электронная
Бесплатно
печатная A5
453
18+
Живее живых. История Эшлера

Бесплатный фрагмент - Живее живых. История Эшлера

Роман в двух частях

Объем:
374 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6715-9
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 453
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Живее живых

А если стал порочен целый свет,

То был тому единственной причиной

Сам человек: лишь он — источник бед,

Своих скорбей создатель он единый.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Пролог

«Исполнение долга с перекрытым кислородом, работа ради подачки, вечное нытье на скудность этой подачки, подавленные обиды и гнев, ради воздаяния после смерти — все это называется у них жизнью? Воистину, подлинное зло — это люди и истребить это зло не представляется нужным, ведь весь остальной мир равнодушен к этим ожиревшим эгоистам (к слову, как их эталон Яхве). Эти черви (да простят мне такое сравнение) не могут вытерпеть, что их по-настоящему втаптывают в грязь, в землю, в могилу, чтобы оттяпать себе метры имущества, которые станут им склепом их тщеславия при жизни. Им нравится топтать и унижать, сплетничать и низменно пошлить. Нет в мире существа более склонного к подлости во имя ближнего своего, как человек. Ни одно животное, даже микроб не натворит за свою жизнь подлостей ради наживы или собственного эгоизма. Тем не менее, почтенный друг, я хочу отметить философов и поэтов — им простительны некоторые погрешности характера, ведь тяжело контролировать тело, истощив свой дух во имя муз. Я думаю закончить небольшое послание, прости, у меня много дел. Но я думаю навестить тебя в день Самайна. Искренне твой друг, Люцифер».

— И они полагают, что у них есть монополия на жизнь! Нет, мы тоже живые, ведь не мог же милый моему иссохшему сердцу Картезий ошибаться. Мы мыслим, а значит, мы существуем, и существуем в том же самом мире, что и эти сумасшедшие.

— Весь мир — это госпиталь для неизлечимых — задумчиво сказал иссохший, прогнивший до костей, среднего роста труп человека, вся поза которого напоминала съежившегося дикобраза с ядовитой ухмылкой, знавшего больше, чем говорит.

— Что ответить Люциферу?

— Ты собираешься отвечать Ему? Пусть это делает градоначальник — Умертвия или сам герр Рейтер.

— Нет, это само собой, они ему ответят, но я и от себя должен держать ответ, ведь и у меня письмо.

— Вот, вроде вы предатели, а честности больше, чем в парламенте. Отвечай, если хочешь, а я пойду почитаю метафизику половой любви. Прощай.

— Не забудь, мне нужны твои рассуждения о четверояком корне достаточного основания. Всего доброго — с усмешкой произнес Эшлер.

«Ад — это другие» — этот девиз появился позднее путешествия мессере Алигьери, поэтому он о нем не упомянул. Девиз пришелся Люциферу по вкусу, когда к нам спустился мсье Сартр. Теперь ни надежды, ни ближнего во всем изобилии тварей и существ, которыми наполнился Ад благодаря мечтателям и этому иссохшему вредине — дикобразу — поклоннику Упанишад, провозгласившему новаторство Платона и Картезия в принцип своей мудрости, достигает своего апогея гибкости, индивидуализированности и невероятно изощренного садомазохизма. В такой Ад попадают все, ведь все — это другие, и это Эшлер понимал лучше всех.

Эшлер жил в Аду с начала времен. Его не изгнали, он не участвовал в войнах, описанных господином Мильтоном. Он потребовал права быть несчастным, потребовал мятежной бури, жаркого пламени и ледяного одиночества. Он потребовал бесконечной человеческой жизни, вечного страдания, бесцельного становления, кристаллизированной экзистенции. Бог ему не отказал, подумаешь, перевод одного архивариуса дела не испортит. Эшлер ушел, и Люцифер принял его на должность демона — мастера пыточного ремесла — философа. Эшлер начал пытать. Сначала самого себя, потом себя в других, потом других в себе, а потом других. Когда других не стало, Эшлер просто пытал, но технически он ничего не делал. Он придумал новую методу пытки — психоанализ и скептицизм. Выходило на деле, что жертвы мучили самих себя тем, что стремились жить. В общем, изощрения мастеров словесности софистов, спаянные с туманностями схоластов, отшлифованные чувством юмора, дают прекрасный результат. Эшлер даже награждался лучшим садистом вечности.

Со временем у Эшлера появились ученики, да и само устройство Ада настолько усовершенствовалось, что времени свободного для блаженной жизни было хоть отбавляй. Эшлер любил иногда прогуливаться по разным местам, где ад раскрывался во всем своем великолепии, а по насыщению, можно было отправиться к себе, раскурить табачок с приятелем, оценить прекрасный скотч и смотреть как пылает адское пламя в печи, где вместо дров — грешники — нацисты и инквизиторы. Замечательная ирония, Бруно сгорел, а эти горят до сих пор!

Эшлер помешал грешников, чтобы пламя лучше охватывало их, прожаривало со всех сторон, и случайно наткнулся на Торквемаду. Эшлер узнал его по его невероятно большому, наполненному желчным и завистливым любопытством носу, который тот совал в каждое дело. Прискорбная работа — совать нос в чужие дела, но кто-то же должен это делать! Эшлер попросил Люцифера дать ему именно этих на дрова, аргументируя тем, что нельзя пылать, не сделавшись сначала пеплом, да и жечь эти люди любили больше всего.

Однако, пора отправляться инспектировать исполнение желаний. Эшлер накинул черный плащ поверх камзола, взял кошкодер, и отправился на прогулку.

Круг первый. Капитан Пфенниг

Утренний морской бриз — прекрасное зрелище, сравнимое только с садами Эдема, но особенный смак от этого сравнения появляется после небольшой изюминки иронии. Итак, адский утренний морской бриз — потрясающее зрелище! Величие и благородство в каждой детали, которую сможет охватить грешный взор: нежная, бело-голубоватая мантия небес, расшитая тончайшей золотой нитью, с вкраплениями различных самоцветов, величественно расстилалась над вспенившимся морем. Море только пробуждалось, чувствуя мягкое тепло восходящего солнца, неторопливо волнуясь, разбивала с шумом аплодисментов и литавров волны о невысокий прибрежный утес.

Эшлер стоял у подножия утеса на берегу, где волны мягко и неторопливо омывали каменистый берег, лаская своих бессердечных друзей. Эти камни — сердца тех, кого при жизни предали, чью любовь разрушили о суетливые и подлые вещи, и рядом, вперемешку, сердца самих предателей, ибо подчас открывается при жизни печальное зрелище самоубийства любви в себе во имя добра. Души, не сумевшие совершить подвиг Данко, скитаются теперь вдоль берега свободные, упокоенные ритуалами веры, но отягченные скорбью, привязавшей их к этому месту по доброй воле. Им некуда идти, никто и нигде их не ждет, а здесь они смотрят, как соленые морские воды омывают их окаменевшие сердца. Эшлер смотрел на тени, смотрел на море, и его не покидало странное ощущение, что все эти печали и страдания на лоне безмятежного сосуществования стихий и сил невидимых природы слишком случайны и ничтожны, но при этом все на своих местах, все так, как и должно быть в Аду.

Ожидание превратилось в созерцание. Эшлер перестал ждать друзей, с которыми назначил встречу, и желание встретиться, аффект радости и предвкушения встречи постепенно сменился покоем и умиротворением. Однако, позади послышался звонкий смех, громкие голоса и шаркающие по каменистому берегу шаги. Эшлер обернулся:

— День добрый, друзья, я уже давно дожидаюсь вас. Очень рад видеть вас в прекрасном расположении духа.

— Эшлер, милорд, другого расположения в этом мире у нас и быть не может — приветствуя Эшлера, ответил Иероним — Всем сердцем жажду представить тебе своего друга — Себастьяна.

— Мое почтение и выражение искренней сердечной признательности, а также удовольствию знакомства с вами, милорд, готов выразить вам не пустышками, а клятвенным заверением в своей дружбе, ибо друг Иеронима — мой друг — Себастьян поклонился. Эшлер ответил тем же и с той же учтивостью, увенчанной блестящим чувством такта и ритуала.

— Успешно ли проходит путешествие вашего корабля? — улыбаясь спросил Эшлер.

Оба хором рассмеялись:

— Успешнее и быть не может, милорд. Почту за удовольствие показать вам все, дабы вы, увидев это грандиозное пустяковое дело, тотчас убедились в совершенном успехе нашего предприятия. Более того, милорд, сегодня мы ожидаем пополнение, а посему, пойдемте же скорее в доки — посмеиваясь, но без шутовского кривляния, сказал Себастьян. Иероним улыбнулся, но в глазах его читалась та самая печаль, пригревшая подле себя великого Соломона.

Доки являли собой зрелище английской деревни, жители которой прикинулись сумасшедшими, чтобы не платить налог на строительство и содержание дороги. Жители так перестарались, что дорога была проложена мимо деревни. Они не знали, что метафорически, эта дорога была путем их спасения. В этих же доках было море спешащих людей всех профессий и сословий. Все торопились на корабль. Однако, спешить надо медленно, о чем свидетельствовала таверна с пристроем борделя, носящим громкое название «Сом нам бул». Напротив таверны, по соседству, расположился небольшой и уютный готический костел протестантов и католиков. В тяжелые времена им пришлось соседствовать. Однако, богословские споры так сладки, что протестанты и католики возлюбили бранить друг друга и общим решением решили жить в мире сквернословия и гармоничной ненависти. Увы, жилые дома слишком непохожи, у Эшлера разбегались глаза от их уникального разнообразия: белые стены, пара окон на соседей, дырявая крыша и ромашки на окнах. Лишь трещины и количество соседствующих существ, вроде крыс и клопов, мешали наслаждаться добытым в праведных трудах индивидуализмом.

Друзья подошли к таверне, и их окутал тошнотворный запах сыра с плесенью, смешанный с легкой пряной гнильцой недожаренных колбасок, и стоит прибавить к этому окутывающий с особым изыском и утонченностью запах хмельного, разбавленного эля и вина. Войдя в залу, Эшлеру пришлось дышать еще и затхлым, застоявшимся дыханием местных щеголей и сорвиголов. Таверной заправляли два милых и очаровательных голубка по фамилии Тернадье, которые, как и все посетители, даже не заметили прихода трех путников. Прекрасные условия создались для Эшлера. Он сел за столик в углу, раскурив американский табак, и принялся слушать разговоры, как будто бы в театре. Его друзья сели рядом и принялись разглядывать посетителей и о чем-то перешептываться, прерываясь на смех.

— А ты слышал про нашего кузнеца? Говорят с нечистой силой знается — шепотом пожилой человек делился секретом с таким же дряхлым собеседником.

— Ну, насчет него не знаю, а вот ты — точно связался, когда к алтарю пошел — краснея и заливаясь от смеха, ответил ему собеседник.

— Иди к черту! Я тебе со всей душой, а ты мне… и вовсе не смешно, жена-то еще и тещу привела в дом — рассмеялся старик. –Давай еще по пинте, дружище! Сидим — хорошо, выпиваем — славно, песнь поем — исправно!

Себастьян подошел к мьсе Тернадье и поинтересовался:

— Милейший и любезнейший слуга Диониса, дозволь мне спросить у тебя о причудливом и загадочном названии твоего фешенебельного заведения!

— Tres bien, mon cher ami, задать столь изумительный вопрос. Это словечко подсказал мне один ученый, объяснив, что сом обязан человеку дать папскую буллу о роге изобилия! — Ехидно, с плутовским задорным лукавством потрудился, объяснить с видом филистера просвещенного, мсье Тернадье.

Себастьян не стал более соревноваться с гением Диониса, прискорбно ретировался к своим друзьям.

В этот момент в таверну вошел странно одетый джентри с большим саквояжем. Голосом своим он разорвал в клочья всю сомнамбулическую, ленивую болтовню, заставив обратить на себя внимание:

— Друзья мои, благородные соотечественники! Взываю к вашем благородным рыцарским чувствам любви и верности нашей великой Родины! Она в опасности! Наша страна может лишиться лучших из граждан, величайших героев, способных грудью и широкой бедренной… то есть, плечевой костью защитить в суровый час тяжкого испытания свою семью, церковь, Августейшего монарха и Отечество! Я говорю о вас, друзья мои! Стремглав, не зная сна и отдыха, мчался я быстрее Фаэтона или Гермеса, к вам, братья, дабы предупредить вас о болезни, мчащейся за мною по пятам неутомимой мертвецкой быстротой! Джентри взмахнул руками, и все отпрянули, словно он толкнул их каким-то волшебством черной магии. Он продолжил так: — Я несу вам исцеление из святых мест Антиохии, Утопии и Шпайера. Эти снадобья я приготовлю при вас, дабы не заподозрили меня в шарлатанстве! Я пригласил обоих священников для благословения моих снадобий и придания им вкуса вина, которым потчевал Христос святых апостолов на Тайной Вечере! Возьмемся же за дело спасения Отечества, братья, и прогоним дьявольскую скверну обратно в небытие! — Так закончил свой призыв джентри, и жестом дал указание трактирщику подливать в снадобья немного своего эля, чтобы легче пить горькое лекарство.

Толпа страждущих не заставила себя долго ждать. С усмешкой неверующего Фомы, с руганью и бранью, с тяжелой походкой, но истовым мужеством и отвагой столпились люди вокруг джентри, задавая ему сотни вопросов, но не забывая платить пфенниг за спасения тела передовой медициной и души — святой благодатью апостольской.

Состав снадобий был очень экзотическим: тушеный хвост мантикоры, жареный измельченный пепел дикобраза, смоченный и настоянный в смеси из болиголова, корней и лепестков мандрагоры, собранной в день шабаша у истока реки, обагренной кровью преступника в святой праздник, лепестки роз и немного лаванды с корицей. Джентри также добавил для предупреждения чумы, проказы, порчи и сглаза действенные вещества: древесный уголь в виде порошка, древесную смолу, липовый мед и изюминку, добытую им в дальних землях Египта — песок, по которому ходил Христос.

Увы, всех спасти невозможно, ибо человек слаб и немощен для борьбы в одиночку с такой страшной напастью, поэтому он позвал с улицы своего ассистента, и приказал ему готовить братский костер. Сам же джентри, будучи человеком с манерами, стал доставать топор, пилу, кузнечный молот, кузнечные клещи и свой любимый скальпель для кровопусканий и не забыл про пиявок, о которых он узнал в университетской ложе. Пирушки в этих ложах остались его самой сладкой тайной, наградившей его ожерельем Венеры, носимой им с гордостью.

Себастьян покинул таверну, разражаясь гомерическим хохотом, а Иероним, хоть и был весел и радостно смеялся, но чувство ненужности и тщетности охватило и крепко сжало его сердце. Эшлер был весел, ему это казалось остроумной шуткой, и эта бессмысленность, отягчавшая сердце Иеронима, казалась ему самой смешной частью, формообразующей и кульминационным пиком этого веселья. Эти добрые люди назавтра проснутся как ни в чем не бывало, и продолжат торопиться на уплывающий корабль.

Друзья миновали бордель, ибо честности там всегда больше, чем в парламенте, и направились к церквушке.

Эшлер долго размышлял о том, через какую дверь войти: со стороны протестантов или католиков? В итоге, посовещавшись, решили пойти с черного входа, точнее, как его называют сами монахи, одержимый выход или чертов путь.

Черный ход был завален ящиками с провиантом и бочками с вином. Трем людям трудно было пройти, настолько узким был проход, ведущий к алтарной части церкви. Они успели вовремя. Католики и протестанты читали проповеди о любви к ближнему, собирая пожертвования от продажи индульгенций и от продажи библии на родном языке. На все лады пасторы и священники обирали прихожан, дабы суетливые, тщеславные и порочные помыслы не отвлекали их от благодати и легкости, ниспосылаемой ими от молитв добрых дел. Вне храма Сатана сильнее и грех слаще, поэтому только в церкви прихожане могут уподобиться доброму самаритянину с чистым детским сердцем и помыслами.

Истинная проповедь исходила из уст католика, так как он читал на латыни, но понимали все протестанта, и стоило обоим закончить, как люди стали расходиться по домам, и только истово верующие шли на исповедь, донимая святых отцов и пасторов вопросами, на которые лучше всех отвечали католики, благодаря непонятной и истинной латыни. Протестантам было хуже, но они придумывали софистические хитросплетения слов и не стесняясь, высказывали их прихожанам, отчего у тех сразу кружилась голова.

После службы католики и протестанты сели за столы в обеденной зале друг напротив друга, разя гневом праведным из одного глаза и показным смирением и благочестием из другого. Смиренно благодаря Всевышнего братия пережила четыре смены постных блюд. Христовой крови было выпито несколько бочонков. После вкушения плоти и крови Христовой, обе стороны стали рассуждать о благочестии прихожан и сущностях божественных чудес, вставляя язвительные комментарии в адрес догм ближнего своего.

— Разумейте, братья, эти протестанты — суть от диавола. Ведь они полагают, что человек может трудом рабочего и торговца, трудом суетных дел заслужить спасение и обрести Царствие Небесное! Рассудите, сколь нелепо это положение, ибо сказано, что блаженные верующие, но не трудящиеся. А далее, разумеет Екклесиаст, будто все есть суета и томление духа, и только Бог есть истина. Разве приумножением денег можно обрести благодать Господа?! Нет, но только одобрение Молоха или Золотого Тельца можно получить! Вот, что скрыто во чревах алчных лютеран и кальвинистов! И говорить, будто бы неразумный человек, потомок изгнанных из Рая тварей Божьих, потомок Каина способен понять слово Божие?! Вздор, ибо извратит он слово Божие устами диавольскими! Только присягнувшие Апостольской Католической церкви, крещенной самим апостолом Павлом способны толковать слово Божие простому люду! Аминь! — выразительно произнес один из католиков.

— Эти же уста на Клермонском соборе отправили людей на убийство. Если бы люди сами читали слово Божие, имея на то право, ибо «сотворены оные по образу и подобию Его», разумели бы люди, что добр и великодушен Господь, заклавший сына своего во отпущение грехов. Войны ведутся словом любви, ибо в начале оно было и было оное — любовь. Католики одними и теми же устами вкушают вино, женщин по многому числу раз, а затем играют в каштаны, находясь на папском троне! Или, братья, полагаете вы, что и апостол Павел любил играть в каштаны с ведьмами?! — гневно отвечал протестант-лютеранин.

— Еретик! Безбожник! Пустая головешка! Вот, что бывает когда деревенщинам и невеждам дают право рассуждать о слове Божием! Клеветник, как смеешь ты оскорблять наместника Господа на земле своим языков змеиным?! Вы болтаете о любви, но все меряете деньгами, благами земными! Как можно рассуждать о Царствии Небесном, если сердце бьется от звона монет…, — закричал оппонент из католиков, но не успел, так как был перебит протестантом.

— Монет, найденных при разграблении католических орденов! И мы смеем говорить, ибо не посылали детей невинных в крестовый поход!

— Эти дети — войны войска Христова, ведомые самим архангелом-архистратигом Михаилом. Господь не забудет их жертвы, и обретут все ищущие Царствие Небесное, ибо сказано: «ищете и обрящете»! Учите заветы, клятвы, ритуалы и догматы истиной Вселенской церкви, безбожники, паршивые овцы!

— Ха, одна паршивая овца лучше чистоплотного стада! — вскричал молодой студент-протестант, — Ваши догматы неверны, ибо благодать достигается верой, которая есть определение праведности. Тот, кто не верует, не может творить добрые дела, ибо оные суть дела темные и неразумные! Вера определяет добро, а не добро определяет веру! Истинное благочестие в постижение Слова Божьего собственным разумом, творение дел благочестивых важнее покупки суетных индульгенций, и благая жизнь не в аскезе, а в благодати Божией, где все суетное есть тщета!

— Суть человека греховна от первородного греха, неуч ты, безмозглая! Читай труды Отцов церкви, а потом открывай свой рот содомский, полный мух и нечистот мерзостных, исчадие диавола! Слушай мудрость истинной церкви и ей внимай! Греховен человек по природе своей и тело его слабо и ничтожно, но дух его устремлен к спасению и Богу. Таким образом, суть человека двоякая: телесная и духовная, где первая — неразумная, вторая — разумная! Разумеем и далее, если человек, как вы полагаете, может обрести спасение верой, то как же он не отступит от пути истинного? Как разумеет человек, что это путь Господа, но не диавола? Если помутится собственный разум и плоть, неумеренная во грехах, разве сможет сама обрести веру и спасение? Разве учения ученых мужей не помогают обретению веры в Господа?! Соблюдение таинств и обрядов есть суть P {margin-bottom: 0.21cm;} тренировки души, укрепления тела в привычке, что есть вторая натура!

— Человек делами своими, чистыми помыслами творит блага больше, чем ваши помпезные пляски святого Витта! Богатства не есть зло, но есть награда Господа за труды праведные!

— Тогда мы — католики — праведнее всех! — с молниеподобным смехом произнес кардинал.

Спор то возвышался до метафизической схоластики, то опускался ниже подола протестантской этики. Лица участников багровели, вместе со словами летела в оппонентов слюна, речи становились гневливее, глаза наливались кровью и вытаращивались вперед, чтобы следить за каждым жестом оппонента. Композиция людей напоминала карикатуру на «Тайную Вечерю» Доминико Гирландайо. Это была инфернальная вечеря, где каждый стол изобилия требовал титула истинной вечери, но не было причастия, не было ничего, кроме видимости и соревнования ради лавров, и ни у кого не было нимба над головой, у всех одежды были испачканы.

Неожиданно раздалось пение органа. Эшлер быстро узнал эту песнь, и не сразу поверил, что это дыхание Господа, исполняемое изумительно только одним человеком. Никто из спорящих не услышал этой мелодии, им было все равно на Господа. Эшлер побежал к органу:

— Тебя здесь быть не должно! — отдышась, сказал Эшлер.

— О том пусть судит Господь, и я приветствую тебя, каинит иудова колена –ответила мать-настоятельница, не отрываясь от мастерства.

— Зачем ты здесь?

— Зачем все мы здесь? Затем, что так хочет Бог.

— Я всегда вижу предательство и фальшь — в этом мне равных нет. И ты, если не прекратишь упорствовать, со мной встанешь в одной фаланге!

— Мне было видение о том, что не должно молчать слово Божие, и являться должно ему через проповедь утешения, через музыку и любовь. Я здесь потому, что когда-то играла на органе, когда-то была знатной по крови, а потом стала знатной по духу, и теперь или всегда — неважно — я творю мелодию слова Божьего, песнь ангелов. Ты сам знаешь, что я — учитель церкви, но будучи тем, чем стала — обрела Царствие Небесное.

— Да, я рад тебя видеть здесь, но не рад твоему окружению. Хильдегарда из Бингена пришла сюда просвещать этих людей?

— Я пришла молиться пальцами, я пришла ради мудрости Господа. Я пришла потому, что пришла. Имеющий уши да услышит, но это — не мое.

— Да, здесь все уже сделано, и все здесь хорошо. Прощай, учитель церкви. — Эшлер поклонился и ушел к своим друзьям, которые знали с кем он говорил. Теперь они знали все.

Устав от духоты споров, взаимных оскорблений и человеческого, даже слишком человеческого, герои вышли через парадную дверь на улицу, где стояли два монаха: один торговал индульгенциями, а другой проповедовал людям о благодати тех, кто заработал богатства честным трудом.

Жаркий полдень сдавал свои позиции золотистому, нежному закату, склонявшему солнце к отдыху, и будучи, предтечею темной и мрачной ночи, закат был терпелив. Знать свою судьбу — вершина самоуверенности, но не знать своей судьбы — залог порочности и невежества. Эшлер и его спутники хотели поскорее убраться с пыльных и шумных улиц, найти место поудобнее и понаблюдать за падением солнца.

Их желание совпало с желанием двух теней странников, сидевших на возвышенности, открывавшей прекрасный вид на бескрайнее золотисто-алое море разбросанных самоцветов и золота, сверкавших мягко и игриво на бесконечной глади моря. С этого утеса открывалось и другое зрелище: толпа страждущих попасть на последний корабль — корабль дураков, чтобы плыть в Глупляндию, где все счастливы, где поются оды и похвалы глупости, где мир не жалуется на войну, где пасутся золотые ослы и Тримальхион устраивает роскошные пиры.

Герои подошли поближе и увидели двух монахов, сидящих на траве. Они о чем-то спокойно беседовали тихими и приятными голосами, иногда негромко смеясь. В их глазах читалась святость и горечь Соломоновой мудрости, но они уж точно не были несчастными.

— Мейстер Экхарт, мессере Нери, я рад вас видеть и горячо приветствую вас под этим уходящим солнцем. Познакомьтесь с моими друзьями — мессере Босх и герр Брант — вежливо приветствовал старых знакомых, к которым он испытывал глубокое уважение и почтение, подобное братственному, Эшлер.

— Добрый вечер, друзья, присядьте рядом с нами, полюбуйтесь закатом. Забудьте о корабле, ибо капитана там выбирают голосованием, а матросов — по кумовству, — спокойно ответил мессере Нери, всматриваясь в золотистые лучи уходящего солнца.

— Не стоит осуждать их, брат Нери, прости им Господь, ибо не ведают что творят, — задумчиво сказал Экхарт. — Они живут самой страшной жизнью — вечной и без Бога. Лучше жить в аду с Богом, чем в царствии небесном без Него. Посмотрите, сейчас вырастет лунное дерево. Его всегда узнают по плодам его. Затем все станет правильно.

Солнце ушло за горизонт, забрав с собой нежный золотисто-алый шелк, расшитый жемчугом небес. Наступила тьма, обнажив, блестящие звезды, по которым эллины искали путь домой, а философы — к мудрости. Геката царствует в этих владениях, ибо тьма — сильнейшая стихия, ведь в ней вещь сливается с тенью. Дочь ее, Селена, начинает свой колдовской обряд. Загорелась луна едва видимым синим пламенем, испуская ртутные лучи, смешанные со светом звезд в серебро, падали, подобно каплям дождя на землю. Падали бесшумно, словно вливаясь в природу вещей, отравляя все светлое, жаждущее жизни ради торжества мрака, покоя и тишины.

Из земли, пронзив корабль в центре, выросло ветвистое мертвое дерево. Кора прогнила насквозь, покрылась мертвыми грибами, поросла истлевающим мхом, напоминая своим видом одряхлевшего старика, ветви сухие и крючковатые, безобразные, как у страшных ведьм из детских сказок. Дерево росло, тянулось к свету, впиваясь корнями в землю все глубже и глубже.

В кроне дерева лежал череп Адама Кадмона, озирающего свои владения пылающе — красным взором, исполненным злобы, алчности, зависти, сластолюбия. Венец творения венчавший его — сгусток тьмы из душ, не пожелавших выйти из пещеры Платона. Души вопили, рычали, бранили все, что попадало им на глаза, но чаще всего они со скрежетом и злобой повторяли одно слово: «ignorantia», издавая при этом громкий свист и хлопая в ладоши.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 453
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: