Бесплатный фрагмент - Жизнь — игра!

Глава 1. Столовая

Тысяча девятьсот девяносто второй год. Тула. Город оружейников, пряников и самоваров — так писали в школьных сочинениях. А ещё — город заводов, которые чадили, гремели и кормили полгорода. В том числе и меня.

Меня зовут Андрей, мне двадцать лет, и я — повар четвёртого разряда. Мать его разряда, как я сам себе говорю, когда в шесть утра тащусь на смену.

Два года назад закончил училище по «кормёжке народонаселения» — так наш мастер называл профессию. Диплом, значит, корочки красные за отличную учёбу, и — здравствуй, взрослая жизнь. Столовая при оружейном заводе. Триста голодных работяг в обед, сто пятьдесят — на завтрак. Щи, каша, котлеты «с хлебом пополам», как шутили сами же повара.

Я стою в мясном цехе и смотрю на неё. На тушу. Свиная полутуша, мороженая, килограммов семьдесят, не меньше. Она лежит на железном столе и смотрит на меня. Ну, как смотрит — безглазо, безголово, но я чувствую её взгляд. Насмешливый такой.

«Ну что, Андрюха, — будто говорит она, — слабо?»

Не слабо.

Мне двадцать лет, рост метр восемьдесят пять, плечи — косая сажень. В школе занимался борьбой, потом бросил, но тело помнит. Русые волосы, зелёные глаза — девчонки на танцах заглядываются. Не красавец, но, как говорит мать, «видный парень». И этот видный парень сейчас будет тащить мороженую свинью через весь цех.

— Андрюх, давай помогу! — кричит Витька, напарник.

— Не надо, — отмахиваюсь я.

Молодой, сильный и глупый. Три слова, которые определяют всю мою жизнь на тот момент.

Подхожу, примеряюсь. Ноги на ширине плеч, спина прямая — как учили. Хватаю тушу, поднимаю… И что-то щёлкает. Не в туше — во мне. Где-то внизу спины, будто струна лопнула.

— Твою ж!..

Туша летит обратно на стол, я хватаюсь за поясницу и медленно сползаю по стене.

Витька подбегает:

— Ты чего? Живой?

— Спина, — шиплю сквозь зубы. — Кажется, надорвал. Вот так и бывает, когда вы вдвоем разгрузили фуру из Финляндии, почти 15 тонн мороженого мяса. А потом это все порубали на столе на куски по 2—2,5 кг, каждый!

— Я ж говорил — вдвоём надо!

Говорил он. Все говорили. А я не слушал. Потому что молодой, сильный и глупый.

Две недели на больничном. Потом ещё две — на восстановлении. Спина ноет постоянно, как больной зуб. Врач качает головой:

— Тяжести таскать — забудь. Минимум полгода, а лучше — навсегда.

— А как же работа?

— А это, милый мой, к начальству.

Начальство — это Зинаида Павловна, заведующая столовой. Женщина-гора, женщина-крепость, женщина, от голоса которой сворачивается молоко в холодильнике.

— Значит так, Андрей, — говорит она, глядя на меня поверх очков. — В повара ты теперь не годишься. Но выгонять тебя жалко — работник ты хороший, непьющий. Пойдёшь на кассу.

— На раздачу?

— На раздачу. Будешь деньги считать. Справишься?

Справлюсь. Куда я денусь.

Если кто помнит эти столовые — поймёт. Если не помнит — попробую объяснить.

Представьте огромный зал. Потолки высокие, окна — в пол, стёкла в металлических рамах, никакого пластика. На окнах — тюль. Жёлтый, выгоревший на солнце, но чистый, накрахмаленный. Запах — смесь щей, хлорки и чего-то неуловимо советского. Запах детства, в общем-то.

Столы — деревянные, покрытые клеёнкой. Стулья — с гнутыми ножками, скрипучие. На каждом столе — соль, перец, горчица в стеклянных баночках. И салфетки — нарезанная газета. Эстетика, мать её.

А теперь — раздаточная линия. Моя вотчина.

Нержавейка блестит, мармиты парят. Щи — в первом, лапша — во втором. Салат из капусты — отдельно. Компот, кисель, сметана в полстакана с сахаром. И подносы — пластиковые, коричневые, с вечными разводами от тряпки.

Работяги идут друг за другом, как муравьи. Берут поднос, двигают по направляющим, тётя Клава наливает суп, тётя Маша накладывает второе, а в конце этого пищевого конвейера — я. Касса. Финальная точка путешествия к чревоугодию, где приходиться за него расплачиваться.

— Так, — говорю, — суп, котлета с пюре, компот два стакана, хлеб… Рубль сорок семь.

— Чего так дорого?

— Компот двойной.

— А, ну да…

Следующий:

— Суп, рыба, салат, чай, булочка… Рубль двенадцать.

— У меня талоны.

— Давай талоны. Так, это на суп, это на второе… Сдача — восемнадцать копеек. Булочками будешь?

— Давай две.

— Ровно.

И так — триста человек в обед. Каждый день. Сложение в голове, вычитание, талоны-налички-сдача. Мозг кипит, но привыкаешь. Через месяц я считал быстрее калькулятора. Ну, почти.

Знаете, что самое тоскливое? Не работа. Не спина, которая ноет к вечеру. Не запах столовский, который въелся в кожу намертво.

Самое тоскливое — это понимание, что так будет всегда.

Вот просыпаюсь я в шесть утра в своей комнате в родительской квартире. Хрущёвка, пятый этаж, лифта нет. За стеной храпит батя, на кухне гремит посудой мама — собирает мне обед с собой, хотя в столовой кормят бесплатно. «Своё — оно вкуснее», — говорит.

Иду на остановку, жду троллейбус. Еду сорок минут, смотрю в окно. Тула просыпается — серая, заводская, с облезлыми домами и вечными лужами. Красивый город, если знать, куда смотреть. Но я уже не знаю.

Прихожу на работу, надеваю халат, встаю за кассу. Считаю, считаю, считаю. Завтрак, обед, конец смены. Снимаю кассу, сдаю деньги, переодеваюсь. Троллейбус, дом, ужин, телевизор, сон.

И завтра — то же самое. И послезавтра. И через год. И через десять.

Иногда ночью лежу и думаю: «Неужели всё? Неужели это и есть моя жизнь? Двадцать лет — и уже всё понятно до самой пенсии?»

Страшно, если честно. Не за себя даже — за годы, которые утекут, как вода в раковину. Буль-буль — и нету.

А вокруг-то жизнь бурлит! Девяносто второй год на дворе — всё рушится и строится одновременно. Ларьки растут, как грибы. Кооператоры в кожаных куртках катаются на первых иномарках. По телевизору — Ельцин, Гайдар, ваучеры какие-то. Народ шепчется: кто-то разбогател, кто-то прогорел, кто-то вообще в бандиты подался.

А я стою за кассой и считаю копейки за щи.

— Андрюх, — говорит как-то Витька, — ты чего такой смурной?

— Да так, — отмахиваюсь. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

— Брось ты, — смеётся он. — Жизнь — она того… сама разберётся. Главное — здоровье и чтоб война не началась.

Мудрый Витька. Простой, как валенок, но мудрый. Только мне от его мудрости не легче.

Я хочу чего-то другого. Не знаю, чего — но другого. Чтобы сердце билось, чтобы глаза горели, чтобы каждый день был не похож на вчерашний.

Чтобы жизнь была не тягомотиной — а игрой, веселой и радостной.

Смешно, да? Стою в столовой, тру спину, нюхаю щи — и мечтаю о приключениях. Мальчишка, блин. Двадцатилетний мальчишка с красным дипломом повара и больной поясницей.

Но знаете что? Иногда судьба слышит. Иногда она подкидывает шанс — только успей схватить.

Мой шанс приехал в обычном троллейбусе, в обычную пятницу, в обычной газете с объявлениями.

Но об этом — в следующий раз.

Глава 2. Объявление

Игры я любил с детства. Сколько себя помню — всегда играл.

Бабушка научила меня читать в три года. Не специально — просто читала мне сказки, водила пальцем по строчкам, а я запоминал. Однажды она уснула, не дочитав «Колобка», а я взял книжку и дочитал сам. Вслух, по слогам, но дочитал. Бабушка проснулась от моего голоса и заплакала. От радости, наверное.

К школе я уже глотал книги одну за другой. «Молодая гвардия» — в шесть лет, представляете? Не всё понял, конечно, но Олег Кошевой стал моим героем. Потом «Как закалялась сталь» — Павка Корчагин, узкоколейка, «жизнь даётся человеку один раз». Потом «Поднятая целина» — это уже потяжелее, но осилил. Дед Щукарь смешил до слёз. Граф Монте-Кристо, и Робинзон Крузо- мои самые любимые герои, после пионеров-героев Великой Отечественной войны.

Мать крутила пальцем у виска:

— Зачем ребёнку такие книжки? Пусть играет, как все дети!

А я и играл. Ещё как играл!

Прятки — это святое. Наш двор, пятиэтажки буквой «П», закоулки, подвалы, чердаки. Я знал каждую щель, каждый лаз. Меня найти — это надо было постараться. Однажды просидел в вентиляционной шахте два часа — пацаны уже домой разошлись, а я всё ждал, когда найдут. Принципиальный был и очень увлеченный.

Догонялки, салки, казаки-разбойники — ноги длинные, бегал быстро. «Андрюха-ветер» — так меня звали.

А войнушка? Это же целая наука! Стратегия, тактика, разведка. Мы делились на «наших» и «фашистов», строили штабы из картонных коробок, ползали по-пластунски через весь двор. У меня был деревянный автомат, который выстругал дед — настоящее произведение искусства, с прикладом и прицелом.

Но больше всего я любил солдатиков.

У меня была целая армия. Советские солдаты — зелёные, пластмассовые, в касках и пилотках. Кто-то с автоматом, кто-то с гранатой, кто-то с биноклем. И пушка — маленькая, но настоящая, которая стреляла крошечными снарядами. Заряжаешь, оттягиваешь пружину — бах! Снаряд летит, солдатик падает. Красота!

А ещё индейцы. Пластиковые, с перьями и томагавками. Были цельные — дешёвые, простенькие. А были разборные — это уже роскошь. Голова отдельно, руки отдельно, можно собирать как хочешь. Я менялся с пацанами: три цельных индейца за одного разборного вождя с копьём. Бизнес по-детски.

Играл во всё подряд. В ножички — пока не порезался и мать не отобрала. В «классики» — да, с девчонками, и не стыдился. В футбол — стоял на воротах, потому что вратарю бегать не надо, а я книжку с собой брал, читал между голами. В «Зарницу» школьную — наша команда три года подряд выигрывала, и я был командиром.

Но вот что странно: в карты не играл никогда.

Не то чтобы запрещали — просто не тянуло. Пацаны во дворе резались в «дурака», в «очко», в «буру» какую-то. А я смотрел и не понимал: где тут игра? Сиди, картинки перекладывай, жди, пока повезёт. Скукота.

В шахматы тоже не играл. Дед пытался научить — расставил фигуры, объяснил, как конь ходит буквой «Г». Я послушал, кивнул и больше не подходил. Слишком медленно, слишком много думать, слишком мало действия. Вот шашки — другое дело. Быстро, просто, понятно: съел — молодец, зевнул — сам виноват.

Азартные игры вообще проходили мимо. «Однорукие бандиты» появились в городе, когда мне было лет шестнадцать — стояли в каждом магазине, мигали лампочками, пищали. Народ просаживал зарплаты, а я проходил мимо и не понимал: зачем? Какой интерес дёргать ручку и смотреть на крутящиеся вишенки?

Если бы мне тогда сказали, что через несколько лет я буду стоять по ту сторону игрового стола — рассмеялся бы в лицо.

Та пятница началась как обычно.

Подъём, завтрак, троллейбус. Спина ноет — вчера перетаскивал коробки с крупой, хотя нельзя было. Но кому-то же надо, а Витька один не справляется.

Сажусь у окна, смотрю на город. Тула ползёт мимо — серая, мокрая, ноябрьская. Светофоры, переходы, тётки с кошёлками. Напротив, сидит мужик в телогрейке, читает газету. «Тульские известия» — вижу заголовок, что-то про приватизацию.

Газеты я любил. Не политику — объявления. Раздел «Разное», где люди продавали, покупали, искали и предлагали. Такой срез жизни, честный и беспощадный. «Продам пианино, самовывоз». «Куплю гараж, рассмотрю варианты». «Познакомлюсь с женщиной без вредных привычек и жилищных проблем».

Мужик выходит на своей остановке, а газету оставляет на сиденье. Я подбираю — чего добру пропадать.

Листаю. Политика — скучно. Спорт — «Арсенал» опять продул, тоже мне новость. Криминал — разборка на рынке, двое в больнице. Культура — в драмтеатре премьера, «Вишнёвый сад». Надо бы сходить, да некогда всё.

И тут — объявления. Раздел «Работа».

«Требуется сторож на автостоянку». «Ищем водителя категории С». «Набор продавцов в коммерческий киоск». Всё не то, не моё, не интересно…

И вдруг глаз цепляется.

Рамочка. Жирный шрифт. Выделено, как что-то важное.

«В ОТКРЫВАЮЩЕЕСЯ КАЗИНО ПРИГЛАШАЮТСЯ НА КОНКУРСНОЙ ОСНОВЕ МОЛОДЫЕ ДЕВУШКИ И ЮНОШИ ОТ 18 ДО 35 ЛЕТ, ПРИЯТНОЙ ВНЕШНОСТИ И С АНАЛИТИЧЕСКИМ СКЛАДОМ УМА».

Читаю ещё раз. И ещё.

Казино? У нас? В Туле?

Я знал, что в Москве казино уже вовсю работают. По телевизору показывали — рулетки, карты, мужики в бабочках, женщины в вечерних платьях. Красиво, загадочно, как в американском кино. Но это же Москва, это где-то там, далеко, в другой жизни.

А тут — в Туле. В нашей Туле, где оружейный завод и пряники.

«Приятной внешности», — читаю снова. Ну, не урод вроде. Метр восемьдесят пять, плечи есть, морда симметричная. Девчонки на танцах внимание обращают. Подхожу? Допустим.

«Аналитический склад ума». Это как? Это что — думать уметь? Ну, думать я вроде умею. Книжки читал с трёх лет, не дурак какой-нибудь. И считаю быстро — на кассе за несколько месяцев так наблатыкался, что калькулятор не нужен.

Смотрю на адрес. Центр города, рядом с главной улицей. Смотрю на телефон — нету. Только адрес и время: «Приходить с паспортом и заполненной открыткой с обратным адресом».

Странно. Зачем открытка?

Троллейбус качнуло на повороте. За окном — моя остановка. Сую газету в карман и выхожу.

Весь день на работе думаю об объявлении.

Руки делают привычное — касса, сдача, талоны — а голова где-то далеко. Казино. Рулетка. Крупье в белых рубашках. Фишки, карты, зелёное сукно.

— Андрюх, ты чего? — Тётя Клава машет рукой перед моим лицом. — Я тебя три раза позвала. Чай будешь?

— А? Да, буду.

— Влюбился, что ли?

— Вроде того.

Она смеётся, качает головой, уходит за чайником.

Влюбился. Смешно. Я сам не понимаю, что со мной. Какое-то странное чувство — то ли надежда, то ли страх. То ли предчувствие чего-то важного.

После смены не еду домой. Иду пешком до центра — благо недалеко, минут двадцать.

Нахожу адрес. Здание — старое, дореволюционное, с колоннами и лепниной. Вывески пока нет, окна занавешены изнутри. Только табличка у двери: «Вход со двора».

Обхожу здание. Во дворе — несколько машин, иномарки, которые я видел только по телевизору. «Мерседес», кажется. Или «БМВ» — не разбираюсь ещё.

Дверь открыта. Захожу.

Коридор. Приглушённый свет. Зеркала на стенах — много, со всех сторон. Вижу своё отражение: парень в старой куртке, с испуганными глазами. Что ты тут делаешь, Андрюха?

— Вы к нам?

Оборачиваюсь. Женщина — лет сорок, ухоженная, в строгом костюме. Улыбается приветливо, но глаза оценивающие. Смотрит как на товар. Или как на лошадь на скачках — прикидывает, потянет ли.

— Я.. да. По объявлению.

— Чудесно. Проходите, присаживайтесь.

Маленький кабинет. Стол, два стула, на стене — плакат с рулеткой. Красиво нарисовано: золото, чёрное, красное.

— Меня зовут Людмила Сергеевна. А вас?

— Андрей.

— Очень приятно, Андрей. Открытку принесли?

— Какую открытку?

Она улыбается — снисходительно, но без злости:

— В объявлении сказано: прийти с открыткой, на которой написан ваш обратный адрес. Мы напишем вам дату и время тестирования и отправим по почте.

— А, — я чувствую себя идиотом. — Нет, не принёс. Извините.

— Ничего страшного. Вот вам открытка, — достаёт из ящика стола, — вот ручка. Пишите адрес. И расскажите немного о себе, пока пишете.

Беру ручку, начинаю выводить адрес. Улица, дом, квартира, индекс.

— Мне двадцать лет, — говорю. — Закончил училище, работаю в столовой. На кассе.

— На кассе — это хорошо. Считать умеете?

— Умею. Быстро.

— В уме?

— В уме. Талоны, наличка, сдача — всё в голове.

Она кивает, что-то записывает.

— Образование?

— Среднее специальное. Повар четвёртого разряда.

— Повар? Интересно. А почему на кассу перешли?

— Спину надорвал. Тяжести таскать нельзя.

— Понятно. Что ещё умеете? Языки, может быть?

— Немецкий в школе учил. Читаю со словарём.

— А играть во что-нибудь умеете? Карты, шахматы?

И тут я честно отвечаю:

— Нет. В карты никогда не играл. И в шахматы тоже.

Она поднимает брови:

— Никогда?

— Не интересно было. В шашки — да, играл. Но в карты — нет.

Она смотрит на меня странно. Не могу понять — хорошо это или плохо.

— Любопытно, — говорит наконец. — Обычно к нам приходят люди, которые уже играют. Думают, что знают всё лучше всех. А потом переучивать приходится. Может, оно и к лучшему, что вы — чистый лист.

Протягивает руку, забирает открытку.

— Ждите письма, Андрей. Если мы решим, что вы нам подходите — пришлём дату тестирования.

— А если не подойду?

— Тогда не пришлём.

Встаю, иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:

— Людмила Сергеевна, а что там будет? На тестировании?

Она улыбается:

— Игра, Андрей. Большая игра. Посмотрим, справитесь ли.

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Я проверял почтовый ящик каждый день. Утром — перед работой, вечером — после. Там было всё что угодно: квитанции, реклама, газеты — но не открытка.

К концу второй недели я почти забыл. Ну, не взяли — и не взяли. Подумаешь, казино. Буду дальше стоять за кассой, считать щи да котлеты. Проживу как-нибудь. Все так живут.

Пятница. Возвращаюсь с работы, уставший, голодный. Ноябрь сменился декабрём, темнеет рано, холодно, промозгло. Поднимаюсь на пятый этаж, достаю ключ от почтового ящика.

Открываю.

И вижу — белеет что-то. Открытка.

Достаю дрожащими руками. Смотрю — и не сразу понимаю. Адрес на обороте — мой. Почерк — мой. Это же я сам писал, две недели назад.

Переворачиваю.

«Приглашаем Вас на тестирование. Суббота, 10:00. Адрес…»

Суббота — это завтра.

Стою в подъезде, держу открытку и чувствую, как сердце колотится. Глупо, наверное. Подумаешь — какое-то казино, какое-то тестирование. Может, не пройду. Скорее всего, не пройду.

Но почему-то я знаю — это оно. Тот самый шанс, которого я ждал. Тот поворот, за которым начинается другая жизнь.

Игра, Андрей. Большая игра.

Посмотрим, справлюсь ли.

Глава 3. Отбор

Ночью почти не спал.

Ворочался, смотрел в потолок, слушал, как за стеной похрапывает батя. В голове крутилось одно и то же: казино, тестирование, завтра в десять. Что там будет? Что спросят? Что делать, если облажаюсь?

Под утро всё-таки провалился в сон — и тут же, кажется, зазвенел будильник. Шесть тридцать. За окном — темень, декабрь, до рассвета ещё часа полтора.

Встал, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Морда помятая, глаза красные. Красавец, блин. «Приятной внешности» — ага, как же.

Сделал зарядку — привычка с детства. Отжимания, пресс, растяжка. Тело проснулось, кровь разогналась, в голове прояснилось.

Спорт меня всегда спасал.

В детстве батя отвёл на дзюдо — сказал, пацан должен уметь постоять за себя. Три года кувыркался на татами, учился падать, бросать, держать захват. До разрядов не дошёл — переехали в другой район, а в новой школе секции дзюдо не было. Но база осталась: равновесие, координация, умение терпеть боль.

Потом, как все пацаны в четырнадцать, начал качаться. Турник во дворе, брусья, гантели у деда в гараже. Мышцы росли, плечи ширились, девчонки начали смотреть по-другому. Приятно, чего уж.

А в восемнадцать — У-Шу.

Это было как гром среди ясного неба. Шёл мимо ДК «Металлург», увидел объявление: «Набор в группу У-Шу. Китайское боевое искусство. Спарринги, формы, работа с оружием». И картинка — мужик в чёрном кимоно делает удар ногой в прыжке. Красиво, как в кино с Брюсом Ли.

Записался в тот же день.

Тренер — Сергей Николаевич, бывший военный, служил где-то на Дальнем Востоке, там и подсел на восточные единоборства. Жёсткий мужик, но справедливый. Гонял нас как сидоровых коз: растяжка до слёз, стойки по двадцать минут, отработка ударов до автоматизма.

— Тело должно думать само, — говорил он. — Голова — для стратегии. А удар — это рефлекс.

Спарринги я любил больше всего. Вот где адреналин, вот где игра по-настоящему! Не знаешь, что противник сделает в следующую секунду. Читаешь его движения, ловишь момент, атакуешь или уходишь. Проиграл — встал, отряхнулся, сделал выводы. Выиграл — не расслабляйся, следующий бой будет сложнее.

У-Шу научило меня главному: контролировать себя. Страх, боль, злость — всё это можно направить в нужное русло. Не подавить, а использовать.

Сегодня это пригодится.

К девяти я уже стоял у зеркала в коридоре, придирчиво себя разглядывая.

Джинсы — единственные приличные, без дырок. Свитер — синий, мать связала, сидит хорошо. Куртка — старая, но чистая. Ботинки начистил вчера вечером.

— Ты куда это собрался? — Мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — На работу вроде не твоя смена.

— По делам, мам. Скоро вернусь.

— Каким делам? — Она нахмурилась. — Андрей, ты что-то задумал?

— Ничего плохого. Честно.

— Смотри мне…

Я чмокнул её в щёку и выскочил за дверь, пока не начались расспросы.

На улице — мороз, градусов пятнадцать. Дыхание паром, снег скрипит под ногами. Красота, если не мёрзнуть.

До центра добрался за полчаса — троллейбусы по субботам ходят реже, но я вышел с запасом. Лучше подождать, чем опоздать.

Уже переходя дорогу к зданию с колоннами, я увидел толпу.

Нет, не толпу — море. Целое море молодёжи.

На небольшой площадке перед входом собралось человек… сто? Двести? Больше? Глаз не хватало оценить. Стояли плотно, переминались с ноги на ногу, дышали паром, переговаривались. Большинство — девушки, молодые, симпатичные, накрашенные несмотря на мороз. Парней меньше, но тоже хватает.

Я протиснулся ближе, встал с краю.

— Первый раз? — спросил парень рядом. Мой ровесник, может чуть старше, в кожаной куртке и вязаной шапке.

— Ага. А ты?

— Тоже. Меня Лёха зовут.

— Андрей.

Пожали руки.

— Народу-то сколько, — присвистнул Лёха. — Говорят, больше трёхсот человек пришло.

— Триста?!

— Ага. А берут — человек пятьдесят. На обучение.

Я быстро посчитал в уме. Триста на пятьдесят — это шесть человек на место. Конкурс как в институт, не меньше.

— Ты откуда? — спросил Лёха.

— Местный. На заводе работаю. А ты?

— Студент. Политех, третий курс. Подрабатывать надо, стипендия — слёзы.

Вокруг гудели разговоры. Из обрывков фраз складывалась картина: большинство — студенты, есть несколько работяг вроде меня, пара человек вообще без работы. Все нервничают, все надеются.

— Слышь, — Лёха толкнул меня локтем, — говорят, там карты считать надо. Быстро. Показывают — и называешь сумму.

— Откуда знаешь?

— Девчонка одна сказала. У неё подруга в Москве в казино работает, рассказывала.

Карты считать. Быстро. Ну, это я умею. На кассе насчитался.

В десять ровно открылась дверь, вышла женщина — не Людмила Сергеевна, другая, помоложе, в строгом чёрном костюме.

— Внимание! — голос громкий, поставленный. — Сейчас будем приглашать группами. Сначала девушки, потом молодые люди. Ждите своей очереди, не толпитесь, не шумите. Документы держите наготове.

Началось.

Девушек запускали по пять-семь человек. Заходили — и минут через десять выходили. Кто-то радостный, аж светится. Кто-то расстроенный, глаза на мокром месте. А кто-то — с таким лицом, будто в замочную скважину подсмотрели: и страшно, и интересно, и рассказать хочется, но нельзя.

Мы с Лёхой топтались на морозе, переговаривались, грелись как могли.

— Как думаешь, — спросил он, — чего они там проверяют?

— Считать, говоришь. Наверное, скорость реакции. Память.

— А внешность?

— Ну, смотрят же на нас. Вон, видел, девчонку развернули? Даже внутрь не пустили.

— Это за что?

— Не знаю. Может, накрашена слишком. Или, наоборот.

Лёха хмыкнул:

— Жёстко у них тут.

— Это ещё цветочки, наверное.

К часу дня девушки закончились. Солнце выглянуло, стало чуть теплее — градусов десять мороза вместо пятнадцати. Маленькая радость.

— Молодые люди, приготовьтесь!

Нас осталось человек пятьдесят-шестьдесят. Кто-то не дождался, ушёл. Кто-то, наоборот, подошёл позже — и его вежливо послали: «Приходите в следующий раз, если будет».

Первая группа зашла. Потом вторая. Третья.

Я попал в предпоследнюю.

Внутри — всё как в тот раз, только ярче, подробнее. Коридор с зеркалами, приглушённый свет, запах чего-то дорогого — духи? Кожа? Деньги?

Нас провели в большой зал.

Вот оно — казино.

Красный ковролин, мягкий, глушит шаги. Слева — барная стойка, тёмное дерево, бутылки с яркими этикетками. Я в барах ни разу не был, только в кино видел — и вот, пожалуйста, как в американском фильме.

Дальше — диваны, кожаные, бордовые. Столики на колёсиках, пепельницы, лампы с зелёными абажурами.

А справа — столы.

Два карточных стола, покрытых зелёным сукном. И один — с рулеткой. Она стояла неподвижно, деревянная, лакированная, с цифрами по кругу: красное, чёрное, зеленое зеро. Красивая, как музейный экспонат.

За одним из карточных столов стоял парень — лет двадцать пять, подтянутый, в белой рубашке и чёрной жилетке. Улыбается, но глаза цепкие, оценивающие.

— Стас, — представился он. Буду вас тестировать.

Москвич. Сразу видно — другая порода. Уверенный, раскованный, говорит как хозяин жизни.

— Кто первый?

Парни переглянулись. Никто не рвался.

— Давай ты, — Стас ткнул пальцем в меня. — Как зовут?

— Андрей.

— Подходи, Андрей.

Подошёл. Сердце стучит, ладони вспотели — вытер незаметно о джинсы.

Стас взял колоду карт, начал тасовать. Руки мелькали так быстро, что я не успевал следить. Фокусник, блин.

— Значит так, — заговорил он, не прекращая тасовать. — Правила простые. Каждая картинка — валет, дама, король — это десять очков. Туз — одиннадцать. Остальные — сколько нарисовано. Двойка — два, семёрка — семь, понял?

— Понял.

— Сейчас я покажу тебе несколько карт. Веером. На пару секунд. Твоя задача — назвать сумму. Быстро. Готов?

Я кивнул.

— Не слышу.

— Готов.

Он раскрыл веер — восемь или девять карт. Я увидел мельком: король, тройка, семёрка, туз, ещё что-то… Веер закрылся.

Секунда. Две.

Перед глазами — картинка. Зрительная память, спасибо бабушке и книжкам с трёх лет. Я будто сфотографировал расклад.

Король — десять. Тройка — три. Семёрка — семь. Туз — одиннадцать. Шестёрка — шесть. Десятка — десять. Дама — десять. Двойка — два.

— Пятьдесят девять, — сказал я.

Стас посмотрел на карты. Потом на меня. Кивнул.

— Правильно. Теперь сложнее.

Собрал веер из десяти-одиннадцати карт. Показал — быстрее, чем в первый раз. Секунда, может полторы.

Я считал по группам, как на кассе: сначала десятки и картинки, потом мелочь. Десять, двадцать, тридцать, сорок… плюс семь, плюс четыре, плюс туз…

— Семьдесят два.

Стас снова сверился с картами. Улыбнулся — уже теплее, без издёвки.

— Неплохо. Последний раунд.

Пятнадцать карт. Показал на секунду — не больше.

Я зажмурился, восстанавливая картинку. Это как в спарринге: не думать — видеть. Не считать — знать.

Картинки: раз, два, три, четыре, пять — пятьдесят. Тузы: один — одиннадцать. Мелочь: восьмёрка, шестёрка, четвёрка, тройка, двойка — двадцать три. Ещё девятка — тридцать два.

Итого…

— Девяносто три.

Стас пересчитал. Поднял бровь.

— Откуда ты такой взялся?

— Из столовой, — честно ответил я. — На кассе работаю.

Он рассмеялся — искренне, без злости:

— На кассе, значит. Ну-ну. Фамилию скажи, — Ларионов. Иди, жди на улице. Результаты скажут.

Вышел на воздух — голова кружится, не то от нервов, не то от духоты внутри. Лёха уже стоял, курил.

— Ну как?

— Вроде нормально. А ты?

— Да хрен знает. Напутал в последнем, кажется.

Ждали ещё минут двадцать. Вышла девушка — та самая, в чёрном костюме — и начала читать список.

— Следующие кандидаты прошли отбор и приглашаются на обучение с понедельника, десять утра…

Фамилии, одна за другой. Я слушал, и сердце проваливалось всё ниже. Петров — не я. Сидоров — не я. Ещё, ещё, ещё…

— …Лебедев.

Лёха вскинул кулак:

— Да!

— …Морозов…

Не я.

— …Самойлов…

Не я.

Список закончился. Моей фамилии не было.

Я стоял, как оглушённый. Вот и всё? Не прошёл? После трёх правильных ответов — не прошёл?

— Так, — девушка сверилась с бумагой. — Теперь те, кто должен пройти повторное тестирование. Видимо, не добрали людей.

Повторное. Ещё один шанс.

— …Гришин… Комаров… Волков…

Я почти не дышал.

— …Ларионов.

Это я. Это моя фамилия.

— Повторники — заходите через пять минут.

Во второй раз было легче.

Я уже знал, чего ожидать. Знал, как Стас показывает карты, знал ритм, знал, на чём концентрироваться. Первый шок прошёл, руки не дрожали.

И ещё — я разозлился. На себя, за то, что чуть не пролетел. На судьбу, за то, что заставляет доказывать дважды. Злость — хорошее топливо, тренер по У-Шу учил: не давить, а направлять.

Восемь карт — ответ. Двенадцать карт — ответ. Семнадцать карт — ответ.

Стас смотрел на меня уже по-другому. Не как на случайного парня с улицы — как на равного.

— Столовая, говоришь?

— Столовая.

— Ну, посмотрим, как ты с рулеткой справишься.

На улице опять читали список.

— Прошедшие повторное тестирование: Гришин, Комаров…

Пауза. Я перестал дышать.

— …Ларионов.

Есть.

Лёха хлопнул меня по плечу:

— С понедельника вместе, значит!

— Значит, вместе.

Я стоял на декабрьском морозе, смотрел на серое тульское небо и улыбался как дурак.

Новая жизнь. Большая игра.

Я в деле.

Глава 4. Обучение

Понедельник. Девять тридцать утра. Я стою у входа в казино и жду — хорошо, что не курю, а то смолил бы уже давно. Просто нервы.

Рядом топчутся ещё человек пятнадцать — те, кто прошёл отбор. Лёха тут же, машет рукой:

— Андрюха! Иди сюда, чего в стороне стоишь?

Подхожу. Знакомимся с остальными — имена пролетают мимо, всё равно потом выучу. Девчонок больше, чем парней, раза в два. Все нарядные, напряжённые, глаза блестят.

— Как думаешь, чему учить будут? — спрашивает Лёха.

— Карты, рулетка. Что ещё в казино есть?

— Покер, говорят. И ещё какой-то блэк-джек.

— Это что?

— Хрен его знает. Узнаем.

В десять ровно открывается дверь. Выходит Стас — тот самый, из Москвы.

— Доброе утро, господа курсанты. Добро пожаловать в ад.

Смеётся. Мы — не очень.

— Шучу. Почти. Заходим, рассаживаемся. Начинаем новую жизнь.

Нас привели не в игровой зал, а в комнату поменьше — что-то вроде класса. Столы, стулья, доска на стене. Как в школе, только стулья мягкие и пахнет кофе, а не мелом.

Школа.

Смешно — я-то думал, что со школой покончено навсегда. А вот, опять за партой сижу.

Школу я, если честно, не любил. Не саму учёбу — учиться мне нравилось, особенно читать. Не любил систему, правила, всю эту муштру. И ещё — не любил, когда решают за тебя.

Помню, как это было. Четвёртый класс, точнее — переход в четвёртый. Конец третьего, май месяц, последние уроки перед каникулами. Нас всех, весь класс, вывели на стадион. Физрук — Пал Палыч, мужик с секундомером и свистком — построил вдоль беговой дорожки.

— Значит так, ребятки. Сейчас каждый пробежит тридцать метров. На время. Кто первый — молодец. Кто последний — тоже молодец, но медленный.

Мы посмеялись. Думали — обычная физра, ничего особенного.

Побежали по очереди. Я бежал где-то в середине. Рванул со старта, ноги длинные, сердце колотится — и финиш. Пал Палыч глянул на секундомер, кивнул, записал что-то в блокнот.

— Следующий забег бегут…

И всё. Разошлись по домам, забыли. Лето, каникулы, речка, велосипед, солдатики. Какой там забег, какие тридцать метров.

А первого сентября — линейка. Стоим по классам, как обычно. Я ищу глазами своих — Серёгу, Димона, Катьку, всех, с кем с садика ещё дружу. Вон они, машут. Сейчас речи закончатся, пойдём в класс, сядем как всегда…

— Внимание! — директриса в микрофон. — В этом году в нашей школе открывается спортивный класс. Сейчас я зачитаю список учеников, которые переводятся в четвёртый «Е».

Какой ещё четвёртый «Е»? У нас «А», «Б», «В», «Г», и «Д». Откуда «Е» взялся?

— Алексеев… Борисова… Громов…

Я слушаю вполуха. При чём тут я?

— …Ларионов…

Что?

— …Медведев… Орлова…

Стою как громом поражённый. Как это — Ларионов? Как это — спортивный класс? Меня никто не спрашивал!

Смотрю на своих. Серёга пожимает плечами — не понимает. Димон крутит пальцем у виска. Катька машет — мол, ты чего?

А я чуть не плачу. По-настоящему, как маленький. Губы трясутся, глаза щиплет. Это же мои друзья! Мы с садика вместе, с ясельной группы! Как я без них?

Потом, конечно, родителям объяснили. Тот забег на тридцать метров — это был отбор. Кто быстрее всех пробежал в забеге весной — того в спортивный класс. Перспективные, типа. Будущие чемпионы.

Я не хотел быть чемпионом. Я хотел быть с друзьями.

Первые недели в новом классе были адом. Чужие лица, чужие шутки, чужие компании. Все уже сдружились в своих классах, а тут — сборная солянка из «ашек», «бэшек» и «вэшек» и других классов. Спортсмены, блин.

Потом, конечно, привык. Подружился с новыми ребятами, втянулся в тренировки. Дзюдо как раз тогда началось — батя отвёл, чтобы я «не раскисал». И не раскис. Но обида осталась — где-то глубоко, в самом нутре. Обида на то, что решили за меня. Что не спросили.

С тех пор я не люблю, когда решают за меня.

— Меня зовут Виктор Семёнович, — сказал мужчина у доски. — Я буду вашим главным инструктором.

Лет пятьдесят, седой, подтянутый. Взгляд тяжёлый, как у нашего тренера по У-Шу. Такой не шутит, всегда говорит серьёзно.

— За следующие три недели вы либо станете крупье, либо уйдёте. Третьего не дано. Вопросы?

Тишина.

— Отлично. Начнём с теории.

И понеслось.

Первый день — история казино. Откуда взялось, как развивалось, почему именно так устроено. Оказывается, рулетку придумали французы в восемнадцатом веке, подглядели у тибетских монахов. Блэк-джек — американцы, хотя корни из Испании. Покер — вообще мутная история, то ли ковбои, то ли моряки на речных пароходах.

Интересно, но много. Голова пухнет.

Второй день — правила игр. Рулетка: тридцать семь чисел, от нуля до тридцати шести. Красное, чёрное, зеро. Ставки — на число, на цвет, на чёт-нечет, на дюжины, на колонки. Выплаты — тридцать к одному за число, один к одному за цвет.

Блэк-джек: цель — набрать двадцать одно или близко к тому, но не больше. Карты по номиналу, картинки — десять, туз — один или одиннадцать. Казино всегда играет по правилам: до шестнадцати берёт, на семнадцати останавливается.

Покер — это отдельная песня. Комбинации, торговля, блеф. Голова кругом.

— Вопросы?

— А когда за столы? — спрашивает кто-то из девчонок.

Виктор Семёнович усмехается:

— Торопыга. Сначала — руки.

— В смысле — руки?

— В прямом. Крупье — это не только голова. Это руки. Быстрые, точные, красивые. Пошли в зал.

Игровой зал. Те самые столы, что я видел на отборе. Только теперь мы не гости — мы ученики.

Стас раздаёт каждому по колоде карт.

— Значит так. Тасовка. Базовый навык. Без тасовки вы — никто. Смотрите вот это «шаффл».

Берёт колоду, и руки его начинают танцевать. Карты перелетают из ладони в ладонь, веером раскрываются, водопадом сыплются, снова собираются в стопку. Красиво — как фокус в цирке.

— Это высший пилотаж. Вам пока — база.

Показывает медленно: разделить колоду на две части, перемешать уголками, собрать. Просто? Как бы не так.

Беру свою колоду. Пальцы не слушаются. Карты разлетаются по столу, падают на пол. Рядом Лёха чертыхается — у него то же самое.

— Не расстраиваться, — говорит Стас. — Через неделю будете во сне тасовать.

Через неделю? Через час у меня пальцы в мозолях.

Но я упрямый. Это как в У-Шу: сначала не получается, потом — через боль — начинает получаться. Тело запоминает, мышцы привыкают. Главное — не сдаваться.

К концу первого дня у меня худо-бедно получалось тасовать, не рассыпая карты. Прогресс.

Дни слились в один бесконечный поток.

Утром — теория. Правила, правила, ещё раз правила. Виктор Семёнович гонял нас как школьников: вопросы с подвохом, задачки на выплаты, ситуации за столом.

— Игрок поставил пятьдесят рублей на красное. Выпало красное. Сколько ему выдать?

— Один к одному. Всего сто!

— Правильно. А если он поставил пятьдесят на число семнадцать, и выпало семнадцать?

— Пятьдесят на тридцать пять… тысяча семьсот пятьдесят. Плюс его ставка — тысяча восемьсот!

— Верно. А если он поставил на сплит — два соседних числа?

И так далее, и так далее.

После обеда — практика. Тасовка, раздача, работа с фишками. Фишки — это отдельная история. Они должны стоять стопками по двадцать штук, и крупье должен уметь на глаз или руками определить, двадцать там или нет. Отрезать от стопки нужное количество одним движением. Подвинуть стопку клиенту, не рассыпав. И чипование — это вообще верх работы пальцами.

— Фишка — это деньги, — вбивал нам Виктор Семёнович. — Уронил фишку — уронил деньги. В казино это недопустимо.

Я тренировался до одури. Вечером приходил домой — и продолжал. Мать смотрела, как я перекладываю карты на кухонном столе, накрытом тканью и качала головой:

— Андрюша, ты в карты, что ли, играть начал?

— Не играть, мам. Работать.

— Какая это работа — карты тасовать?

— Хорошая работа, мам. Честное слово.

Она не верила. Я и сам не до конца верил. Но продолжал.

К концу первой недели отсеялось трое.

Один парень — просто не пришёл в среду. Без объяснений, без звонка. Виктор Семёнович пожал плечами: «Бывает. Не каждому дано».

Две девчонки — не справились с математикой. Путали выплаты, терялись в цифрах. Их отчислили мягко, но твёрдо: «Вы старались, но это не ваше».

Осталось нас четырнадцать.

Вторая неделя — рулетка.

Вот тут началось самое интересное. Если карты — это руки и голова, то рулетка — это ещё и шоу. Крупье у рулетки — артист. Он запускает шарик, объявляет ставки, красивым жестом показывает выигрышное число, ставит долю, в виде металлического ферзя. Всё должно быть плавно, элегантно, как танец.

Меня поставили к столу первый раз — и я почувствовал себя слоном в посудной лавке.

— Раскручиваем барабан против часовой, — показывает Стас. — Шарик — по часовой. Вот так.

Шарик вылетает из его пальцев, как живой. Крутится, стрекочет, постепенно замедляется, падает в лунку.

— Двадцать два, чёрное, чётное.

Красиво.

Моя очередь. Беру шарик — маленький, белый, слоновая кость. Раскручиваю барабан. Пытаюсь запустить шарик…

Он улетает за стол и катится по полу.

Хохот. Я краснею как помидор.

— Ничего, — Стас подбирает шарик. — Все через это проходят. Ещё раз.

Ещё раз. И ещё. И ещё.

К концу дня я научился хотя бы попадать шариком в ложбинку трека колеса. Уже победа.

Вечером, после занятий, сидим с Лёхой в курилке. Он дымит «Бондом», я просто дышу свежим воздухом.

— Как тебе? — спрашивает.

— Жёстко. Но интересно.

— Угу. Я вчера во сне фишки считал. Проснулся — руки сами по одеялу стопки строят.

Смеёмся.

— Слушай, — говорит Лёха, — а ты чего из столовой ушёл? Ну, в смысле — почему сюда пошёл?

Я думаю. Как объяснить?

— Скучно было. Одно и то же каждый день. А тут…

— А тут — другое?

— Другое. Живое. Понимаешь?

Он кивает:

— Понимаю. Я тоже поэтому. В политехе — тоска зелёная. Формулы, чертежи, курсовые. А тут — люди, азарт, движуха.

— Ты институт бросишь?

— Не знаю ещё. Посмотрим, как пойдёт.

Мы молчим. Над головой — декабрьское небо, чёрное, со звёздами. Редко их видно в городе, а тут — вон, мерцают.

— Лёх, а ты откуда вообще?

— С Косой Горы. Район такой, на окраине.

— Знаю. А родители?

— Мать — на заводе. Отец… — он затягивается глубже. — Отец свалил, когда мне пять было. Не знаю, где он.

— Понятно. Извини.

— Да чего извиняться. Жизнь такая.

Жизнь такая. Каждый пришёл сюда со своей историей. Каждый хочет что-то изменить.

Прошло полтора месяца — экзамены.

Виктор Семёнович объявил в понедельник:

— В пятницу — финальный тест. Кто сдаёт — получает допуск к работе. Кто не сдаёт — до свидания.

Три дня мы не спали нормально. Зубрили правила, тренировали руки, гоняли друг друга по вопросам. Я просыпался в пять утра и тасовал карты до завтрака. Ложился в полночь — и тасовал перед сном.

Мать уже не спрашивала. Просто вздыхала и подкладывала мне бутерброды.

Пятница. Экзамен.

Нас по одному вызывали в зал. Там — комиссия: Виктор Семёнович, Стас, Людмила Сергеевна и ещё какой-то мужик в дорогом костюме. Хозяин, наверное. Или один из хозяев.

Моя очередь.

Захожу. Сердце колотится, но я спокоен. Как перед спаррингом: страх есть, но он под контролем.

— Ларионов Андрей, — читает Виктор Семёнович. — Начнём с карт.

Сажусь за стол. Колода передо мной.

— Тасовка, три вида. Потом раздача на шесть боксов на скорость и правильность.

Берусь за карты. Пальцы помнят. Тасую — обычная, раффл, фаро. Раздаю — быстро, точно, карты ложатся как надо.

Виктор Семёнович кивает.

— Блэк-джек. Ситуация: у игрока туз и шестёрка. Он просит карту. Ты даёшь восьмёрку. Его действия?

— У него мягкие семнадцать или семь, — отвечаю. — После восьмёрки — либо двадцать три, перебор, если считать туз за одиннадцать. Либо пятнадцать, если туз за единицу.

— И что он делает?

— Скорее всего, ещё берёт. Пятнадцать — мало.

— Правильно. Рулетка.

Встаю, перехожу к столу с рулеткой. Барабан ждёт.

— Запуск. Три раза подряд.

Раскручиваю. Шарик — по часовой. Стрекочет, падает.

— Тридцать два, красное, чётное.

Ещё раз.

— Пятнадцать, чёрное, нечётное.

Ещё раз.

— Зеро.

Виктор Семёнович переглядывается с мужиком в костюме. Тот еле заметно кивает.

— Хорошо, Ларионов. Последний вопрос. Представь: игрок проигрывает крупную сумму. Он расстроен, может быть, пьян. Начинает обвинять тебя в жульничестве. Кричит, угрожает. Твои действия?

Я думаю. Это не про математику. Это про жизнь.

— Сохраняю спокойствие, — говорю. — Не спорю, не оправдываюсь. Вызываю пит-босса или администратора. Если ситуация выходит из-под контроля — охрану. Моя задача — не вступать в конфликт.

— А если он попытается тебя ударить?

Я вспоминаю спарринги. Тренера. «Лучший бой — тот, которого не было».

— Уклоняюсь. Отхожу. Физический контакт — только в крайнем случае, для самозащиты. И сразу — охрана.

Виктор Семёнович смотрит на меня долго. Потом — улыбается. Первый раз за все время.

— Свободен, Ларионов. Результаты — через час.

Через час мы стояли в том же зале, где почти два месяца назад начиналось обучение.

Из пятидесяти осталось двадцать три. Кто не сдали — ушли с опущенными головами. Одна девчонка плакала. Мне было её жалко, но что поделаешь. Не каждому дано.

Виктор Семёнович вышел с листом бумаги.

— Поздравляю. Вы все — теперь крупье казино «Ниневия-Гранд». С понедельника — первые смены. Стажировка под присмотром старших. Косячите — вылетаете. Не косячите — работаете. Всё просто.

Он оглядел нас — усталых, счастливых, ошалевших.

— И ещё одно. Вы теперь — семья. Нравится вам это или нет. Казино — это закрытый мир. Здесь свои правила, свои законы, свои секреты. Что происходит внутри — остаётся внутри. Ясно?

— Ясно! — хором.

— Тогда — по домам. Отсыпайтесь. С понедельника начинается настоящая работа.

Мы высыпали на улицу — декабрь, вечер, снег валит хлопьями. Кто-то кричит, кто-то обнимается. Лёха хлопает меня по спине:

— Сделали, Андрюха! Сделали!

Я стою, смотрю на снег, и не могу поверить.

Два месяца назад я был кассиром в столовой. Считал копейки за завтраки и обеды.

А теперь — крупье. Настоящий крупье в настоящем казино. Пока стажер, правда. Пока.

Жизнь — игра.

И я только что выиграл первую раздачу. Не ту раздачу, что в столовой, а в казино!

Глава 5. Первая смена

Понедельник. Шесть вечера. Я стою перед зеркалом в служебной раздевалке и не узнаю себя.

Белая рубашка, накрахмаленная до хруста. Чёрная жилетка, приталенная, с атласной спинкой. Брюки со стрелками — такими острыми, что порезаться можно. Бабочка — настоящая, не на резинке, еле завязал с третьей попытки.

Из зеркала смотрит незнакомый человек. Высокий, подтянутый, серьёзный. Не пацан из столовой — мужчина. Крупье.

— Красавчик! — Лёха хлопает по плечу. Он уже одет, тоже непривычно элегантный. — Ну что, готов?

— Не знаю, — честно отвечаю. — Страшновато.

— И мне. Но куда деваться.

Куда деваться. Хороший вопрос.

Три месяца назад я получал в столовой сто двадцать рублей в месяц. Плюс бесплатные обеды — тоже, считай, экономия. Жил с родителями, денег хватало на кино раз в неделю и мороженое. Не шиковал, но и не бедствовал.

Отец всегда говорил: «Главное — профессия в руках». Сам он шлифовщик шестого разряда на оружейном заводе. Высший разряд, между прочим. Руки золотые — может деталь довести до микронной точности, на ощупь чувствует, где надо снять ещё чуть-чуть. Его на заводе ценят, зарплата — четыреста рублей в месяц. По тульским меркам — очень хорошо. Инженеры столько не получают.

— Учись, Андрюха, — говорил он. — Будешь спецом — будешь человеком.

Я и учился. Только вот спецом стал не тем, о каком он мечтал.

На стажировке нам платили пятьдесят рублей за ночь.

Пятьдесят рублей. За одну ночь.

Когда я первый раз получил конверт с деньгами — триста рублей за шесть ночей — руки дрожали. Это же почти как отцовская зарплата! За шесть ночей!

А когда нас перевели в крупье, стало ещё интереснее. Сто рублей за смену. Плюс официальная зарплата — восемьсот девяносто рублей в месяц. Плюс — чаевые.

Чаевые — это отдельная песня. Игроки, особенно если выигрывают, кидают фишки крупье. Пять рублей, десять, иногда — пятьдесят. За ночь набегает прилично. Особенно если стол «живой», если игра идёт.

Я посчитал как-то: за месяц работы в казино я получаю больше, чем отец за два. Отец, который тридцать лет на заводе, у которого высший, шестой разряд.

Странное чувство. Вроде радоваться надо — а внутри что-то царапает.

— Ларионов, к рулетке. Стажировка у Михалыча.

Виктор Семёнович распределял нас по столам. Михалыч — это Сергей Михайлович, старший крупье. Мужик лет сорока, с усами как у Боярского и взглядом усталого мудреца. Говорят, он ещё в московских казино работал, опыт — будь здоров.

Подхожу к столу. Михалыч кивает:

— Значит, ты Ларионов. Слышал, на экзамене хорошо себя показал.

— Старался.

— Старание — это хорошо. Но сегодня — молчи и смотри. Руками ничего не трогай. В игру не лезь. Понял?

— Понял.

— Вставай слева от меня. И запоминай.

Казино открывалось в восемь вечера. До этого — последние приготовления. Официанты расставляли бокалы на барной стойке, охранники проверяли входы, девочки на ресепшене поправляли причёски.

Я стоял у рулетки и впитывал атмосферу.

Вечерний свет — приглушённый, золотистый. Музыка — тихая, ненавязчивая, что-то джазовое. Запах — смесь дорогого табака, духов и чего-то неуловимо праздничного. Как Новый год, только каждый день.

Восемь ноль-ноль. Двери открылись.

Первые гости появились около девяти.

Мужчина лет пятидесяти, грузный, в костюме с отливом. С ним — женщина, молодая, красивая, явно не жена. Оба чуть навеселе, но в меру.

— Добрый вечер, — Михалыч улыбается профессионально. — Желаете испытать удачу?

— Желаем, — мужчина достаёт пачку денег. — На пять тысяч.

Пять тысяч. У меня в горле пересохло. Это же… это несколько месячных зарплат!

Михалыч невозмутим. Отсчитывает фишки, красиво раскладывает стопками.

— Прошу, делайте ваши ставки.

Игра началась.

Мужчина ставил размашисто — по сотне на число, по пятьсот на цвет. Проигрывал, выигрывал, снова проигрывал. Женщина рядом пила шампанское и хлопала в ладоши, когда шарик падал на нужное число.

Я смотрел, как работает Михалыч. Руки — как у хирурга: точные, спокойные, ни одного лишнего движения. Голос — ровный, бархатный. «Ставки сделаны, ставок больше нет». «Двадцать два, чёрное, чётное». «Семь красное, красное выиграло, чёрное проиграло».

Красиво. Как спектакль.

К полуночи мужчина проиграл всё. Пять тысяч — за три часа. Он встал из-за стола, пошатываясь, взял свою спутницу под руку и пошёл к выходу. Не злой, не расстроенный — скорее опустошённый.

— Михалыч, — шепчу, когда они уходят, — это нормально? Пять тысяч за вечер?

Он пожимает плечами:

— Это ещё мелочь, парень. Бывает, и по пятьдесят просаживают. И по сто. Казино — оно такое. Одним везёт, другим — нет. А мы просто крутим колесо.

Просто крутим колесо. Звучит просто. А на душе — как то муторно.

К трём ночи я понял, что такое настоящая усталость.

Ноги гудели — стоять восемь часов подряд, оказывается, тяжелее, чем бегать. Глаза слезились от дыма — в зале курили все, кому не лень. Голова раскалывалась от шума, музыки, голосов.

А народ всё прибывал.

После полуночи пришли «серьёзные» — так их называл Михалыч. Мужики в кожаных куртках, с золотыми цепями толщиной в палец. Короткие стрижки, тяжёлые взгляды. «Братки», как их потом стали звать. Хозяева новой жизни.

Они играли по-крупному. Молча, сосредоточенно, без женщин и шампанского. Проигрывали — хмурились. Выигрывали — кивали, забирали фишки. Чаевые кидали небрежно, не глядя.

Один из них, бритый наголо, с шрамом через бровь, посмотрел на меня:

— Стажёр?

— Стажёр, — ответил за меня Михалыч.

— Молодой ещё. Зелёный.

Он усмехнулся и отвернулся. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это тебе не столовая, Андрюха. Тут другие правила.

Смена закончилась в шесть утра.

Мы сидели в стаффе — я, Лёха, ещё пара ребят из нашего выпуска. Уставшие, как собаки, но довольные.

— Ну как? — спросил Лёха.

— Голова кругом, — честно ответил я. — Столько всего…

— Угу. У меня на блэк-джеке мужик двадцать штук выиграл. Двадцать тысяч, представляешь? Забрал фишки и ушёл, даже спасибо не сказал.

— А чаевые?

— Сотню кинул. Сотню — с двадцати тысяч!

Мы посмеялись. Нервно, но посмеялись.

Виктор Семёнович заглянул в служебку:

— Все живы? Молодцы. Первая смена — самая тяжёлая. Дальше привыкнете. Ларионов, задержись.

Я остался. Сердце ёкнуло — что-то не так?

Виктор Семёнович закрыл дверь, сел напротив.

— Михалыч доволен. Говорит, ты внимательный, не суетишься. Это хорошо.

— Спасибо.

— Но я не об этом. — Он помолчал. — Ты куришь?

— Нет.

— И не начинай. Здесь все курят — и гости, и персонал. Затянет. А лёгкие у тебя одни.

Я кивнул. Подумал про детство — про бесконечные простуды, ангины, бронхиты. Как лежал неделями в кровати, смотрел в потолок. Телевизор в зале стоял, а я в детской — не дойти, не посмотреть даже. Только книжки и спасали. Бабушка приносила из стенки в зале стопками, я глотал одну за другой.

Болезненный был пацан. Потому и в спорт пошёл — чтобы окрепнуть.

— Ладно, — Виктор Семёнович встал. — Иди отдыхай. Завтра — вторая смена.

Домой добрался к восьми. Мать уже не спала — ждала.

— Андрюша, ну как?

— Нормально, мам. Устал только.

— Есть будешь?

— Буду.

Она захлопотала на кухне. Я сел за стол, положил голову на руки. В ушах до сих пор стрекотал шарик рулетки.

— Мам, — позвал.

— Что, сынок?

— Я сегодня видел, как человек пять тысяч проиграл. За один вечер.

Она обернулась. В глазах — тревога.

— Андрюш, ты сам-то… не играешь там?

— Нет, мам. Нам нельзя. Я работаю, не играю.

— Смотри. Деньги — они… они портят людей.

Я промолчал. Что тут скажешь?

Деньги портят. Или проверяют. Это я потом пойму, сильно потом.

А пока — завтрак, душ, кровать. И сон без сновидений, глубокий, как омут.

Шли недели. Я привыкал.

Привыкал к ночному графику — спать днём, работать ночью. К дыму, который пропитывал одежду насквозь. К лицам игроков — азартным, отчаянным, равнодушным. К деньгам — большим деньгам, которые текли через мои руки, но мне не принадлежали.

Привыкал к типажам. «Системщики» — те, кто верил в какую-то волшебную систему ставок и записывал каждое число в блокнотик. «Эмоционалы» — те, кто ставил на любимое число или на дату рождения жены. «Китыши» — крупные игроки, которые могли за ночь спустить годовую зарплату обычного человека.

И «братки» — те, с кем лучше не спорить.

Научился читать людей. По глазам, по рукам, по тому, как они держат фишки. Счастливчик — расслаблен, шутит, чаевые даёт щедро. Неудачник — напряжён, дёргается, глаза бегают. Опасный — спокоен слишком, как перед дракой.

У-Шу пригодилось. «Читай противника до того, как он начнёт атаку». Здесь — то же самое.

Через три месяца меня повысили до инспектора.

Инспектор — это тот, кто следит за столом. Не крутит рулетку сам — смотрит, как крутят другие. Меняет крупье каждые сорок минут, чтобы не уставали. Решает спорные ситуации. Отвечает за всё, что происходит на его участке.

Ответственность — и зарплата соответственно.

— Поздравляю, Ларионов, — сказал Виктор Семёнович. — Быстро растёшь. Михалыч был прав — в тебе что-то есть.

Что-то есть. Не знаю, что именно. Наверное, умение не терять голову. Считать быстро, думать ещё быстрее. Не паниковать, когда всё вокруг паникуют.

Спасибо бабушке с её книжками. Спасибо столовой с её кассой. Спасибо тренеру по У-Шу с его спаррингами.

Всё пригодилось.

В тот вечер, после смены, я впервые закурил.

Не знаю, зачем. Может, отметить повышение. Может, просто устал сопротивляться — вокруг все курили, сигареты лежали везде, бесплатные, угощайся. А может — просто повзрослел. Или постарел.

Стоял в курилке, смотрел на рассвет над Тулой, и думал.

Полгода назад я был кассиром в столовой. Считал копейки за обед. Мечтал о чём-то другом, сам не зная о чём.

А теперь — инспектор в казино. Зарабатываю больше отца. Курю на рассвете. Знаю, как выглядит человек, который только что проиграл всё.

Жизнь — игра.

И я, кажется, выигрываю.

Пока выигрываю.

Глава 6. Изнанка блеска

Скорость — вот что отличает мастера от подмастерья.

Так говорил Аркадий Львович, хозяин нашего казино. Человек он был примечательный — из тех, кого встретил на улице и не забудешь. Высокий, под метр девяносто, широкоплечий, физически развитый — чувствовалось, что в молодости занимался спортом достаточно серьезно. Кучерявые темные волосы, густые, как у молодого Пушкина на портретах. А глаза — глаза у него были слегка навыкате, отчего казалось, что он смотрит на тебя и видит насквозь, до самых потрохов. Рентген, а не человек. При этом — внимание к языку, с таким чувством юмора, что народ со смеху покатывался. И начитанный: то Ильфа с Петровым цитирует к ситуации, то Булгакова ввернёт, то вдруг про древних греков заговорит — и всё по делу, всё в точку.

— Андрюша, — сказал он мне как-то, положив пухлую ладошку на плечо, — ты парень толковый. Но толковых много. А быстрых — мало. Чем быстрее ты раздаёшь карты, чем быстрее собираешь проигранные ставки — тем больше игр за час. Сбор ставок — это быстрый счет. Больше игр — больше денег. Математика, Андрюша. Простая математика.

Он хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью и пошёл дальше по залу — уверенным шагом хозяина, который знает каждый угол своих владений. А я задумался.

Скорость, значит. И краткий счет при сборе ставок.

Производство.

Я начал тренироваться как одержимый.

Блэк-джек — моя специализация. После рулетки меня перевели на карты, и здесь я почувствовал себя рыбой в воде. Читать я умел с детства, но карты за три недели обучения выучил вдоль и поперек. Осталось — ускориться.

Каждый вечер перед сменой я приходил на час раньше. Брал шуз, или башмак — и раздавал. Снова и снова. Пять боксов, по две карты на каждого, себе — одна в открытую, одна в закрытую. Собрать, стасовать, раздать. Собрать, стасовать, раздать.

Дома — то же самое. Мать уже привыкла к шелесту карт на кухне, только вздыхала:

— Опять свои фокусы?

— Работа, мам.

Через неделю я раздаю быстрее всех стажёров. Через две — не хуже Михалыча. Через месяц — Стас из Москвы присвистнул, глядя на мои руки:

— Ларионов, ты чего, в цирке подрабатываешь?

Я только усмехнулся. Цирк — не цирк, руки летали сами, карты порхали, как птицы, ложились точно, веером, одна к одной. Сбор проигранных ставок — раз-два, посчитал, сгрёб, следующая раздача.

А потом заболела рука.

Сначала думал — потянул. Мышца на левой руке, между большим и указательным пальцем, та самая, которая работает при раздаче, — сначала ныла. Потом вспухла. Маленькая шишка, твёрдая, болезненная.

— К доктору сходи, — сказал Михалыч, заметив, как я морщусь.

— Да ерунда, пройдёт.

— Смотри. Руки — твой инструмент. Угробишь руки — кому будешь нужен?

Не пошел к врачу. Упрямый баран, мать как говорила. Продолжал раздавать, только руку держал чуть выше, правая компенсировала.

Через два месяца боль прошла. А шишка — осталась. Маленький твёрдый бугорок под кожей. Профессиональная метка, как мозоль у гитариста. Или как сбитые костяшки у боксера.

Я носил ее с гордостью. Дурак, конечно. Но тогда мне казалось — это знак. Знак того, что я настоящий крупье.

Казино изнутри — совсем не то, что видят гости.

Гостям демонстрируют блеск. Красный ковролин, хрустальные люстры, улыбчивых крупье в белых рубашках. Шампанское, сигарный дым, красивые женщины. Праздник, который всегда с тобой.

А мы, работники, видели изнанку.

Взять хотя бы охрану. Начальником службы безопасности был Палыч — мужик такой, что при виде его хотелось перейти на другую сторону улицы. Представьте себе Горбатого из «Место встречи изменить нельзя», только выше на голову и шире вдвое. Лицо — топором рубленное, нос перебит минимум несколько раз, уши как пельмени — явно боролся или боксировал в прошлом. Руки — как две совковые лопаты, и каждой мог согнуть подкову. При этом говорил умно, почти без мата, и читал на досуге Достоевского. «Преступление и наказание», ага. Профессиональный интерес, наверное.

— Ты, Ларионов, — сказал он мне однажды, — парень правильный. Вижу по глазам. Но забыл: здесь все под присмотром. Мы всё видим. Кто-то решит крысятничать — узнаю. И разговор будет коротким.

Он не угрожал. Просто объяснил правила. Но от его спокойных слов мурашки побежали по спине.

Крысятничали, кстати, регулярно. То официантка фишка в лифчик спрячет — типа никто не заметит. То крупье с игроком в разговоре за столом — «случайно» переплатит выигрыш.

Всех ловили. Всех. У Палыча глаз был намётанный, да и их люди везде сидели — стукачи, по-простому говоря. Кто-то шепнёт, кто-то заметит, кто-то доложит.

Что с пойманными делали потом — я старался не думать. Но один парень, Костик, после «разговора» с Палычем ходил с загипсованной рукой две недели. Сказал — упал неудачно. Ага, конечно. Неудачно упал на чей-то кулак и потом на молоток. Пять раз подряд.

Иерархия в казино — как в армии.

В самом низу — технический персонал. Уборщицы, гардеробщики, мойщики посуды. Люди-невидимки, которых никто не замечает.

Выше — официанты и бармены. Эти уже на виду, но всё равно — обслуга. Чаевые собирают, улыбаются, терпят пьяных гостей.

Ещё выше — мы, крупье. Лицо заведения. К нам уже относятся с уважением, потому что мы — часть игры. Без нас казино не работает. Сто рублей за ночь плюс официалка — неплохие деньги по этим временам.

Над крупье — инспекторы. Я уже дорос до этой ступеньки. Сто пятьдесят рублей за смену — в полтора раза больше, чем у крупье. Отвечаем за стол, за смену, меняем крупье каждые сорок минут, и следим за тем, чтобы все шло гладко.

Дальше — пит-боссы. Начальники смены. Крутые ребята, обычно с опытом лет десять и больше. Они решают серьезные проблемы. Спорные ситуации, конфликты с гостями, подозрения в мошенничестве — всё к ним.

Пит-боссом у нас был Геннадий Иванович, или просто Гена. Вот уж персонаж! Худой, длинный, как жердь, с вечно унылым лицом — будто он лимон съел, а ему ещё один в рот пихнули. Нос крючком, глаза водянистые, блёклые, но видят всё. Говорили, он в молодости в милиции работал, в армии, насмотрелся на всякое. Теперь вот в казино рулит.

Гена никогда не повышал голос. Никогда не ругался. Просто смотрел своим тяжёлым взглядом — и человек сам начал потеть и оправдываться. Талант, что тут скажешь.

— Ларионов, — сказал он мне как-то, — у тебя глаз намётанный. Это хорошо. Но не лезь, куда не просят. Здесь много такого, о чем лучше не знать.

— Например? — спросил я.

Он посмотрел на меня своими рыбьими глазами и ответил:

— Например, откуда берутся деньги. И куда потом уйдут. Твое дело — карты раздавать. Вот и раздавай.

Я понятливый. Понял, не дурак.

А деньги — деньги здесь текли рекой.

Середина девяностых, страна в хаосе, заводы закрываются, люди зарплату полгода не получают. А в казино — столы ломятся. Каждую ночь приходят толпы желающих просадить то, чего у других и нет.

Кто они, эти люди?

«Коммерсы» — новое слово, новая порода. Вчерашние инженеры и учителя, которые вдруг занялись «бизнесом». Челноки, ларёчники, перекупщики. Деньги у них шальные, легкие, жгут карман. Они и утопали в новых легковых автомобилях, просаживали деньги легко, без сожалений. Проиграл тысячу — завтра ещё заработаю.

Опознать коммерса было легко: кожаная куртка, барсетка на пузе, мобила размером с кирпич — если есть мобила, значит, серьёзный человек. Золотая цепочка, перстень-печатка, на мизинце ноготь, длинный, ухоженный. Зачем такой ноготь — не спрашивайте, традиция такая.

«Братки» — это отдельная каста. Бритые затылки, спортивные костюмы «Адидас» (или «Абибас», кто если победнее), взгляд тяжёлый, как чугунная сковорода. Эти не суетились. Садились за стол, ставили молча, выигрывали — забирали, проигрывали — вставляли и уходили без скандала. С ними лучше не шутить, не болтать лишнего, вообще не отсвечивать.

Был у нас один постоянный игрок — Серый. Кличка такая, настоящего имени никто не знал. Среднего роста, телосложение среднее, лицо обычное — встретишь на улице, не запомнишь. Но глаза… Глаза у него были как у акулы. Мёртвые, холодные, без резких выражений. Смотрит на тебя — и ты понимаешь: для него ты не человек. Так, мебель, функция. Карты раздаёшь — вот и раздавай. Мешать станешь — уберут.

Серый играл по-крупному. Тысячи, десятки тысяч за ночь. Проигрывал — лицо каменное. Выигрывал — лицо каменное. Чаевые дают всегда ровно сотню, не больше и не меньше. Как автомат.

Я его боялся. Не стыжусь признаться. Есть люди, рядом с которыми вы чувствуете себя лучше — они по другую сторону мира. Нет добра, и зла нет. С другой стороны человечности.

А ещё были девушки.

Нет, не те, что приезжали с гостями — жёны, любовницы, эскорт. Я про наших, про персонал.

На лобном месте, в баре, работали близняшки — Света и Лора. Светик и Лорик, как они себя называли. Одинаковые, как две капли воды: русые волосы до плеч, глаза карие, носики вздёрнутые, улыбки хитрющие. Ростом невысокие, но фигурки точёные — загляденье. Коктейли разводили моментально, шутки шутили одинаково, а голоса — не отличишь.

Весь персонал первое время мучился: кто из них, кто? Они этим пользовались, менялись местами, подтрунивали всех специально и хихикали в кулачок.

Со мной тоже казус был. На второй день моей работы подхожу к бару за соком, вижу — одна из близняшек стаканы протирает. Я же умный, я же запомнил: вчера вроде эта была Света.

— Привет, Светик! — говорю уверенно.

Она поворачивается, смотрит на меня, бровь поднимает:

— Я не Светик. Я Лорик.

— Да ладно! — не верю. — Вчера же ты говорила, что ты Света.

— Это сестра моя говорила. А я — Лора. Лорик. Запомни уже!

— Но вы одинаковые!

— Ничего не одинаковое! — она аж руки в боки упёрла. — У меня родинка на шее слева, а у Светки — справа. И вообще, у нее она чуть длиннее. Присмотрись!