас, любить её, как я всегда любила вас. Кто она, Дэвид? Я знаю их семью?

— Нет. Она чужая в этих краях, — сказал несчастный Жнец.

— Дэвид, она хорошая девушка, твоя мать бы её одобрила?

— Она единственная девушка в мире, на которой бы я женился, — бойко ответил Жнец, радый вопросу, на который мог ответить от души. — Да. Я уверен, что она добрая. Другой я её просто представить не могу. И как только я привезу её домой, вы приедете на день и познакомитесь. Знаю, вы её полюбите! Тогда я заеду за вами утром. А сейчас мне пора спешить. Я работаю за двоих этой весной и сегодня отправляюсь на грядку скунсовой капусты.

— Ты, говорят, работаешь на износ, — сказала она. — Пашешь как лошадь весь день, а половину ночи у тебя горит свет.

— Разве я похож на загнанную лошадь? — весело спросил Жнец.

— Ты выглядишь таким же бодрым, как индюк-петух на прогулке, — сказала старуха. — Иди работай! Работа никого не убивает. Ешь вволю, спи сколько надо, и ты не сможешь работать так много, чтобы себе навредить.

— Значит, соседи говорят, что я теперь работаю? Новая история, не так ли? Обычно я слишком ленив, чтобы заработать на жизнь, если не ошибаюсь.

— Это только те, кто не понимает твоих дел, Дэвид. Я всегда знала, как ты пашешь и корпишь над своими страшными книгами.

— Они интереснее любого романа, — сказал мужчина. — Я делаю лекарство от вашего ревматизма, Грэнни. Оно ещё не до конца проверено, но вы готовьтесь, вычеркните из рациона всю соль, какую только можете. Сегодня утром мне некогда объяснять, но помните, что я говорю: уберите соль, и когда доктор решит, что это безопасно, я принесу вам такое средство, что вы станете другой женщиной.

Он зашагал по дороге, а Грэнни Морленд смотрела ему вслед.

— Пока он болтал, — пробормотала она, — у меня в голове было полно мыслей, а теперь, когда он ушёл, кажется, я не знаю ни черта, ровно столько же, сколько в начале.

— Опасный разговор, — думал Жнец. — Какого дьявола я ей вообще что-то признал? Люди могут болтать что угодно, пока я это не одобряю, но я пару раз дал повод. Это глупость. А вдруг я её не найду? А вдруг она даже не посмотрит на меня, если я её найду. Тогда я затеял то, что не смогу закончить. И если кто-нибудь думает, что я закончу тем, что возьму любую девушку, какую смогу получить, если не найду Её, то они глубоко ошибаются. Только девушка из моего золотого сна или вообще никакая. Я жил один достаточно долго, чтобы знать, как делать это с комфортом. Если я не смогу найти и завоевать её, у меня нет никаких намерений открывать пансион.

Жнец рассмеялся.

— Уж лучше своя холостяцкая берлога, чем чужой пансион на всём готовом! — бодро сказал он. — Это и мои чувства. Если не можешь получить то, что хочешь, не бери ничего. Но нет смысла унывать, даже не начав. Я ещё даже не начал её искать. Пока не начал, могу вполне верить, что она пройдёт по мосту и возьмёт дом в свои руки, как только я отполирую последнюю ножку стула. Вполне может! Она пришла во сне, и прийти наяву не может быть более реальным. Сперва поищу как следует, прежде чем сдаться, если вообще сдамся. Я ещё никогда не терпел полного провала. Но сейчас я ищу скунсовую капусту. Самое время её копать.

На другом берегу озера, в болотистом лесу, там, где пела неясыть и по лунному свету ходила девушка из золотого сна, Жнец начал работу. Он развернул мешок, подошёл к краю грядки и методично пошёл через неё, выдёргивая каждый второй корень. Время цветения почти прошло, но пчёлы знали, где созревает пыльца, и неумолчно жужжали над странными конусообразными наростами с крючковатыми клювами и внутри них. Звук, издаваемый внутри, служил предупреждением для посторонних не посягать на занятую территорию, потому что Жнец заметил: ни одна пчела не залетала в уже занятое растение.

Ловким движением он вырывал корень и отбрасывал его в сторону. Растения были весьма своеобразны. Сначала они казались просто свёрнутым листом без цветка. Цвет перетекал от жёлтого до почти чёрного, цвета красного дерева, и казалось, что это цветок без листа. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что это крепкий лист с толстой центральной жилкой, кончик которого загибался крючком, обхватывая странный цветок с очень неприятным запахом. От того, что он обрабатывал сотни таких растений, запах так усилился, что Жнец покачал головой.

— Думаю, вы по большей части мои, — сказал он суетливым маленьким работницам. — Если в моей теории о том, что мёд обладает разными лекарственными свойствами в разные сезоны, есть хоть что-то, то сейчас он должен быть хорош от ревматизма Грэнни и для нервных и отёчных людей. Не скажешь, что мёд со вкусом скунсовой капусты годен в пищу. Но, конечно, дело не только в ней. В воздухе пыльца серёжек, сейчас цветут орешник и сассафрас, а также несколько самых ранних лесных цветочков. Вы можете собрать достаточно их всех вместе, чтобы смягчить неприятный запах в пряную сладость, а цветущие кустарники, это тоже хорошие тоники, как и некоторые земляные. Весной я попробую дать некоторым из вас пустые ульи и проанализировать мёд, чтобы узнать, не лекарство ли это.

Жнец выпрямился, оперся на кирку, чтобы набрать в лёгкие свежего воздуха, и, с наслаждением вдыхая его, заметил:

— У всего остального теперь мало шансов, раз я поднял грядку с капустой. Я отчётливо чувствую запах серёжек, потому что так близко, а по дороге сюда ясно различал орешник и сассафрас.

Над ним вдруг раздалось странное, хриплое стрекотание, на миг заглушившее остальные голоса леса. Жнец посмотрел вверх и весело рассмеялся.

— Так ты наконец решил объявить об этом своему племени? — спросил он. — Будильник для спящих в норах сегодня? Что ж, нет ничего лучше, чем подождать, пока дело не станет верным. Лазурные дрозды проложили тропу для пернатых двадцать четвёртого февраля. Сок выступил из клёнов примерно в то же время для деревьев. Самый первый лист скунсовой капусты появился ещё месяц назад, чтобы дать сигнал другим растениям, а теперь ты будишь меховых жителей. Я запишу это в свои записи: «Когда поёт первый лазурный дрозд, когда сок мочит клёны, когда цветёт скунсовая капуста и лает первый полосатый бурундук, значит, пришла весна!»

Он наклонился к работе и, подойдя ближе к воде, заметил листья аира, качающиеся на два дюйма под поверхностью.

— Великий день! — воскликнул он. — И ты подаёшь признаки! И правильно! Конечно! Природа всегда права. Всего два дюйма в высоту, а для тебя уже урожай. Я могу использовать грабли, а высушенный в сушилке ты принесёшь мне десять центов за фунт; для людей, которым нужен тоник, ты стоишь целого состояния. Наверняка к тому времени, как ты до них доберёшься, ты будешь стоить столько же; но боюсь, сейчас я не могу тебя собрать. В эти дни моя голова немного занята другим. То капуста, то ты, то многие кусты и деревья подают признаки, то новую избу строить и обставлять, то девушку искать и завоёвывать, меня можно назвать занятым человеком. Я одолел всю свою книжную полку. Я определённо не смею смотреть в лицо Эмерсону или Метерлинку. Одно утешение! Лучшее из Торо у меня в голове, и если я ещё пару раз прочитаю про пса Стикина, то смогу его декламировать. Вот это человек, не говоря уже о собаке! Бел, где ты? Ты бы так же держался за мной? Думаю, да. Но ты большой, сильный пёс. Стикин был всего лишь крошечным пёсиком. Но за каким человеком он шёл! Когда я думаю о нём, мне кажется, что я должен надеть туфли на высоком каблуке и носить веер с кружевным носовым платком. И всё же большинство мужчин не сочли бы мою работу такой уж лёгкой!

Жнец быстро сваливал дурно пахнущие растения в большие кучи и по мере работы старался как можно точнее имитировать звуки вокруг. Певчий воробей рассмеялся над ним и улетел с отвращением, когда он попробовал его трели. Сойка взяла время на раздумье, но не далась обмануть. Поползень головой вниз бегал по стволам, охотясь на личинок, и его ни на йоту не провели. Зато чибис на невидимых ногах, кружащий над берегом озера, ответил мгновенно; так же сделал жаворонок, парящий в вышине, и горлица из вязовых зарослей совсем рядом. Сверкающие чёрные дрозды, мелькающие над верхушками деревьев, отвечали на его крики так же охотно, как их подруги.

В последний раз, когда он остановился передохнуть, он изучал запахи. Когда он снова выпрямился, его поглотил каждый голос земли и воздуха вокруг и над ним, и голоса поющих кур, ликующих петухов, крик гусей, кряканье уток, скрежещущее крещендо цесарок, одичавших в лесу, императорская нотка Аякса, греющегося на коньке, и эхо от них всех на соседних и дальних фермах.

— Теперь я вижу полный смысл и красоту простого слова: звук, — тихо сказал себе Жнец. — Каждый голос земли достоин благодарности. Он всегда возвышает и заставляет возвышаться меня.

Он глубоко вздохнул и стоял, прислушиваясь, великолепная фигура мужчины, его худое лицо сияло от волнения.

— Увидела бы всё это, и, может быть, поняла бы меня, — тихо сказал он. — Любой, кто понимает и знает, как переводить это на язык чувства, ценит это превыше всего, что может предложить земля. Те, кто не понимает, не умеют читать на бегу!

Он пошевелил ногами, увязшими в болотной грязи, и стоял, не желая снова наклоняться к работе. Он поднял тяжёлую кирку, соскрёб с неё землю и с наслаждением нюхал её. Мягкий южный ветер, напоенный ароматными запахами, обдувал его разгорячённое лицо. Жнец снял шляпу и встряхнул головой, чтобы ветерок перебрал его густые волосы.

— У меня к тебе поручение, южный ветер, — сказал он причудливо. — Иди и найди мою Девушку из Сна. Отнеси ей это послание от меня. Наполни своё дыхание пряной пыльцой, теплом солнца и цветочным нектаром. Пусть она почувствует этот воздух, запах леса и солнца. А потом, близко к её уху, тихо прошепчи: «Он идёт к тебе». Скажи ей это, о южный ветер! Принеси ей ароматы весны, музыку леса, а потом шепчи и шепчи это снова и снова, пока не разбудишь в её крови земную страсть. Скажи ей, что бушует в моём сердце, и разуме, и душе этим утром. Повторяй это, пока она не пробудится к его смыслу: «Он скоро найдёт тебя».

ГЛАВА V

КОГДА ЖНЕЦ ДОКАЗАЛ СВОЮ ПРАВОТУ

Сассафрас и скунсова капуста были собраны. Последний работник ушёл. В Лекарственном Лесу не слышно ни звука, кроме птичьего и звериного гомона да нескончаемого журчания Поющего Ручья. Гуси улетели, хотя некоторые стаи останавливались передохнуть и покормиться на озере Гагар, а утки, жившие здесь, хлопотали в камышах и тростнике. В чаще леса борьба за жизнь и её продолжение достигла пика, и брачные песни ярко окрашенных птиц тонули в криках ястребов и карканье ворон.

Каждый вечер, перед тем как нырнуть в озеро и лечь спать, Жнец составлял список самых срочных дел на завтра. Благодаря системе и планированию он успевал сделать невероятно много. Первый весенний аврал по сбору лекарственных трав закончился. Теперь он мог не спешить, собирая нужную кору. Цветы, которые надо было брать в пору цветения, и листья ещё не поспели. Толстый слой листвы, которым он с помощью ветров укрыл грядки с ландышами, сангвинарией и сарсапарелью, теперь осторожно убрали.

Внутри хижины Жнец вымыл окна, подмёл полы, надев на веник мягкую тряпку, и повесил на окна бледно-жёлтые шторы. Каждую свободную минуту он делал мебель, и с каждым изделием набирался опыта и брался за задачи посложнее. Он продвинулся настолько, что теперь выделял час в день на подсвечники для неё. Каждый вечер он открывал её дверь и мягкой тряпкой полировал мебель. Когда её комната была закончена, а столовая частично отделана, Жнец нашёл время, чтобы покрыть крышу хижины и веранды морилкой цвета ивовых листьев, а брёвна и столбы пропитал маслом, которое подчеркнуло светло-жёлтый оттенок натурального дерева. Сделав это, он почувствовал облегчение. Если она приедет сейчас, через несколько часов он сможет предложить ей уютную комнату, достаточно удобств для жизни, пока не сделает больше, а еды всегда вдоволь.

Его ежедневный распорядок: накормить и напоить животных и птицу, приготовить завтрак себе и Белшаззару, идти в лес, сушилку или кладовую делать самую срочную работу. Днём он корпел над мебелью и доделывал новую хижину, а после ужина резал и находил время почитать, как и до своего сна.

Он был так счастлив, что поначалу почти всё время свистел и пел за работой, но потом наступали дни, когда закрадывались сомнения, и требовалось всё его упорство, чтобы продолжать работать ровно. По мере того как хижина с каждым днём всё больше была готова к заселению, всё острее вставал вопрос: как он найдёт и встретит девушку своей мечты? Иногда ему казалось, что правильное решение, оставаться дома и продолжать работать, доверив ей прийти к нему. В такие минуты он был счастлив, весело насвистывал старый мотив о том, что настоящая любовь сама находит того, кто ждёт у своего очага, никуда не бродя.

Но были и другие дни, когда он корчевал лес, бился с корнями в грязи и тине на берегу озера, тащил ношу, предназначенную для двоих, едва находя время поесть и поспать, чтобы держать себя в форме, и этот план казался слишком безнадёжным и бессмысленным. Тогда он думал о том, чтобы запереть хижину, оставить травы расти нетронутыми, нанять соседа присматривать за живностью и отправиться на поиски по всему миру. Наступали минуты, когда порыв уехать был так силён, что его удерживало лишь желание взять ещё один день на раздумья, куда именно ехать. Каждый раз, когда он решал отправиться на следующий день, его останавливала мысль: а что, если я уеду, а она приедет в моё отсутствие? Во сне она пришла сама. Это одно удерживало его, даже перед лицом того факта, что если он уедет, кто-нибудь может узнать о драгоценной грядке женьшеня и разорить её, ту самую, которую он лелеял семь лет ради урожая этой осенью. Этот женьшень стоил многие тысячи, и он бился над ним, борясь с червями и паразитами, укрывая и открывая его со сменой сезонов, в осаде любящего труда.

Иногда несколько часов сомнений мучили его, но обычно он был бодр и счастлив в своих приготовлениях. Сам того не желая, он постепенно обставлял хижину. Каждые несколько дней в мастерской было готово новое изделие. Каждая поездка в Онабаши заканчивалась покупкой какой-нибудь вещи, которая, как он видел, гармонировала бы с его цветовыми планами для одной из комнат. Он наполнил цветочные ящики на веранде нежными растениями, которые буйно росли.

Затем он спроектировал и начал разбивать сад из полевых цветов за её дверью и пустил вьюны по брёвнам и верандам, но всё, что он сажал, он находил в лесу или брал с собственных грядок. Многие лекарственные лианы имели листья, цветы, вьющиеся усики и ягоды или плоды дивной красоты. Из каждой поездки в лес он привозил полдюжины лиан, растений или кустов, чтобы посадить их для неё. Все они либо цвели прекрасными цветами, либо давали ягоды, причудливые семенные коробочки или орехи, а вдоль дороги и перед хижиной он с особой заботой посадил живую изгородь из лиан бересклета, горящего куста и рябин, чтобы их буйство красок оживляло зиму, когда дни могут быть мрачными.

Под её окнами он посадил дикий ямс, чтобы его забавные трещотки-коробочки её смешили, а птелеи, чтобы её семена-кастаньеты весело трещали на каждом осеннем ветру. Вдоль противоположного берега Поющего Ручья, где он журчал мимо её окна, он разбил заросли и высадил в них рядами, по убыванию высоты, каждый куст и небольшое дерево с яркими цветами, ягодами или плодами. Остальными он обсадил подъездную дорогу от озера, так что с самой ранней весны её взгляд падал на парад красок, начинающийся с серёжек и цветов папайи, и продолжающийся через ольху, боярышник, дикие яблони, кизил, сливы и вишни, перемешанные с лесными саженцами и лианами с алыми ягодами осенью и зимой. Во влажной почве того же состава, из которой их выкопали, в тени и под умелой рукой Жнеца, немногие из них поняли, что их пересадили, и когда в мае прилетели пересмешники и иволги, многие из этих растений цвели так же пышно, как их сородичи в лесу.

Жнец был в кладовой, упаковывая ящики для отправки. Его комната была так мала, а заказов так много, что он не мог держать большие запасы. Всё сырьё, которое он отправлял прямо из сушилки, было свежим и ярко окрашенным. Его товар всегда маркировался как первоклассный. За спиной раздался шаг, и Жнец обернулся. Мальчик протянул телеграмму. Мужчина открыл её и увидел заказ на отправку партии в тот же день в большую лабораторию в Толедо.

Его руки ловко вязали упаковки, он наспех паковал бутылки и заколачивал ящики. Потом побежал запрягать Бетси и грузить телегу. Спускаясь с холма к мосту, он посмотрел на часы и покачал головой.

— На что ты годишься в критическую минуту, Бетси? — спросил он, хлестнув удивлённую кобылу прутиком. Белшаззар навострил уши и с изумлением посмотрел на Жнеца.

— Ей не больно, — объяснил человек. — Ей надо прибавить шагу. Дело важное. Сумма не такая уж большая, но я люблю доводить дело до конца. Это мой закон, Бел. А законов у меня так мало, что если нарушу хоть один, всё пойдёт наперекосяк. Не хочется жить спустя рукава, так что надо доставить этот груз не потому, что он стоит этих усилий в долларах и центах, а потому, что эти люди постоянно у нас заказывают и ждут, что мы выполним заказы, даже по телеграфу. Пошла, Бетси!

Прут упал снова, и Белшаззар возмущённо заскулил.

— Ей не больно, — нетерпеливо сказал Жнец. — Она может идти шагом всю дорогу обратно. Она отдохнёт, пока я оформляю и гружу эти ящики, если её можно уговорить доставить их в экспедиторскую контору вовремя. Беда Бетси в том, что она любит плестись по дороге с гружёной телегой, как её мать и бабушка раньше брели по лесу с колокольчиком, привлекая оленей. Отец говорил, что её мать была самым умным колокольчиком, когда-либо входившим в лес. Она не только находила оленей, но и заводила с ними дружбу и вела их прямой стрелой к тому месту, где он прятался. Бетси, тебе надо ехать!

Жнец натянул вожжи, и прут ловко свистнул. Изумлённая Бетси фыркнула и заковыляла вниз по долине так быстро, как могла, но каждый шаг показывал, что она чувствует себя оскорблённой и обиженной. Это был прекрасный день сезона. Светило солнце, воздух был тяжёл от аромата цветущих кустов и деревьев, сады долины белели от цвета. Фермеры сновали туда-сюда по полям, оставляя за собой перевёрнутые чёрные полосы болотистой земли, а один прогрессивный товарищ ехал на колёсном плуге, запряжённом тремя лошадьми, и наслаждался тентом над головой.

— Святые угодники, Белшаззар! — воскликнул Жнец. — Ты это видишь? Это один из тех мужиков, которые называют меня лодырем. Теперь он думает, что работает. Работает! Ты видел что-нибудь подобное для взрослого мужчины? Если бы мне ехать так далеко, я бы надел рубашку с защипами, панамскую шляпу, прицепил пианолу и автоматический вентилятор.

Жнец рассмеялся, снова тронул Бетси и поспешил в Онабаши. Он почти не замечал красот по сторонам, и там, где его глаза обычно впитывали каждый вид, а уши были настроены на малейший звук земли или вершин деревьев, сегодня он видел только Бетси и прислушивался к гудку, которого боялся услышать у водонапорной башни. Он поднялся на насыпь железной дороги помедленнее, но отыграл время, спускаясь с холма к городу.

— Я не получаю от этого ни черта, Белшаззар, — жаловался он. — Сегодня на улице богатства, которые свели бы с ума любого учёного, а всё, что я получил, одна иволга. Я услышал её первую трель и увидел вспышку, так что, если мы не сможем отыграться по дороге домой, нам придётся назвать этот день днём иволги. Это ещё и напоённый ароматами золотой день; я могу уловить это на ходу, но как я ненавижу спешку. Я не против планировать и работать ровно, но это несовместимо с достоинством разумного человека, нестись по просёлку, оценивая прелести вокруг не больше, чем обезглавленная курица. На обратном пути мы будем лениться, чтобы искупить это! И не будем ли мы приглашать свои души? Мы остановимся и нарвём большой букет цветов дикой яблони, чтобы поставить в зелёный кувшин для неё. Может, часть их чудесного аромата останется в её комнате. Когда лепестки упадут, мы разложим их по ящикам её комода, и они могут выделить там тонкий цветочный запах. Мы могли бы так сделать со всей её мебелью, но, может, она не любит духи. Ей придётся привыкнуть, когда она доберётся до Лекарственного Леса. Бетси, тебе надо ехать быстрее!

Прут упал снова, и Жнец остановился у депо за несколько минут до срока. Он бросил повод Белшаззару и вбежал в экспедиторскую контору с охапкой ящиков.

— Оформляй! — крикнул он. — Срочный заказ. Хочу, чтобы ушло следующим экспрессом. Кажется, он уже подходит. Я помогу тебе, а оформим потом.

Экспедитор побежал за тележкой, и они наспех взвесили и навалили ящики. Когда последний ящик сняли с повозки, кучу в конторе добавили, накидав их без разбора, пока поезд подъезжал под навесы Юнион-Стейшн.

— Я буду толкать, — крикнул Жнец, — помогу вам загрузить.

Торопясь насколько мог, экспедитор протащил тяжёлую тележку через железные ворота и направился к замедляющему ход поезду, а Жнец толкал. Спускаясь по платформе, они миновали вагон-ресторан и спальные вагоны длинного поезда и несколько раз задерживались сходящими пассажирами. Прямо напротив обычного вагона экспедитор чудом не наехал на нескольких женщин с маленькими детьми и резко остановился. Падающий ящик чуть не прилетел Жнецу в голову. Он выглянул из-за тележки и увидел, что им придётся подождать несколько секунд. Он убил время, разглядывая людей. Седой старик в шёлковой шляпе пошатнулся на верхней ступеньке и пошёл дальше. Толстая женщина, увешанная узлами, пыхтела, секунду медля в страхе промахнуться по ступеньке, которую не видела. Следом вышла высокая, стройная девушка с холодно-белым лицом, и по её сломанному башмаку, по растерянному испугу больших тёмных глаз, беспомощно скользящих по сторонам, Жнец понял, что она бедна, одна, больна и в беде. С жалостью он повернулся, чтобы проводить её взглядом, и, оценив её рост, увидев фигуру и тёмную корону волос, он смертельно побледнел. Кровь отхлынула от лица, шум станции исчез, руки ослабли.

— Милосердный Боже, — выдохнул он. — Это она.

Тележка дёрнулась. Падающий ящик упал, ударил проходившего мальчика и сбил его с ног. Мать закричала, и Жнец бросился поднимать ребёнка и проверять, не опасно ли он ранен. Потом он побежал за тележкой, взгромоздил ящик и, крутанувшись, помчался рядом с поездом к выходным воротам. Там была обычная толчея, но он видел высокую фигуру, поднимающуюся по ступеням к депо. Он попытался протиснуться, и какая-то теснившаяся женщина обозвала его скотиной. Он побежал по платформе к воротам, через которые въехал с тележкой. Они были автоматические и закрылись. Тогда он стал первобытным существом, у которого отнимают законную пару, взобрался на высокий железный забор и побежал к залу ожидания.

Он окинул его взглядом, не забыв женскую половину и боковой вход. Потом поспешил к главному выходу. На улице, ведущей от города, было мало людей, и он не видел никаких признаков хрупкой белолицей девушки. Он пересёк тротуар и побежал по водостоку квартал, и, задыхаясь, ждал проходящую толпу на углу. Её не было среди них. Он попробовал ещё один квартал. Всё ещё не мог её увидеть. Тогда он побежал обратно к депо. Он думал, что наверняка пропустил её. Он снова обыскал женский и общий зал ожидания, а потом подумал о проводнике. У него можно было узнать, где она села в вагон. Он побежал к станции, проскочил через ворота, пока чиновник кричал ему вслед, и добежал до путей как раз вовремя, чтобы увидеть, как поезд уходит в нескольких ярдах от него.

— Ты чёртов идиот! — крикнул злой экспедитор, когда Жнец налетел на него. — Куда ты подевался? Почему не помог? Ты белый как полотно! Ты рехнулся?

— Хуже, — простонал Жнец. — Хуже! Я потерял то, что ценю больше всего на свете. Как мне связаться с проводником этого поезда?

— Телеграфируй ему на следующую станцию. Можешь получить ответ через полчаса.

Жнец побежал в контору и дрожащей рукой написал телеграмму с вопросом, где села в этот поезд высокая девушка с большими тёмными глазами в сером платье, и что дело важное.

Потом он вышел и тщательно обыскал депо и улицы. Он нанял автомобиль, чтобы тот полтора часа возил его по деловой части Онабаши. По одной улице и вниз по другой он ехал медленно там, где были толпы, быстрее, где мог, но ни разу не увидел её. Потом он вернулся к депо и нашёл свой ответ. В нём было написано, что девушка пересела на этот поезд в Форт-Уэйне, с чикагского.

— Чикагский багаж! — крикнул он и поспешил в камеру хранения. Он потерял почти час. Когда он добрался до комнаты, он застал чиновников занятыми и не желающими, чтобы их отвлекали. Наконец он узнал, что было полдюжины багажных мест из Чикаго. Все забрали, кроме двух, и одного взгляда на них хватило Жнецу, чтобы понять, что они не принадлежат девушке в сером. Остальные забрали мужчины, имевшие на них квитанции. Если она была здесь, чиновники не заметили высокую девушку с белым лицом и тёмными глазами. Когда он не смог придумать ничего большего, он поехал в больницу.

Доктора Кэри не было в кабинете, и Жнец сел во вращающееся кресло перед столом и сжал голову руками, пытаясь думать. Он не мог вспомнить ничего большего, что мог бы сделать, но поскольку то, что он сделал, закончилось лишь провалом, он дико корил себя за то, что отвёл глаза от Девушки на мгновение после того, как узнал её. Однако в его крови было быть порядочным, и он не мог сбежать и бросить перепуганную женщину и раненого ребёнка. Рассчитывая на свои быстрые ноги и силу, он нашёл время вернуть ящик на место, и только потом столкнулся с толпой и задержкой. Только что ему представлялось, что он сделал всё, что мог, и не нашёл её. Если он позволит ей вернуться в Чикаго, он, вероятно, никогда её не найдёт. Он опустил голову на руки и простонал от отчаяния.

Доктор Кэри крутанул кресло так, что оно повернулось к нему, прежде чем Жнец понял, что он не один.

— В чём дело, Дэвид? — сухо спросил он.

Жнец поднял напряжённое лицо.

— Я пришёл за помощью, — сказал он.

— Что ж, ты её получишь! Всё, что тебе нужно, это сказать, что тебе надо.

Это казалось проще простого для доктора. Но когда дошло до того, чтобы изложить своё дело словами, Жнецу было нелегко.

— Продолжай, — сказал доктор.

— Вы решите, что я дурак.

Доктор от души рассмеялся.

— Без сомнений, — сказал он успокаивающе. — Без сомнений, Дэвид! Наверное, так и есть, так почему бы мне так не думать. Но помни вот что: когда мы делаем себя самыми большими дураками, это именно тот момент, когда нам нужны друзья, и когда они держатся за нас крепче всего, если они чего-то стоят. Я жду с конца февраля, когда ты мне расскажешь. Мы это уладим, конечно; всегда есть способ. Продолжай.

— Ну, я не дурачил вас насчёт сна и видения, о которых я тогда рассказывал, док. Мне действительно приснился сон, и это был сон о любви. Я действительно видел видение, и это была прекрасная женщина.

— Надеюсь, ты не считаешь это чем-то исключительным, присущим только тебе, — сказал доктор. — Поверь, Дэвид, такие сны снятся многим. Нет ни одного нормального мужчины, который не мечтал бы о любви и самой изысканной женщине. Это случается с большинством из нас не один раз. Желание порождает сон.

— Ну, со мной это не случалось «неоднократно», но это случилось однажды ночью, и к рассвету я обратился в веру. Как сон может быть таким реальным, док? Как я мог видеть так же ясно, как днём в самый трезвый момент, слышать каждый шаг и шорох одежды, чувствовать аромат волос и ощущать, как тёплое дыхание бьёт в лицо? Я не понимаю этого!

— Никто не понимает! Всё, что тебе нужно сказать, это что твой сон был реален как жизнь. Продолжай.

— Я построил новую хижину и перевернул всё с ног на голову, и с тех пор делаю мебель, которая, как мне кажется, понравится женщине, и вожу вещи из города.

— Ого! Для тебя это была реальность, парень!

— Ничто не было более реальным, — сказал Жнец.

— И, конечно, ты искал её?

— А сегодня утром я её увидел!

— Дэвид!

— Ни малейшего шанса на ошибку. Её рост, её глаза, её волосы, её походка, её лицо; только что-то ужасное случилось с тех пор, как она пришла ко мне. Это была та же девушка, но теперь она больна и в беде.

— Где она?

— Думаешь, я был бы здесь, если бы знал?

— Дэвид, ты грезишь наяву?

— Она сошла с чикагского поезда сегодня утром, пока я помогал Дэниелсу грузить большую тележку с экспресс-грузом. Часть его была моей, и это было важно. Как раз в неподходящую секунду упал ящик, сбил ребёнка, и я застрял…

— И поскольку это был ты, ты, конечно, остановился, чтобы поднять ребёнка и сделать всё порядочное для других, прежде чем подумать о себе, и поэтому потерял её. Тебе не нужно мне ничего больше рассказывать. Дэвид, если я найду её и докажу тебе, что она замужем уже десять лет и у неё интересное семейство, ты поблагодаришь меня?

— Этого не может быть, — спокойно сказал Жнец. — Для меня всё решилось ещё тогда, в феврале. Я считаю её своей с той ночи. Не рассчитывай на это.

— Ты очень уверен!

— А почему нет? Я сказал тебе, что сон был реальным, и теперь, когда я её увидел, и она в этом самом городе, почему бы мне не быть уверенным?

— Что ты сделал?

Жнец рассказал ему.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Обсудить это с тобой и решить.

Доктор рассмеялся.

— Ну, вот несколько вещей, которые приходят мне в голову без времени на раздумья. Поговори с кассирами и оставь им её описание. Сделай так, чтобы им было выгодно быть начеку, и если она куда-то поедет, пусть узнают всё, что смогут. Они могут найти предлог, чтобы написать её адрес на конверте билета, и получить его так. Поговори с багажными мастерами. Предупреди дневную полицию на Мейн-стрит. У неё нет шансов скрыться от тебя. Взрослая женщина не исчезает. Как она себя вела, когда выходила из вагона? Она уверенно держалась?

— Нет. Она была чужая. На мгновение она огляделась, ожидая кого-то, потом последовала за толпой. Должно быть, её ждал автомобиль, или она села на трамвай. Что-то унесло её из виду за несколько секунд.

— Что ж, мы снова возьмём её на прицел. А теперь самое точное описание, какое только можешь дать.

Жнец замялся. Ему не хотелось описывать Девушку из Сна кому бы то ни было, тем более живое, страдающее лицо и бедно одетую фигуру реальности.

— Брось свои предрассудки, — рассмеялся доктор. — Ты попросил меня помочь тебе; как я могу, если не знаю, какую женщину искать?

— Очень высокая и стройная, — сказал Жнец. — Почти такого же роста, как я.

— Необычно высокая, по-твоему?

— Я знаю!

— Это хороший признак для опознания. Как насчёт её внешности, волос и глаз?

— Очень большие, тёмные глаза и густая масса чёрных волос.

Доктор фыркнул.

— Глаза могут помочь, — сказал он. — У всех женщин сейчас густые массы волос. Надеюсь…

— Её волосы плотно прилегают к голове, — возмущённо сказал Жнец. — Я видел их вблизи, и я знаю. Они лежали как корона.

Доктор подавил смех. Он хотел сказать, что сейчас у каждой женщины волосы как корона, но были вещи, на которые никто не рисковал с Дэвидом Лэнгстоном; те, кто знал его лучше всех, меньше всего. Поэтому он предложил:

— А её цвет?

— Она была белой и розовой, прелестной вещью во сне, — сказал Жнец, — но случилось что-то ужасное. Теперь всё это стёрлось. Когда она выходила из вагона, она была очень бледна.

— Может, укачало в поезде.

— Больна душой, — был мрачный ответ.

Тут доктор Кэри выглядел настолько обеспокоенным, что Жнец это заметил.

— Не думайте, что я был бы здесь и болтал о ней, если бы меня не ПРИНУДИЛИ. Если бы она была румяной и здоровой, как во сне, я бы один устроил охоту и нашёл бы её. Но когда я увидел, что она больна и в беде, это выбило из меня всю смелость, и я бросился за помощью. Её надо найти немедленно, и когда она будет найдена, вы, вероятно, первый человек, который мне понадобится. Я сам устрою довольно жёсткий поиск, и если найду её, я пришлю её или привезу к вам, если смогу. Положите её в лучшую палату, что у вас есть, и сделайте всё, что могут деньги…

Лицо доктора становилось всё более озабоченным.

— Ехала в общем вагоне или в спальном? — спросил он.

— В общем.

— Как она была одета?

— Маленькая чёрная шляпка, очень простая. Серый жакет и юбка, аккуратные, как цветочек.

— То, что вы назвали бы дорого одетой?

Жнец замялся.

— То, что я бы назвал аккуратно одетой, но… но бедно-бедно, если уж вам так надо, док.

Губы доктора Кэри сомкнулись, а затем разомкнулись во внезапном решении.

— Дэвид, мне это не нравится, — сухо сказал он.

Жнец встретил его взгляд и нарочно не понял его.

— Мне тоже не нравится! — воскликнул он. — Я ненавижу это! Что-то не так со всем миром, когда женщина с лицом, полным чистоты и ума, оглядывается как затравленная вещь; когда её внешний вид говорит о том, что она морит своё тело голодом, чтобы одеть его. Я знаю, что у вас на уме, док, но если бы я был вами, я бы не произносил это вслух, и даже не думал об этом. Ваш опыт в этом мире подсказывает вам, что недостойные женщины морят свои тела голодом, чтобы прикрыть их? Разве девушка лёгкого поведения и с малым умом имеет наглость пройти фут со сломанным башмаком? Если бы я мог сказать вам, что она ехала в спальном вагоне и носила изысканную одежду, вы бы что-то делали. Другая сторона картины заставляет вас замолчать, как ракушку, и выглядеть шокированным. Позвольте мне сказать вам вот что: ни у одной другой женщины, которую я когда-либо видел где-либо на Божьей земле, не было лица более нежной чистоты, глаз более ясного ума. Я человек леса, и хотя он не учит меня, как блистать в обществе, он всегда и навсегда внушает мне тонкость природы и её путей. Я так хорошо усвоил её уроки, что они помогают мне больше всего остального различать качества человеческой природы. Если вы мой друг и хоть немного верите в мой здравый смысл, вставайте и делайте что-нибудь!

Доктор поспешно встал.

— Дэвид, я осёл, — сказал он. — Длинноухий осёл и слепой в придачу. Но прежде чем я попрошу тебя простить меня, я хочу, чтобы ты помнил две вещи: во-первых, она не приходила ко мне в снах; и, во-вторых, я не видел её наяву. У меня не было ничего, кроме твоих слов: ты неохотно рассказывал, а то, что ты сказал, было тревожным для твоего друга. Я ни капли не сомневаюсь, что если бы я её увидел, я бы согласился с тобой. Мы редко не согласны, Дэвид. Теперь ты простишь меня?

Жнец внезапно повернулся к окну. Когда он наконец обернулся:

— Вина на мне, — сказал он, — я был поспешен. Вы поможете мне?

— От всего сердца! Иди домой и работай, пока голова не прояснится, потом приходи утром. Она приехала не из Чикаго на один день. Ты сделал всё, что я знаю, на данный момент.

— Спасибо, — сказал Жнец.

Он пошёл к Бетси и Белшаззару и медленно поехал вверх и вниз по улицам, пока Бетси не возмутилась и спокойно не повернула домой. Жнец горько улыбнулся, позволив ей ехать.

— Едем медленно и без напряжения, — сказал он, когда они выехали за город. — Мне надо подумать.

Бетси остановилась у сарая, белые голуби взмыли в воздух, и Аякс пронзительно закричал, прежде чем Жнец хоть немного очнулся к тому, что было вокруг. Потом он посмотрел на Белшаззара и многозначительно сказал:

— Теперь, партнёр, никогда больше не мешай мне делать то, что считаю правильным. Просто посмотри, что бы я упустил, если бы не довёл до конца тот заказ!

ГЛАВА VI

ТРУДИТЬСЯ И ЖДАТЬ

— Ну что, Аякс, дожили до «начала конца», — сказал Жнец, когда павлин перестал кричать и подошёл клевать зёрна с его ладони. — Увидели Девушку. Теперь надо её найти и убедить, что Лекарственный Лес её дом. С последним я справлюсь, но вот как её найти, тут я в тупике. Нельзя искать так открыто, чтобы она узнала и обиделась. К ней нужно относиться с уважением, как к самой утончённой женщине, но найти её надо быстро. Когда вспоминаю выражение её лица, будто ужас хватает за подол, вся отвага пропадает. Чувствую себя слабым, как прутик. А ей нужна моя сила. Просто обязан взять себя в руки. Поработаю немного, может, тогда смогу думать.

Жнец принялся за вечерние дела. Думал, что есть не хочет, но когда открыл шкаф и почувствовал запах еды, понял, что голоден как волк. Приготовил и съел хороший ужин. Всё убрал аккуратно, даже кухня была опрятной и свежей; он хотел оставить её такой для неё. Закончив, прошёл в гостиную, встал перед камином и стал разглядывать коллекцию незаконченных подсвечников. Взял несколько, внимательно осмотрел, но понял, что сегодня не сможет заставить себя корпеть над резьбой. Достал из кармана ключ и отпер её дверь. Каждый день он заходил сюда, чтобы улучшить что-нибудь для неё, и полюбил эту комнату, вид из её окон; он очень гордился мебелью, которую сделал сам. Никаких тонких накладок на стульях, кровати и туалетном столе. Столешницы, сиденья и ножки были из цельного дерева, которое стоило бы сотни долларов, если бы пошло на шпон.

Сегодня он скрестил руки и стоял на пороге, колеблясь. Пока она была мечтой, ему нравилось задерживаться в её комнате. Теперь, когда она стала реальностью, он медлил. За один золотой майский день это место стало священным. Комната стала настолько её, что он боялся войти, словно помешает. Будто высокая стройная фигура стоит у комода или сидит за туалетным столиком, и он не смеет переступить порог без приглашения. Тихо закрыл дверь и ушёл. Побрёл к сушилке, поворошил кору и корни на поддонах, но воздух там душил, и он поспешил наружу. Попробовал работать в кладовой, но стены давили, и снова он вышел на открытый воздух.

Заметил пучок папоротников, перевязанных ивой и покрытых мхом, которые нашёл в лесу; принёс лопату, чтобы пересадить, но работа мучила, и он покончил с ней наспех. Потом искал, чем ещё заняться, и увидел топор. Схватил его и начал рубить с силой. Когда нарубил дров до изнеможения, пошёл спать. Сон пришёл к сильному молодому телу, и утром он проснулся обновлённым и полным надежд.

Он даже удивился, зачем вообще беспокоил доктора Кэри. Утром Жнец чувствовал себя способным найти Девушку из Сна без посторонней помощи. Теперь всё сводилось к одному: поехать в город и искать. Вчера стоял вопрос, существует ли она вообще. Сегодня он знал. Вчера это означало поиски, возможно, по всему свету. Сегодня они сузились до одного места, такого маленького по сравнению с Чикаго, что Жнец был уверен: сможет перебрать жителей и выбрать её с первой попытки. Если она здесь в гостях, наверное, ночью отдыхала, а сегодня выйдет на улицы.

Но когда он вспомнил её лицо, усомнился. Решил часть времени провести на деловых улицах, а остальное в жилых районах. Поскольку неизвестно, когда он вернётся, всем животным дали двойную порцию корма, а Бетси оставили на конюшне с наказом ухаживать за ней до его возвращения. Он не знал, куда приведут поиски. Несколько часов он медленно бродил по деловому району, потом забрался дальше, но ни следа её. Ещё утром ему казалось, что он обойдёт весь Онабаши за день. Теперь это выглядело смешно. На переполненных улицах он не мог просто открывать двери и обыскивать дома без повода.

Какие-то мальчишки прошли мимо, жуя бананы. Жнец посмотрел на часы и удивился, обнаружив, что уже два часа пополудни. Он устал и проголодался. Зашёл в ресторан, заказал обед; пока ждал, девушка, обслуживающая столики, улыбнулась ему. В любое другое время Жнец ответил бы хотя бы приятным взглядом. Сегодня он нахмурился и ел в поспешном дискомфорте. Снова оказавшись на улицах, он не знал, куда идти, и поэтому отправился в больницу.

— Я ждал вас сегодня рано утром, — поприветствовал его доктор Кэри. — Где вы были и что сделали?

— Ничего, — сказал Жнец. — Был так уверен, что она будет на улицах, что просто смотрел, но не увидел её.

— Поедем на вокзал, — сказал доктор. — Первое дело, не дать ей уехать из города.

Они договорились с кассирами, экспедиторами, телеграфистами, и, уходя, Жнец остановился и дал на чай поездному зазывале, пообещав награду, если тот найдёт Девушку.

— Теперь поедем в полицейский участок, — сказал доктор. — Я повидаюсь с начальником, и он отдаст приказ своим людям следить за ней. Но на вашем месте я бы выбрал полдюжины патрульных в центре и дал им небольшую взятку с большим обещанием!

— Господи! Как я ненавижу это, — простонал Жнец.

— Хотите найти её сами? — спросил друг.

— Да, — сказал Жнец. — Хочу! И сделал бы, если бы не её ужасное лицо. Оно вынуждает меня прибегать к любым мерам. Вероятно, она где-то лежит больная, и если её комфорт зависит от кошелька, который её одел, она будет страдать. Док, вы знаете, как это ужасно?

— Знаю, что у вас богатое воображение. Если лес делает всех людей такими чувствительными, как вы, тем, у кого есть дела, следует держаться от него подальше. Взгляните на это здраво. Посмотрите так, как я. Если она была достаточно сильна, чтобы ехать в общем вагоне из Чикаго, она не может быть так больна сегодня. Поверьте мне как врачу: за день с ней ничего не случится. Она будет жива в это время через год, найдёте вы её или нет. Скорее всего, её стресс был психическим, а беда почти никогда никого не одолевает мгновенно.

— Вы врач, и говорите это!

— О, я имею в виду за день! Конечно, если это точит годами… Но молодость не позволяет этому случиться сразу. Она сбросит это и снова станет полной надежд. Она не умрёт; выбросьте это из головы. На вашем месте я бы поехал домой сейчас и продолжил работу, доверившись механизму, который вы запустили. Я знаю большинство людей, с которыми мы говорили. Они найдут её за неделю или меньше. Это их дело. Не ваше. Ваше дело быть готовым к ней и иметь достаточно средств, чтобы содержать её, когда они её найдут. Постарайтесь осознать, что сейчас дюжина людей охотится за ней, и доверьтесь им. Возвращайтесь к работе, а я примчусь на машине на полной скорости, когда первый человек её увидит. Это должно вас удовлетворить. Я сказал всем звонить мне в больницу, и оставил инструкции помощнику. Выпрямите лицо! Возвращайтесь в Лекарственный Лес и собирайте урожай, и прежде чем вы это осознаете, её найдут. Тогда сможете надеть воскресный костюм, показать себя и посмотреть, сможете ли вы заставить её заметить вас.

— Идиот! — воскликнул Жнец, но поехал домой. Приехав, он занялся работой, а потом сел думать.

— Док прав, — был его окончательный вывод. — Она не может покинуть город, не может передвигаться по нему, не может никуда пойти, чтобы её не видели. Есть ещё один момент: я должен сказать Кэри, чтобы он предупредил всех врачей сообщать, если к ним обратятся с таким случаем. Это всё, что я могу придумать. Поеду сегодня вечером, а потом осмотрю женьшень на паразитов, а завтра погружусь в поздние весенние сборы и буду работать, пока не останется времени думать. Я упустил журавлиник на неделю, а без него нельзя обойтись.

Поэтому следующим утром, когда Жнец закончил работу в хижине и сарае и позавтракал, он взял кирку и большой конопляный мешок и пошёл по тропе на вершину холма. Когда тропа шла вдоль берега озера, он спустился с другой стороны на несколько акров расчищенной земли, где выращивал кукурузу для скота, картофель и грубые огородные культуры, для которых не было места в меньшем огороде возле хижины. Вдоль краёв этих полей, и там, где одно из них спускалось к озеру, он начал выкапывать разновидность травы с высокими стеблями, уже более фута в высоту. От каждого стебля отходили четыре или пять листьев длиной шесть-восемь дюймов, а на верхушке показывались формирующиеся крошечные колоски.

— Я не слишком рано для тебя, — бормотал он себе под нос, проводя киркой через богатую землю и поднимая длинные, жёсткие, сочленённые корневые стебли бледно-жёлтого цвета, из каждого участка которых выходили пучки тонких корешков. — Не слишком рано, и поскольку ты стоишь всего семь центов за фунт, тебя нельзя считать способом «быстро разбогатеть», так что я задержусь с тобой только настолько, чтобы собрать то, что, как я думаю, закажут мои клиенты, а состояние сколочу чуть позже, собирая цветы коровяка по семьдесят пять центов за фунт. Какой урожай у меня идёт!

Жнец посмотрел вперёд, где на расчищенной почве берега росли большие растения с листьями, как жёлто-зелёный фетр, и высокими цветоносами. Рядом процветали другие виды, требующие сухой песчаной почвы, которая постепенно менялась по мере приближения к воде, пока не покрылась буйным изобилием короткой, жёсткой травы, половина лезвий которой казалась красной. Везде он видел серовато-белые листья парнасской травы. По мере продвижения сезона она поднимет сердцевидный бархат выше, и до осени изумрудный простор будет усыпан белыми, зелёно-полосатыми цветами.

— Нет зрелища красивее на земле, — прокомментировал Жнец, — чем просто болотная проволочная трава в сентябре, создающая тонкий густой фон, чтобы выделить те нежные звёздчатые цветы на их тонких стеблях. Я должен не забыть привести её посмотреть на это.

Его глаза проследили за ростом к воде. По мере того как трава приближалась к влаге, она менялась на буйную, сладкую, болотную разновидность, потом шли камыши, рогозы, водяной горец, доки, а в воде ирис поднимал сложенные бутоны; у его ног поднимались листья жёлтой лилии, а дальше расстилались белые. Когда свет падал на поверхность, Жнецу казалось, что он видит маленькие зелёные бутоны на несколько дюймов ниже. Выше всего поднимался дикий рис, который он посадил для птиц. Краснокрылые дрозды качались на ивах и сидели на каждом стебле, который мог выдержать их вес, напевая свои мелодичные полунапевные ноты.

Под ними утки крякали, плескались и болтали; можно было различить голоса поганок и лысух; пастушки иногда вспыхивали в поле зрения и снова исчезали; болотные крапивники ругались и трещали; время от времени зимородок проносился вокруг берега озера, катя свой трескучий крик и сверкая лазурным оперением и блестящим белым воротником. На дуплистом дереве в лесу желна доказывала, почему её так назвали, потому что она усердно работала плотником, расширяя вход в дом, который выдалбливала в мёртвом дереве; и, паря над озером и лесом с грацией, едва превзойдённой кем-либо, одинокий индейский гриф ждал решения своей подруги о том, какое дуплистое бревно наиболее подходит для их дома.

Жнец набивал мешок корневищами, пока тот не перестал вмещать, и выпрямился, чтобы вытереть лицо, потому что солнце становилось тёплым. Когда он провёл платком по лбу, южный ветер ударил с достаточной силой, чтобы привлечь внимание. Мгновенно Жнец снял шляпу, свернул её и сунул в карман. Он постоял, наслаждаясь ветром, а потом заговорил.

— Спасибо тебе за доброту, — сказал он. — Я думал, ты, наверное, возьмёшь то послание, поскольку для тебя оно мало что значит, а для меня значило весь мир. Я думал, ты понесёшь его, но, признаюсь, едва ли ожидал ответа так скоро. Единственное, что могло бы сделать меня ещё более благодарным тебе, это знать точно, где она; но ты должен понять, что это как заглянуть в Рай, знать, что её существование сузилось до одного места. Я обязательно смогу сказать через несколько дней: она живёт по номеру… я ещё не знаю, на улице… я скоро узнаю, в ближайшем городе, Онабаши. И я знаю, почему ты её принёс, Южный Ветер. Если когда-нибудь девичьим щекам нужно твоё дыхание и поцелуй солнца, я бы не возражал, поскольку это строго между нами, добавить и несколько своих; если когда-нибудь кто-то нуждался в цветах, птицах, свежем воздухе, воде и отдыхе! Господи, Южный Ветер, ты когда-нибудь достигал её, прежде чем нести то послание? Думаю, нет! Но Онабаши не так уж велика. Ты и солнце должны там преуспеть. Очень надеюсь, что она не пытается работать! Я могу позаботиться об этом; и чтобы было больше времени, когда её найдут, мне лучше поторопиться сейчас.

Он поднял мешок и вернулся к сушилке, где тщательно вымыл корни и разложил на поддонах. Потом взял тот же мешок и кирку и, пройдя через лес в противоположном направлении, пришёл к густым зарослям на расчищенном месте возвышенности. Цветочные головки формировались, и растение было наполовину зрелым. Жнец выкопал цилиндрический, сужающийся корень, морщинистый вдоль, вытер его, сломал и попробовал. Скорчил гримасу. Он стоял, разглядывая белую древесину с красно-коричневой корой, и, решив, что она в отличном состоянии, начал копать растения. Это был обычный придорожный «мыльнянка», но Жнец называл его «мыльный корень». Он брал каждое второе растение на своём пути через грядку, и когда выкопал тяжёлую ношу, понёс её домой, оборвал листья и разложил на поддонах, а корни обрезал, вымыл и тоже поставил сушиться. Потом свистнул Белшаззара и пошёл обедать.

Когда он шёл по дороге к хижине, его лицо было напряжённым, а глаза имели отстранённый вид глубокой задумчивости. Каждое дерево его лесного простора шелестело свежими листьями, чтобы укрыть его; кизил, дикая яблоня и боярышник предлагали свои цветы; земля поднимала свою дань в раскрашенных лицах триллиума, весенних красавиц и фиалок, синих, белых и жёлтых. Мхи, папоротники и лишайники украшали тропу; все птицы приветствовали его дружелюбно и пели свои чистейшие мелодии. Небо было синим, солнце ярким, воздух напоён ароматами для него; Белшаззар, всегда верный своему имени, защищал каждый шаг; Аякс, переливающееся чудо зелени и золота, поднялось на холм, чтобы встретить его; белые голуби кружили над его головой. Спотыкаясь наполовину вслепую, Жнец проходил мимо них, не замечая, и вошёл в хижину. Когда он вышел, он долго стоял в глубоком раздумье, но в конце концов вернулся в лес.

— Может, они найдут её до ночи, — сказал он. — Я всё ещё соберу журавлиник, потому что для него уже поздно, а потом посмотрю, как у них дела. Может, они узнают её, если встретят, а может, и нет. Она может носить другую одежду и освежиться после поездки. Может, её укачало в поезде, как предположил док, и она будет выглядеть совсем по-другому, когда почувствует себя лучше.

Он обошёл лес вокруг северо-восточного конца и остановился у большой грядки изысканного роста. Высокие, жёсткие стебли поднимались почти на два фута; листья шириной шесть дюймов были разрезаны на рваные лопасти почти до основания, и здесь и там, достаточно, чтобы окрасить всю грядку в нежный розовый или иногда фиолетово-пурпурный, распускались первые цветы. Жнец поднял корень и попробовал.

— Нет сомнений, что ты вяжущий, — пробормотал он. — В тебе достаточно танина, чтобы сморщить гриб. Кстати, те большие, похожие на кукурузные кочерыжки ребята должны появиться после следующего тёплого дождя, а отели и рестораны всегда платят высокие цены. Я должен собрать несколько бушелей.

Он осмотрел грядку красивого дикого квасца и заколебался.

— Клянусь, мне противно трогать тебя, — сказал он. — Ты сейчас картина, а через неделю будешь чудом. Кажется позором вырывать растение ради корней как раз во время цветения, и я не могу избежать того, чтобы не сломать половину тех, что не беру, выкапывая те, что беру. Жаль, что ты не такая красивая! Ты один из цветов, которые я люблю больше всего. Ты напоминаешь мне багряник, лиатрис и все те изысканные пурпурные оттенки, которые поэты, художники и Всемогущий, создавший их, любят так сильно, что колеблются использовать их щедро. Ты такая нежная и грациозная, и такая скромная. Хотел бы я, чтобы она могла тебя увидеть! Я должен остановиться, иначе не смогу поднять ни одного корня. Я бы никогда не стал, если бы десять центов за фунт, которые я за тебя получу, были единственным соображением.

Жнец сжал кирку и двинулся к грядке. «Что я должен думать, так это то, что ты незаменим для больных людей. Постоянный спрос на тебя доказывает твою ценность, и, конечно, человечество в конце концов на первом месте. Если я останусь в лесу один слишком долго, я дойду до того, что не буду так в этом уверен. Кажется, у животных, птиц, цветов, деревьев и насекомых тоже есть право на жизнь. Но мне нужно помнить о больных людях! Если бы я думал, что Девушка получит немного этого сейчас, я бы перевернул грядку с лёгким сердцем. Если кто-то когда-нибудь и нуждался в тонике, я думаю, ей это нужно. Может, часть этого дойдёт до неё. Если дойдёт, надеюсь, это сделает её щёки таким же прекрасным розовым, как цветение. О Господи! Если бы только она не выглядела такой больной и испуганной! Что есть во всём этом мире солнца, чтобы заставить девушку оглядываться так? Хотел бы я знать! Может, они найдут её к ночи».

Жнец начал работу на грядке, но опустился на колени и среди влажных листьев с губчатой чёрной земли поднимал корни пальцами и осторожно выпрямлял и прижимал растения, которые не брал. Это требовало больше времени, чем обычно, но его сердце так болело, что он не мог быть грубым ни с чем, больше всего с цветком. Поэтому он собирал дикий квасец вручную и складывал большие кучи корней по краям грядки. Часто он останавливался во время работы и, стоя на коленях, смотрел сквозь лес, как будто надеялся, что она, может быть, почувствует его тоску по ней и придёт к нему в лес, как пришла через воду. Снова и снова он повторял: «Может, они найдут её к ночи!» и это так усилило смысл, что однажды он произнёс это вслух. Его лицо омрачилось и потемнело.

— Чертовски приятное занятие! — сказал он. — Я здесь в лесу копаю цветочные корни, а банда мужчин в городе ищет девушку, которую я люблю. Если когда-нибудь работа казалась особенно мужским делом, это было бы оно. Какое дело другим мужчинам выслеживать мою женщину? Почему я не там внизу, делаю свою собственную работу, как всегда делал? Кто более вероятно найдёт её, чем я? Кажется, должен быть инстинкт, который привёл бы меня прямо к ней, если бы я пошёл. И можете поспорить, я пойду достаточно быстро.

Жнец выглядел так, будто собирался отправиться в ту же секунду, но с плотно сжатыми губами он наконец заставил себя продолжить работу. Когда он разорил грядку и выкорчевал всё, что хотел взять за один сезон, он понёс корни к берегу озера ниже сушилки и разложил на платформе, которую построил. Он шагнул в свою лодку и начал плескать вёдрами воды на них и использовать щётку. Пока он работал, он смыл древесные шрамы прошлогоднего роста и крошечные бутоны, появляющиеся для следующего сезона.

Белшаззар сидел на противоположном берегу и наблюдал за операцией; а Аякс спустился и, подлетев к мёртвому пню, поднял и медленно помахал хвостом, чтобы привлечь внимание мрачного человека, который не обращал внимания. Он оставил корни стекать, пока готовил ужин, потом положил их на поддоны, теперь переполненные, и был рад, что закончил. Он не мог больше ничего сушить в настоящее время, даже если бы хотел. Он продвинулся так же далеко, как и в то же время в прошлом году. Потом он оделся аккуратно и, заперев комнату Девушки и оставив Белшаззара защищать её, поехал в Онабаши.

— Браво! — воскликнул доктор Кэри, когда Жнец вошёл в его кабинет. — Вы героичны, что ждёте весь день новостей. Сколько добра вы собрали?

— Три урожая. Сколько пропавших женщин вы нашли?

Доктор рассмеялся. На лице Жнеца не было и тени улыбки.

— Вы действительно не ожидали, что она появится в первый же день? Это было бы слишком легко! Мы не можем найти её за минуту.

— Меня не удивит, если вы не сможете найти её вообще. Я не ожидаю, что другой человек сделает то, что я сам не делаю.

— Вы не ищете её. Вы собираете урожай леса. Люди, которых вы наняли, должны найти её.

— Может, я и так, а может, и нет, — медленно сказал Жнец. — Мне кажется плохим парнем тот, кто спокойно продолжает зарабатывать деньги и доверяет людям, которые даже не видели её, искать девушку, которую он любит. Я думаю, нескольких часов этого хватит, чтобы моё терпение лопнуло.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю, — сказал Жнец. — Но можете быть уверены в одном: я что-нибудь сделаю! С меня хватит этого. Спасибо за всё, что вы сделали, и за всё, что собираетесь сделать. Моя голова ещё недостаточно ясна, чтобы решить что-то с толком, но, может, скоро до чего-нибудь додумаюсь. Я пойду на улицы на некоторое время.

— Лучше поезжайте домой и ложитесь спать. Вы выглядите очень уставшим.

— Я и есть, — сказал Жнец. — Единственный способ выдержать это, работать, пока не устану. Со мной всё в порядке, и я буду осторожен, но скорее думаю, что найду её сам.

— Лучше продолжайте работу, как мы планировали.

— Я подумаю об этом, — сказал Жнец, выходя.

Пока он не устал настолько, что не мог идти дальше, он медленно бродил по улицам города, а потом последовал домой через долину и вверх по холму к Лекарственному Лесу. Когда он пришёл к Поющему Ручью, Белшаззар услышал его шаги на мосту и примчался навстречу. Жнец растянулся на скамейке и повернул лицо к небу. Это была глубокая, тёмно-синяя чаша, густо усеянная звёздами, и яркая луна лила мягкое майское сияние на молодую землю. Озеро было залито светом, и большие деревья леса, венчающие холм, были в серебряных коронах. Развернувшиеся листья скрыли новую хижину от моста, но подъездная дорога белела, и уже поднимающиеся кусты обрамляли её. Насекомые лениво жужжали в напоённом ароматами ночном воздухе, и через озеро ухаживающий козодой объяснял своей возлюбленной, как сильно и почему он её любит. Несколько летучих мышей качались в воздухе, охотясь на насекомых, и время от времени сова или ночной ястреб пересекали озеро. Чибисы наслаждались лунным светом и ночным полётом и кричали чистыми, ясными нотами, паря над водой. Жнец был уставшим и полным беспокойства, когда растянулся на мосту, но чем дольше он лежал, тем больше окружающие голоса утешали его. Все они ждали и проживали свои жизни к законному концу; ему не оставалось ничего другого делать. Ему не нужно было следовать инстинкту или использовать случай. Он был человеком; он мог планировать и рассуждать.

Воздух стал мягче, и несколько больших, мягких облаков пересекли луну. Жнец почувствовал влагу поднимающейся росы и пошёл к хижине. Он долго смотрел на неё при лунном свете и говорил себе, что видит, насколько выросли растения, лианы и папоротники с предыдущей ночи. Не зажигая света, он бросился на кровать в наружной комнате и лежал, глядя через сетку на озеро и небо. Он напрягал мозг, чтобы придумать какой-нибудь способ начать поиски Девушки из Сна, который имел бы какую-то вероятность успеха, но не мог остановиться ни на каком осуществимом плане. Наконец он уснул, и ночью мягкий дождь мочил его лицо. Он натянул клеёнчатый лист на кровать и лежал, глубоко дыша влажным, напоённым ароматами воздухом, снова засыпая. Утром яркое солнце разбудило его, и он встал, обнаружив, что земля парит.

— Если когда-нибудь и был идеальный день для грибов! — сказал он Белшаззару. — Мы должны поторопиться, накормить скот и себя и собрать немного. Они означают реальные деньги.

ГЛАВА VII

ПОИСКИ ДЕВУШКИ ИЗ СНА

Жнец позавтракал, накормил скотину, запряг Бетси в тележку и отправился во влажный, парящий лес. Если бы утром его спросили, как он представляет себе рай, он ни за что не стал бы описывать золотые мостовые, хрустальные колонны или троны из слоновой кости. Всё это было ему чуждо; он не понял бы такой роскоши и не почувствовал бы себя в ней как дома. Он сказал бы, что рай, это покрытая прошлогодней листвой земля, усеянная тысячами цветочных лиц; столетние деревья-колонны; драгоценности на каждом кусте и ветке; качающиеся троны, с которых яркие птицы почти надрывают глотки, воспевая радость жизни, а их черноглазые подружки с любопытством выглядывают из гнёзд. Он сказал бы, что Лекарственный Лес в такое сырое, солнечное майское утро и есть рай. И добавил бы, что для полного блаженства нужен лишь один ангел, высокий и стройный, с румянцем здоровья на щеках и росой счастья в тёмных глазах.

Всё вокруг говорило с ним этим утром, но сам Жнец молчал. Раньше он постоянно разговаривал с Белшаззаром, Аяксом, со своей работой, даже с ветром и ароматами, так он разгонял одиночество. Но сегодня у него не находилось слов даже для этих дорогих друзей. Он просто открыл душу красоте, уверенно поднялся на вершину холма и спустился по другому склону к богатым, наполовину затенённым местам, где после ночи, подобной минувшей, вырастали крупные, шершавые грибы.

Он увидел их издалека. Быстро, но осторожно принялся за работу: срезал шляпки, не выдирая корней. Набрав четыре переполненные корзины, нарвал веток с густой листвой, чтобы прикрыть добычу, и направился в Онабаши. Как всегда, рядом сидел Белшаззар. Когда Жнец вежливо попросил Бетси поторопиться, пёс вопросительно глянул на хозяина.

— Ты забыл, что грибы скоропортящиеся? — сказал Жнец. — Если не доставим их в город свежими, продать не получится. Интересно, где выгоднее сбыть? Отели платят неплохо. Вообще-то самые высокие цены можно получить…

Тут он запрокинул голову и расхохотался, сначала раз, потом ещё и ещё. С ворот ограды к нему присоединилась ворона, над озером Гагар зимородок, и наконец заразился и Белшаззар.

— Чёрт побери! Сама идея! — воскликнул Жнец. — «Бог помогает тем, кто сам себе помогает». Так вот, старина Бел, сейчас мы устроим настоящую охоту за помощью! Поехали!

И снова рассмеялся. Смех не покидал его всю дорогу до Онабаши и даже в городе. Он проехал по самой благополучной улице, пока не добрался до жилого района. У первого дома остановился, протянул поводья Белшаззару и, взяв корзину грибов, пошёл к крыльцу и позвонил.

— Продукты доставляют через чёрный ход! — бросила дерзкая горничная, не дав ему и слова сказать.

Жнец снял шляпу.

— Не могли бы вы сообщить хозяйке, что я хотел бы с ней поговорить?

— Ваше имя, пожалуйста?

— Я хочу показать ей отличные свежесобранные грибы, — ответил он.

Как она это сделала, он так и не понял. Первое, что он осознал, дверь захлопнулась у него перед носом, а корзина ловко выскользнула из рук и оказалась по ту сторону. Через минуту горничная вернулась.

— Сколько вы за них просите?

Меньше всего на свете Жнец хотел расставаться с этими грибами, поэтому он долго и задумчиво посмотрел вглубь прихожей и назвал цену, которую считал непомерной:

— Доллар за дюжину.

— Сколько их тут?

— Я считаю при продаже. Не знаю.

Дверь снова закрылась. Вскоре открылась, и горничная опустилась перед ним на колени, пересчитывая грибы по одному в таз, а затем принесла семь долларов пятьдесят центов. Жнец, чувствуя себя вором, сунул деньги в карман и отвернулся.

— Вам сказали, — произнесла она, — что всё, что у вас есть, нужно привозить сюда. В следующий раз, пожалуйста, подходите к кухонной двери.

— Видно, они большие любители грибов, — проворчал Жнец.

— Это деликатес, да ещё и гости в доме.

Ему ужасно захотелось отстранить девушку и пройтись по дому, но он не посмел. Вернулся на улицу, свистнул Бетси и двинулся к следующим воротам. Там он замешкался: стоит ли рисковать новым отказом у парадной двери или сразу идти к чёрной? В первом случае он увидит только служанку. Пока он колебался, дверь предыдущего дома снова распахнулась, и девушка выбежала за ним:

— Если у вас есть ещё, мы возьмём!

Жнец перевёл дух.

— Их нужно использовать сразу же, — заметил он.

— Она знает. Хочет угостить друзей.

— Да у неё уже хватит на банкет, — сказал он. — Я… я обычно продаю не больше дюжины-двух в одном месте.

— Не вижу причины, почему бы ей не взять, если у вас есть.

— Возможно, у меня есть заказы от постоянных клиентов, — предположил Жнец.

— А может, и нет, — парировала горничная. — Вам бы стыдно было не давать людям покупать то, за что они готовы платить вашу безумную цену. Да это ж грабёж средь бела дня!

— Возможно, именно поэтому я не хочу дважды грабить одну и ту же семью, — сказал Жнец, входя в ворота и направляясь к парадной двери.

— Вас надо проучить за дерзость! — крикнула ему вслед горничная.

Он снова позвонил. Открыла другая служанка, и он вновь попросил вызвать хозяйку. Пока та поворачивалась, по лестнице спускалась элегантная пожилая дама в чепце и домашнем платье.

— Что у вас там? — спросила она.

Жнец откинул листья, обнажая мясистые, морщинистые, крупные грибы.

— О! — воскликнула она в восторге. — Конечно! Мы их обожаем. Возьму корзину и разделю с сыновьями. Вы уверены, что среди них нет ядовитых?

— Совершенно уверен, — еле слышно ответил Жнец.

— Сколько за корзину?

— Доллар за дюжину. Я не считал.

— Боже мой! Разве это не дорого?

— Очень даже, — сказал Жнец. — Настолько дорого, что большинство берёт не больше дюжины. Они крупные и очень насыщенные, хватит надолго.

— Полагаю, вам приходится тратить массу времени на поиски? Действительно дорого, но зато свежие, а мальчики их обожают. Я редко балую себя, но возьму всё.

Служанка принесла таз, и Жнец снова наблюдал, как пересчитывают и уносят целую корзину. Забирая деньги, он чувствовал себя тем самым грабителем, каким его назвали.

В следующем доме он уже знал, что делать. Застелил корзину листьями, отобрал туда полторы дюжины грибов, остальное оставив в телеге. Три квартала по одной стороне улицы исчерпали весь запас, зато завалили его заказами. Ни одна из встречных даже отдалённо не напоминала девушку с тёмными глазами. Когда он вышел из последнего дома, мимо пронёсся большой красный автомобиль, резко затормозил и задним ходом подкатил к его телеге.

— Ты что, с ума сошёл? — крикнул доктор Кэри.

— Беру город штурмом, — невозмутимо ответил Жнец. — Мадам, не желаете свежих деревенских грибов? Гарантирую: среди них нет ядовитых, собраны сегодня утром. С учётом редкости и трудоёмкости сбора цена более чем умеренная, пять долларов за дюжину. И ради всего святого, не берите, иначе мне нечем будет зайти в следующий дом.

Доктор уставился на него, потом понял и расхохотался.

— Дэвид, держу пари, ты начал с трёх бушелей и пошёл с самого начала улицы, и всё распродал.

— Молодец! — воскликнул Жнец. — Ты угадал. В первом доме меня отправили к чёрному ходу, силой отобрали полную корзину, хотели скупить весь груз, и я никого не увидел, кроме горничной.

Доктор рухнул на руль и тихо застонал.

Жнец сочувственно посмотрел на него.

— Разве это не преступление? — спросил он. — Грибы не тот товар. Теперь ясно! Вернее, они слишком востребованы. Никогда не видел такого ажиотажа. Придётся поискать что-нибудь менее популярное. Завтра жди меня, начну с того места, где закончил сегодня, но с другим товаром.

— Дэвид, ради Бога… — простонал доктор.

— Какая разница, как я это делаю, лишь бы найти её? — величественно спросил Жнец.

— Но ты её не найдёшь! — выдохнул доктор.

— По крайней мере, я подобрался к ней не хуже тебя, — парировал Жнец. — Твои грибы лежат на столе в твоём кабинете.

Он катался по улицам, пока Бетси не начала шататься на ногах. Тогда оставил её отдыхать и пошёл пешком, пока не зашатался сам. К тому времени стемнело, и он отправился домой.

На рассвете он уже был за работой. С полными корзинами, плотно укрытыми листвой, снова направился в Онабаши и продолжил с того места, где вчера остановился. На этот раз он нёс маленькую, грубо сплетённую корзинку из коры, тоже прикрытую листьями, и уверенно нажал на кнопку звонка у парадной двери.

В этом районе, казалось, в каждом доме была горничная: свежая, в чепце и фартуке, открыла дверь.

— Здесь живут молодые женщины? — вежливо спросил Жнец.

— А это какое ваше дело? — огрызнулась она.

Жнец покраснел, но продолжил:

— У меня товар специально для молодых женщин. Если их нет, я не потревожу.

— Есть несколько.

— Не могли бы вы спросить, не хотят ли они букетики фиалок, только что с лесной опушки?

— Сколько стоят и какого размера?

— Цены разные, а размер самый подходящий. Пусть сами посмотрят.

Горничная потянулась за корзинкой, но Жнец отстранил её.

— Я держу их при себе, — сказал он. — Можете взять образец.

Он откинул листья и вынул средний букет длинностебельных синих фиалок с листьями. Цветы были свежие, хрустящие, от них шёл сильный лесной аромат.

— О! — воскликнула горничная. — Какая прелесть!

Она умчалась и вернулась с кошельком.

— Мне ещё два таких букета. Сколько?

— Девушки светловолосые или тёмные?

— При чём тут это?

— У меня синие фиалки для блондинок, жёлтые для брюнеток, белые для всех остальных.

— Вот это да! Одна светлая, а две с каштановыми волосами и голубыми глазами.

— Один синий и два белых, — спокойно сказал Жнец, будто подбор цветов под внешность женщин был его семейным ремеслом. — По двадцать центов за букет.

— Ага! — хмыкнул он себе под нос, свистнув Бетси. — Наконец-то! Здесь нет девушки с тёмными глазами. Мы на верном пути.

Он шёл по улице, терпя неудачи и добиваясь успеха, но с терпением и упорством в каждом доме узнавал, есть ли здесь темноглазая девушка. Похоже, их было мало. Ещё до того, как закончились жёлтые фиалки, последние синие и белые исчезли. Но он спокойно продолжал спрашивать о брюнетках, объясняя, что синие и белые разобрали, светловолосых, мол, больше.

В одном доме к двери вышла хозяйка, напомнившая Жнецу его мать. Он снял шляпу и самым обходительным тоном спросил, не живёт ли здесь молодая брюнетка, которая бы оценила букет жёлтых фиалок.

— Ну и ну! — воскликнула она. — До чего же мир дошёл! Вы хотите сказать, что теперь здоровые мужчины ходят по домам и предлагают цветы, подобранные под цвет лица наших девиц?

— Именно так, мадам, — серьёзно ответил Жнец, — и продают их так быстро, как только успевают показать, по ценам, приносящим весьма приличную прибыль. У меня было поровну синих и белых, но, видимо, тёмноволосых девушек немного. Остальные давно разошлись, и теперь у меня цветы только для брюнеток.

— Ну и дела! А вы не считаете это пустой тратой времени для такого здорового парня?

Весёлый смех Жнеца оказался заразительным.

— Нисколько, — сказал он. — Я встаю на рассвете, брожу по мокрому лесу, собираю фиалки на коленях, составляю букеты и везу сюда в воде, чтобы сохранить свежесть. У меня есть основная работа. Этим я просто убиваю время, но мне было бы стыдно сказать, сколько я сегодня за них получил.

— Хм! Рада слышать! — сказала женщина. — Стыд признак благодати. Мне не нужны люди, у которых его нет. В доме есть очень красивая девушка с тёмными глазами. Возьму для неё два букета. Сколько?

— У меня осталось всего три, — сказал Жнец. — Может, позволите ей самой выбрать?

— Когда я дарю, я сама выбираю. Вот этот и вот этот.

— Раз у меня почти ничего не осталось, отдам два за двадцать, — предложил Жнец. — А последний примите от меня, вы немного напоминаете мою мать.

— С удовольствием! — сказала она. — Большое спасибо! Я буду рада им не меньше любой девушки. В детстве я сама собирала фиалки, но синие почти не встречаются, а жёлтую я, пожалуй, больше никогда в жизни не увижу. Где вы их берёте?

— В своём лесу, — ответил Жнец. — Я выращиваю несколько видов фиалок: птичью, змеиную, лесную и три сорта душистых, английскую, болотную и обычную. Большие фармацевтические фирмы используют цветы для тонких реакций на кислоты и щёлочи. Всё растение, цветы, семена, листья, корни, идёт в разные лекарства. Грядки самосевом разрастаются, так что у меня избытка хватает, и я продаю немного. Белые и жёлтые в моём деле не используются, я выращиваю их просто за красоту. Ещё продаю лишние ландыши. Хотите заказать на завтра?

— Да что вы! Ландыши, лекарство?

Жнец рассмеялся.

— У меня огромные грядки на берегу озера Гагар, — сказал он. — Это конваллярия, без неё не обойтись при сердечной слабости. Я много использую в торговле, а в этом сезоне продаю немного, люди их так любят.

— Ландыши в лекарствах! Ну и ну! А розы тоже полезны для внутренностей?

Тут Жнец уже не сдержался.

— Думаю, знакомые вам розы в основном идут в духи, — ответил он. — Из канадской и рододендрона делают лекарства. Я выращиваю эти кусты, но они не похожи на ваши розы.

— Знаете, — задумчиво сказала женщина, внимательно разглядывая Жнеца, — не вы ли тот чудаковатый гений, о котором я слышала, тот, кто проводит время в лесу, собирая и выращивая травы, и которого зовут Лекарем?

— Боюсь, вы угадали, — сказал Жнец.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Я всегда хотела вас увидеть, а вы оказались совсем как все. Я думала, у вас длинные волосы, дикий взгляд и застрашенный вид. А вы говорите, как из книги! Вот уж не ожидала!

— Я тоже! — сказал Жнец, снимая шляпу. — Значит, ландышей завтра не надо?

— Нет, надо! Лекарство или нет, я их всегда любила и буду любить. Если сможете принести хороший букет после тех, у кого слабое сердце…

— Слабое сердце, — поправил Жнец.

— Ну да, «слабое сердце», одно и то же. Если останутся, как я и говорила, принесите мне, ради запаха.

Жнец смеялся всю дорогу до центра города. Там он зашёл в кабинет доктора Кэри, просмотрел справочник и записал адреса всех домов, где продал жёлтые фиалки. Несколько вопросов доктору помогли уточнить детали, но цветочная затея оказалась лучше. Поскольку жёлтых фиалок было меньше, чем белых и синих, на следующий день он добавил в ассортимент лютики и первоцветы для тёмноволосых девушек.

Через три недели ежедневных поездок в город, когда он полностью опустошил свои грядки и даже нанимал мальчишек искать цветы в окрестных лесах, пока те совсем не исчезли, он однажды выезжал с окраины города в сторону больницы. Внезапно по улице к нему бросился доктор Кэри, размахивая руками. Как только машина замедлилась, он закричал:

— Дэвид, скорее! Я её видел!

Жнец выпрыгнул из телеги, бросил поводья Белшаззару и прыгнул в машину.

— Где, ради Бога? Вы уверены?

Автомобиль помчался по улице. Полицейский замахал рукой и закричал им вслед.

— Нам не поможет арест, док, — предостерёг Жнец.

— Прямо здесь, — задыхаясь, выдавил доктор. — Смотри внимательно по обе стороны. Если остановлюсь, выпрыгивай и прикажи этим болванам делать своё дело. Та, кого они должны найти, прямо у них под носом!

Жнец вспотел.

— Док, может, расскажете? Вдруг она в магазине. Может, мне лучше пешком?

— Заткнись! — рыкнул доктор. — Я делаю всё, что могу.

Он проехал несколько кварталов туда-сюда и наконец остановился у большого магазина. Зайдя внутрь, вскоре вернулся и вместе с Жнецом зашёл в свой кабинет.

— Теперь я тебя понимаю, сынок, — сказал он. — Клянусь Дианой, какая будет красавица, когда немного поправится и порозовеет! Она вышла из универмага «Уитлоу» и пошла прямо к переходу. Я мог бы дотянуться, но не обратил внимания. Передо мной прошли две девушки, и в суматохе высокая брюнетка сбила один из ваших букетов жёлтых фиалок. Она взглянула и засмеялась, но не подняла. А твоя девушка замешкалась, нагнулась и подобрала. Тут глупый полицейский заорал на меня, чтобы я освободил переход, и я не сразу сообразил, какая она высокая и бледная и какие у неё тёмные глаза. Я думал только о том, что она подняла цветы, странно, мол, для неё, как вдруг меня словно обухом: это девушка Дэвида! Я попытался развернуться, но вы же знаете, какой Мейн-стрит в разгар дня. Эти идиоты-полицейские приказали мне ехать дальше, а трамвай не давал повернуть. Я крикнул одному, что нужная нам девушка вниз по улице, а он уставился на меня, как болван, и сказал: «Какая девушка? Двигайтесь, а то угодите в пробку». Я готов бить себя, если не вернусь и не отчитаю его как следует. Менее двух недель назад я сам дал ему пять долларов, чтобы он держал ухо востро. «Держал ухо востро!» — задыхаясь, повторил доктор, потрясая кулаком. — И он махнул, чтобы я ехал дальше, и я тоже её потерял.

— Думаю, нам лучше вернуться на улицу, — сказал Жнец.

— Я уже час метался туда-сюда, прежде чем сдался и поехал искать тебя, а потом ещё час искали! Зачем? На этот раз она ушла, но, чёрт возьми, я её видел! И она того стоила!

— Она выглядела больной?

Доктор опустился в кресло и беспомощно развёл руками.

— Всё случилось так внезапно, Дэвид. Я шёл, как и сказал, заметил, что она остановилась, подумал: умная, подождёт секунду, вместо того чтобы бежать передо мной. И тут эти две девушки выскочили прямо под машину с другой стороны. Я лишь мельком увидел, как она нагнулась за цветами. Заметил тяжёлую косу, но осознал всё это, только когда отъехал на полквартала, а потом началась давка, и меня заблокировало.

Доктор сник, вытер лицо и без стеснения выразил свои чувства.

— Не надо! — терпеливо сказал Жнец. — Нет смысла так расстраиваться, док. Я знаю, как вы хотели найти её для меня. Вы сделали всё возможное. Я сам её упустил. Мы ещё найдём её. Главное, она в городе. Это уже радует. Не могли бы вы вспомнить, выглядела ли она больной?

Доктор задумался.

— Она не самая высокая девушка из всех, кого я видел, — медленно сказал он, — но самая высокая из красивых. На ней была белая блузка, серая юбка и чёрная шляпка. Глаза и волосы, как вы описывали. Лицо простое, бледное, возможно, это её натуральный цвет, а может, от недостатка света, воздуха и плохой еды. Она не казалась больной, но и здорова не была. С ней что-то не так, но не срочно и не опасно. Будто растение, которое долго росло без солнца.

— Вы её точно видели! — сказал Жнец. — И диагноз ваш, кажется, верен. Так она и показалась мне. Я думал, ей не хватает солнца и воздуха. Недавно я так и сказал Южному Ветру.

— Ты, идиот! — воскликнул доктор. — У тебя уже крыша едет? Слушай, я забыл! Есть ещё кое-что. Я проследил её в магазине. Она стояла у прилавка с вышивкой и купила шёлковые нитки. Если она снова придёт, продавщица задержит её и позвонит мне или узнает адрес, даже если придётся украсть. Мы на верном пути! Скоро она у нас! Тебе должно быть легче от того, что она в городе и я её видел.

— Да! — сказал Жнец. — Конечно!

— Недолго осталось, — сказал доктор. — Её скоро найдут. Но эти полицейские! За них не дашь и пятака! Готов поспорить, она две недели ходила прямо мимо них. На твоём месте я бы их всех уволил. Они мирно проспят, если она пройдёт мимо. Если бы они меня не трогали, я бы её поймал. Я легко развернулся бы. Бывало и в более тесных местах.

— Не волнуйтесь! Недолго осталось. Она из города и в городе, иначе бы не подняла цветы. Док, вы уверены, что это были мои?

— Да. Половина девушек последние две недели ходит в ваших букетах. Я узнаю их издалека.

— Господи, мы уже так близко! — горячо сказал Жнец. — Кажется, фиалки сами ей всё расскажут.

— Хватит про говорящие цветы и Южный Ветер! — приказал доктор. — Это дело. Хотя фиалки кое-что доказывают. Если бы она была за городом, собрала бы сама. Значит, она работает за шитьём в какой-то комнате, над магазином или в доме. Если бы не голодала по цветам, не стала бы останавливаться на улице. Я заметил лишь мгновение колебания, но ей они очень захотелись. Дэвид, один букет простоял бы в воде неделю. Парень, мы близко! Это уже связь.

— Раз вы так говорите, возможно, я с вами соглашусь, — сказал Жнец.

— Как далеко вы продвинулись с обходом?

— Примерно на три четверти.

— Продолжайте. В конце концов, искать её придётся нам самим. Эти старческие полицейские!

— Я и так продолжаю. Не беспокойтесь. Но мне нужно менять цветы. Грядки фиалок я вычистил. Ягоды ещё не созрели, собирать их преступление. Кувшинки только начинают раскрываться тысячами. Берег озера синий от ирисов, болото бледно-золотое от первоцветов. Папоротники в полной силе, а лес сплошной ковёр цветов всех оттенков. Думаю, пойду дальше с полевыми цветами.

— Я бы тоже! Дэвид, вы теперь чувствуете себя лучше?

— Конечно, доктор. Скоро всё решится!

Жнец был так полон надежды, что насвистывал и напевал всю дорогу до Лекарственного Леса, и впервые за много дней вечером долго работал над подсвечником, а перед сном заглянул в её комнату.

На следующий день он изо всех сил собирал последние весенние травы, работал в сушилке и кладовой, над мебелью и подсвечниками.

Потом вернулся к сбору цветов и каждый день ходил от двери к двери с букетами изысканных лесных и полевых цветов, белых и золотых кувшинок.

Через три недели Жнец, заметно похудевший, бледный и измученный, вошёл в кабинет. Он опустился в кресло и устало застонал.

— Какая же это горькая неудача! — воскликнул он. — Я обошёл весь город. Почти стёр ноги. Продал цветов на миллион, но ни разу её не увидел.

— Для меня это тоже почти трагедия, — мрачно сказал доктор. — Я уже двух собак убил и ребёнка зацепил, потому что смотрел на тротуары, а не на дорогу. Что теперь будешь делать?

— Поеду домой, доведу дела до июля и немного отдохну, чтобы яснее соображать. Не знаю, что попробую дальше. Ещё раз поговорил с вокзалом и полицией. Придумаю что-нибудь новое, сообщу.

Он начал вываливать из карманов деньги и свалил их на стол, мелочь, купюры, большие и маленькие.

— Что это за чёрт?

— Это, — презрительно толкнул кучу Жнец, — во что мне обошлись эти поиски. Это то, что заплатили люди, позволившие мне вламываться к ним в дома и грабить их, как сказала одна горничная, ради моих целей. Док, откуда у них все эти деньги? В почти каждом доме женщины ими разбрасывались, часто просто так. Никогда в жизни не видел, чтобы столько платили за ничего. Вся эта куча от грибов и цветов.

— Зачем вы её здесь свалили?

— Для вашей бесплатной палаты. Мне не нужен ни пенни. Не оставил бы, даже если бы голодал.

— Дэвид! Никто не заставлял покупать. Вы предлагали то, что им хотелось, и они платили вашу цену.

— Да, и чтобы они не покупали, и чтобы товара хватило подольше, я называл цены, от которых акулы краснели бы. Когда вспоминаю про грибы, лицо горит. Я провёл тот поиск, какой хотел, и убедился, что так её не найти. Между делом я не забросил работу дома. Я потерял только время, и нечестно грабить город, чтобы компенсировать это. Возьмите эти проклятые деньги и положите туда, где я никогда их не увижу и не услышу. Делайте с ними что хотите, только не заставляйте меня получать с них хоть цент. Когда я в последний раз вымою руки после того, как дотронусь до них, может, станет легче.

— Вы фанатик!

— Если избавиться от этого значит быть фанатиком, я горжусь этим званием. Вы не представляете, через что я прошёл!

— Ещё как представляю! — рассмеялся доктор. — В такой работе попадаешь везде, и многое для тебя ново. Ничего! Никто не может вас запятнать. Только человек сам может себя унизить. Знание не вредит. Дело в поступках. То, что вы знаете, защитит вас. То, что вы делаете, губит, если это плохо. Вы не испорчены, вы просто отвращены. Подумайте, и через несколько дней вернитесь за своими деньгами. Они честно заработаны. Каждый цент.

— Если вы ещё раз об этом заговорите или попытаетесь всучить мне их, я отвезу домой и выброшу в озеро.

Он пошёл за Бетси и медленно направился в Лекарственный Лес. Белшаззар, сидевший рядом, узнал молчаливого, разочарованного хозяина и, тихо скуля, тёрся носом о его плечо, пытаясь привлечь внимание.

— Тяжёлое дело, старина, — сказал Жнец. — Я так надеялся и так усердно работал. За каждый час я мучился телом, и потерпел неудачу. Как же я ненавижу это слово! Если бы я знал, где она сейчас, Бел, отдал бы всё, что имею. Но нет смысла ныть и жалеть себя. Это против правил приличия. Поплаваю, высплюсь, немного наведу порядок в травах, и снова за дело, старик. Мужчина должен доводить дело до конца. Она где-то есть, и её обязательно найдут, чего бы это ни стоило.

ГЛАВА VIII

РЕКОРД БЕЛШАЗЗАРА

Жнец привёл в порядок заброшенную избу, аккуратно упаковал сушёные травы, кору и корни, перетаскал в кладовку пырей, дикий квасец и мыльнянку и взялся за июльские сборы.

Первым делом пошёл на грядки наперстянки: нежные листья второго года нужно было обирать во время цветения. Обычно оно начиналось на две недели раньше, но его грядка лежала в тенистом, сыром месте, и высокие цветоносы только наполовину раскрылись. Бледно-лавандовые цветы выглядели отлично. Собирать листья стоило усилий, так что Жнец быстро обобрал столько, сколько требовалось.

Тысячелистник только начинал цвести. Он собрал нужное количество, выдёргивая целые растения. За фунт платили всего несколько центов, но в дело шло всё, и вес окупал труды.

Вершки и листья котовника тоже поспели. Он рос на открытом месте, в сухой почве; грядки весной пропололи, так что Жнец мог косить его охапками, разве что за пчёлами следил, роющимися в цветах.

Папоротник и коровяк он оставил напоследок, по разным причинам.

На сыром, прохладном, каменистом склоне, под густой тенью больших деревьев, колыхались длинные, изящные вайи папоротника. Под ними на камнях распевали древесные жабы, в корявых корнях вили гнёзда крапивники, а в виноградных лозах, обвивающих чащу, щебетали розовогрудые толстоклювы. Рядом бежал Поющий Ручей.

Жнец отложил выкопку этих корней на самый конец, не любил тревожить эту грядку. Не стал бы этого делать, если бы не крайняя необходимость. Спрос на его папоротник никогда не удовлетворялся полностью. Из всех его товаров ни один не был так важен: на нём основывалось одно из старейших и самых надёжных детских лекарств. Папоротник требовал особой заботы, быстро портился и чаще всего подвергался фальсификации.

Поэтому он держал грядку нетронутой, поднимал корни вовремя, тщательно чистил, не мыл, быстро сушил в потоках горячего воздуха и отправлял в бутылках торговцам. Получал за него пятнадцать центов за фунт, тогда как нерадивые сборщики десять.

Под серым буком, у начала папоротниковой грядки, Жнец смотрел вниз на качающуюся зелень. Он исхудал и быстро загорал, редко вспоминал о шляпе, любил, когда ветер треплет волосы.

— Противно даже прикасаться к вам, — сказал он. — Как бы я хотел, чтобы она увидела вас до того, как я начну. Если бы увидела, наверное, сказала бы: «Это грех», и мне вообще не хватило бы духу это сделать. Отдал бы небольшую ферму, лишь бы знать: ожили ли для неё те фиалки. Мне безумно хотелось спросить Дока, не завяли ли они, но я не решился. Если это были те, что я собрал тем утром, с ними должно быть всё в порядке.

Древесная жаба вызывающе квакнула. Бурундук осмелел, пока Жнец наклонился к нелюбимому делу. Если он снимет с грядки столько, сколько осмелится, не вредя ей, не заполнит и половины заказов. Так что ловкими, быстрыми пальцами и с сосредоточенным лицом он работал. Белшаззар рванулся с холма, нос к земле, и начал нюхать среди растений. Он никак не мог понять, почему любимый хозяин берётся за работу, не проверив, безопасно ли.

Когда с папоротником было покончено, Жнец съездил в город, но вестей не было. Тогда отправился к коровяку.