Бесплатный фрагмент - Женитьба француза

Женитьба француза

Действующие лица:

Annil (Анниль) — француз, жених.

Мари — русская девушка, невеста.

Генри — отец Мари, тесть.

Marcel (Марсель) — слепой проводник жениха.

Fifi (Фифи) — служанка жениха, остра на язык.

Кучер — везёт жениха, молчаливый, но мудрый.

Гости:

Брат Пустомёлов — вечный спорщик.

Сестра Пустомёлова — вечная спорщица.

Пётр — сосед тестя.

Лексей Лексеич — глуховатый старик.

Antoine (Антуан) — козлик, любимец кучера.

Часть 1

Предисловие

Мы гордость носим, как пальто,

Хоть давит, жмёт — а не снимаем.

Мы ищем выгоды, но кто

Подскажет нам, что мы сгораем?

Решаем, что возьмём своё,

Обманем, скроем тишиною,

А что внутри у нас? Враньё

Мы называем лишь игрою.

И верим: всё сойдёт с рукой,

И совесть будет спать спокойно,

Но кто играет с пустотой,

Тот проиграет. Это больно.

А там, что за окном — не видим,

Нам главное — карман набить,

И мы, слепые, тут же выйдем

Туда, где могут нас убить.

Так мы живём. В своей броне,

В плену у гордого мечтанья,

Но кто-то там, на стороне,

Даёт нам шанс на пониманье

И тихий сон, и в тишине…

Позвольте ж, Гости, слово мне!

Придётся вам всё объяснять.

Я — автор пьесы. И со мной

Всё, что увидите — подстать,

Хоть дело здесь, не за горой.

А дело было в те года,

Когда французы в моде были,

Но моды эти — ерунда —

Всех русских девушек сгубили.

Мечтали выйти за посла,

За графа, герцога, маркиза,

А выходили — как всегда —

За тех, кто строит им капризы.

Кто деньги любит, а не их,

Кто смотрит в сторону, не видя,

Что рядом — ангел, но не тих,

Который их возненавидит.

А вы, мой Гость, наверное, в начале

Не поняли, над чем мы хохотали?

И что же дальше? Так-так-так…

Начнём, пожалуй! Что ж… Итак!

Глава 1

А всё — с письма. Издалека.

Конверт, внутри — четыре слова:

«Беру. Согласен. Жду. Пока»

И снизу: «Честь. И ничего иного.»

Лишь только адрес был не русский.

На что письмо в глуши? Кому?

Конверт изящный. Он французский,

Он пахнет небом. Посему

Скажу Вам — он летит куда-то,

Где небом пахнет только небо,

Где нету слаще аромата,

Чем дым от печки и от хлеба.

К чему? Да так. Письмо, наверно,

Пришло куда-то. Знать бы Вам,

Что там, где пахнет хлебом (скверно),

Жила-была одна Madame…

Она была тиха, как вечер,

И пахла солнцем и травой,

И говорили — издалече

В ней кровь текла земли иной.

Она французские мотивы

Дочурке пела у огня,

Но век её, увы, не длинный:

Ушла, огонь свой сохраня.

И с той поры отец растит

Дитя, не зная женских рук,

И втайне всё мечтал простить

Судьбу, что разлучила вдруг.

Он дочь свою, как мать, не губит,

Но хочет ей найти того,

Кто, может, Францию полюбит

Хоть через сердце одного…

В глуши, где даже гуси спят,

Где люди — как один чудак,

Где сушек в лавке целый ряд,

Жил как-то, где-то, кое-как

По виду — барин. Он был нудный,

(И нет, не барин, просто жил)

Отец, в уме не слишком скудный,

Но дочку, как умел, растил.

И в той деревне, у реки,

Где каждый вечер рыбаки,

Где рвут давно календари

Жил как-то Генри и Мари.

Он сам — чудак, каких не счесть,

Любил газеты, соль и лесть,

Ведь в той деревне все так жили:

Здесь только тем и дорожили,

Что пьяной дракой до зари,

И теми, кто даёт рубли.

Он дочь не бил, не запирал,

Но и не слушал. Только ждал,

Когда же кто-нибудь придёт,

Её вдруг в жёны заберёт.

Мари же — в стороне. Она

Не то чтоб хуже, но другая.

Ей нудны пляски. Тишина

Её милей, чем жизнь благая.

Подруги шьют, пекут, прядут,

Смеются, сплетничают, врут,

Её считают странной, тихой,

(С приветом, что ли, не в себе)

А ей не нужно лишней лихо

Чужих забав. Сидит в избе.

Всех замуж выдали. Чья воля —

Кто в лес, кто в дальние края,

А вот Мари — плохая доля

Досталась, и не знаю я,

Чего ждала она. И вот,

Всё, как всегда, под поворот.

Сидела и топила печку,

Ждала давно вестей от тётки,

И жизнь казалась бесконечной,

Когда бы не было находки…

— «Ой! Папа, папа! Тут письмо!
И безымянное! Вот да!»

— «Опять на город наш клеймо?»

— «Да нет же! Нет, не клевета!

     Ну хватит уж глядеть в окно!

     Нам пишут письма! Вот оно!»

Отец схватил конверт, и к свету

Поднёс его, понюхал, в раз

Поверил, вымолвив: «При этом

Скажи-ка, дочка, там про нас?

Дай гляну! Что там? От кого?

Я так читаю — не моргну!

Письмо французское… Ого!

А я-то думал — врут. Ну-ну…»

— «Отец, ты что, читать умеешь?
Моё! Отдай! Да как ты смеешь!

     Жених мне пишет! А тебе

     Всю жизнь сидеть в своей избе!»

Отец задумался. Жених?

С чего же дочь его взяла,

Что дома ждёт он всё чужих?

Неужто потому прочла?

— «А что? Мне хватит! Это зять!

     Француз? Ну, что ж, отлично!

     Я сам француз! Ну, может, мать

     Была чуть-чуть… Но лично

     Русский я, но был, смотри:

     В Париже и в Бордо, в Марселе.

     Ему — хвала, а ты, Мари,

     Сыграем свадьбу мы в апреле!»

Такую речь сказал отец,

И удалился наконец.

Maри осталась. Вот беда!

Письмо на столике, чернила.

Она читать умела, да

Совсем французский не учила.

Но так уж вышло: в их глуши

Учитель был один (дурак),

«Читай, — сказал, — от всей души»,

А сам не знает, что и как,

А только курит с нею рядом.

Она и по-французски взглядом

Умеет буквы различать,

Сложить в слова, прочесть, как надо,

Но что прочла — не разгадать.

Что прочитала — вот награда,

Но надо ж написать ответ:

«Monsieur, спасибо за конверт!

Я жду. Согласна. Приезжайте.

Но лишь, молю, не напугайте

Вы папу Генри моего.

Он так, немного… Ну, того.

Пока! С глубоком уваженьем!

Ответ доставлю вам мгновеньем,

И доме нашем хватит места!

Жду, не дождусь! Твоя невеста.»

Глава 2

А Вы, мой Гость, спросить хотите:

Что ж это за француз такой?

И почему его вините?

Он жив хотя бы? Иль больной?

Скажу Вам честно: Жив, здоров,

Храпит в Париже, в доме старом,

Глядит десятки пьяных снов,

И жизнь его не льётся даром.

А жизнь его — она в разгроме,

В бутылках, в хламе, в пустоте.

Сейчас увидите, как в доме

В каком он спит, когда и где.

Начнём с порога: тут — башмак,

А в нём — вчерашняя газета.

На ней — пятно, и в нём — табак,

А рядом — чья-то сигарета.

Идёмте дальше: шкаф открыт,

Из шкафа — вещи, как из бездны,

Пиджак на вешалке висит,

Но пуговиц и нет, любезный.

А на столе — бутылка, две,

Одна пуста, а во второй, на дне,

Осталось что-то. Там записка:

«Ну, хорошо. Но слишком низко».

А под столом ещё бокал,

А телевизор — сериал.

(Он — ящик с линзой и усами.

Который год? Решайте сами)

Диван. А на диване — он.

Француз, но спит, почти убитый.

То ли и правда, то ли сон,

А рядом вот — бокал разбитый.

Не разбудить его. А тут

Fifi, служанка, дочь графини,

Бранит гостей с утра: «Придут…»

И тотчас — в дверь. Она отныне

Как за ребёнком. Всё убрать,

Укрыть, поправить, чтоб не мёрз,

А перед сном ему читать

Про королей, принцесс и звёзд.

Читала тихо, хмуря бровь,

Про то, что счастье не в деньгах.

Она твердит: «Во всём любовь!»

А он храпит — аж звон в ушах.

Француз во сне держать не мог —

Явилась дама на порог,

И запищала громко, точно:

— «Monsieur! Проснитесь! Очень срочно!

      Там говорят… Что там согласна!»

— «Согласна? Мне? Скажи, на кой?

     Уйди! Я спать хочу ужасно.

     Согласна, видишь… Мне б покой.

     И ничего не указал…

     Но, кажется, кому-то написал!»

Француз вскочил, свалив диван,

И закричал: «Вино! Maman!»

— «Просила я вас в комнате убрать,

      Но, кажется, вы вляпались опять!

      Ты пьян был! Пьян! А тут — невеста!

      О Господи! Не вижу места!

      Вы ж без присмотра! Я спала!

      А тут уж свадьба! Во дела!»

Француз застыл, стоит, весь бел:

— «Я и подумать не успел,

     А уж, похоже, правда… Да уж…

     И что теперь? Кого же замуж?»

Он смотрит строго на конверт,

И тут, не думая, хватает,

И разрывает, как мольберт,

Глядит, по-русски он читает.

Один раз. Два, как при луне.

Служанка шепчет: «Ну, негусто…».

А он — то бледен, то в огне,

То заикается, но пусто.

— «Какая свадьба?.. Что за вздор?
Я ничего не помню… Боже!
Вчера я пил! И разговор…
Был, был о чём-то! Ну, и что же?
Зачем? Я написал „Беру“!
Кому? Когда? Я в самом деле
Решил жениться на ветру?
На русской?! На… Чтоб вы сгорели!»

— «Monsieur, не плачьте! Всё путём.

      А свадьба — это счастье!
 Ну, мы же сами тут вдвоём
 Исправить можем! Всё участье.»

Француз не слушает её,

И всё твердит, твердит своё:

— «Я плачу… Господи, я плачу!
Жених! Француз! А слёзы льёт!
Вот неудача, вот задача!
Я пьяный — и женат! И вот
Теперь я должен ехать к ним?
Чужим, смешным и не моим?
Ах, проживу ли я два дня?..

     Ну, что же, что же вы стоите?!
Fifi, ma chère, оставьте вы меня!
И дверь с той стороны заприте!»

Француз остался. Тишина.

Лишь где-то за стеной — сверчок.

В руках — письмо, и в нём — она,

А слово каждое — щелчок.

Он смотрит в строчки, в этот бред,

Кривляясь, как на сцене шут:

— «Monsieur, спасибо за конверт!»
Ну надо ж! Выдумала тут!»

Вскочил опять, идёт к окну,

Глядит во тьму, но видит свет.

— «Как я посмел? И почему?
Ведь я не помню! Десять лет
Я был один. И тут — конверт.

     Невеста, тесть, какой-то дом…
И свадьба, песни… А потом?
Он головой качает: — Бред!
Какой конверт? Какое счастье?
Я пьян был! Пьян! И вот те, здрасьте —

     Жених! Невеста! Папа-тесть!
А мне-то что? Где мне присесть?
Я ничего не помню! Нет!
А тут уж пишут мне ответ!»

Идёт по комнате, босой,

Ногою о бутыль, свалился на диван,

Задел тарелку с колбасой,

Поймал её, пища: «Maman!»,

Как будто нет другого слова.

И ставит вновь, садится снова

Теперь уж на пол, головой

Касаясь пыльного ковра.

— «А может, это не со мной?
А может, мне вчера… вчера
Всё показалось? Был ли я?
Была ль она? И есть ли там,

     В России той, где ждут меня,

     Хотя бы кто-то? По домам
Пойти бы, лечь и всё забыть…
Но нет. Придётся дальше жить…»

Потом в письмо опять глядит.

Вздыхает, хмурится сурово,

И, чуть не плача, говорит,

Едва споткнувшись об пол снова:

— «А вдруг я там ещё чего
Напьяну брякнул? Вдруг — „люблю“?
Вдруг обещал ей? Ну, того…
Ах, как же так! Я погублю!»

Встаёт, идёт к столу, берёт

Перо, листок. Дрожит рука.

— «Я объяснюсь ей. Всё пройдёт.

     Я извинюсь издалека.

    «Ma chère, прошу простить,

     Я не в себе был, не хотел.

     Я не умею так любить…
Я не жених… приданое…» — присел.

Опять встаёт он в темноте,

Глядит на хлам, на пустоту.

— «А что, коль это всё не те

     Слова, что я сейчас прочту?

     А вдруг в словах не то я вскрыл?

     А вдруг невеста не играет?

     А вдруг отец предположил,

     Что он совсем не зря страдает?

      Подумать мне бы только… Эх!

      У них, наверно, как у всех

      Есть деньги? Так-то и бывает!

      Отец приданье обещает,

      Невеста — дом, а мы — семья.

      А я-то с ними? Кто же я?

      А я — француз! А я, как князь

      Приеду, так, не торопясь,

      И в дом войду его, а там

      Всё будет так, как я хочу,

      А после, в ночь, по городам

      Я ускользну! Я научу

      Её не верить дуракам!

      Зачем жениться, если можно

      Дать незаметно, осторожно

      Урок наивнейшей Madamе?»

Садится, пишет, но теперь

Уверенно, почти любя:

«Ma chère, я еду. Жди. Поверь,

  Я твой жених. Я для тебя

  Через границу и моря,

  Уверю в том, что всё не зря!

  О чём же, право, нам жалеть?

  Готов с тобой и помереть,

  И жить, и верить без несчастий.

  Я скоро. Ты не жди ненастий.

  Со мною в жизни будет штиль.

  Твой навсегда. Француз Annil.»

Глава 3

Вот утро, солнце бьёт в окно,

Ребята во дворе шумят,

А в комнате ещё темно,

Храп разрывает всё подряд.

Fifi стоит, руками в боки,

Глядит на спящего с тоской.

Храп разносился, как пороки,

Хотя в квартире — день-деньской.

Она решается, подходит,

Трясёт его плечо раз пять:

— «Monsieur! Пора! Уж день уходит!

     Вставайте! Хватит уже спать!

     Глядите! Утро уж давно,

     А вы завесили окно!»

Она стянула одеяло

И удивилась. Что же стало

С костюмом праздничным его!

Он весь измят! Но отчего?

И туфли, кажется, не гнутся.

— «Monsieur! Во что же вам обуться?

     Слуга! Несите воду! Срочно!»

Annil всё слышал, и тотчас:

— «Ma chère, прости, я не нарочно.

     Я что, уснул? Который час?

     Я спал… и, кажется, так сладко…

     Ну что ты мелешь? В первый раз

     Вдруг слышу, чтоб храпел я гадко…

     А ты, Fifi, мне не указ!

     Теперь уйди. Минуту. Ну?»

— «Monsieur, я вам не обману!

     Скажите честно, без прикрас:

     Вы едете иль нет? Там вас

     Невеста ждёт! А вы — в постели!

     Вы лишь за завтрак было сели…

     Ну! Что же? Едете? Ответь!

     А то невеста у порога

     Успеет раньше помереть,

     Чем встретить жениха такого!»

Annil мычит. Перевернулся,

Накрыв лицо одной рукой.

Взял он стакан — и поперхнулся,

И бьёт в диван босой ногой.

Потом садится, весь растрёпан,

Костюм сильнее лишь измял.

Глядит — вот тут карман заштопан,

Цветок в кармане том завял.

Вот он моргает, трёт затылок,

Зевает в голос, как медведь.

— «Конечно, еду. Без носилок

      Доехать б как-нибудь успеть.»

Служанка фыркнула, умолкла,

Пошла к окну, глядит во двор,

А наш француз, потягиваясь долго,

Вдруг начинает разговор:

— «Ну, где карета? Где лошадки?

      Я еду всё же не в беде!

      Ты приготовь-ка мне палатки,

      Лото в дорогу, воду… Где?

      Я запишу, что надо взять,

      Нам собираться не часы.

      В России холодно, опять

      Придётся мёрзнуть до красы.»

Fifi стоит, глядит в упор,

Сцепив нагружено ладони:

— «А как поедете? — укор, —

     У вас же ни коня в загоне,

     Ни лошадей, ни колесницы,

     Ни даже старого осла.

     Вам разве что нанять возницу,

     Да где ж такого, чтоб везла?»

Annil опять схватил пальто,

Потом поставил на комод.

— «Нет лошадей? Да что ж за то

     Я деньги тратил целый год?!

     Я ж говорил вам: приготовьте

     Карету, лошадей, возницу!

     Вы что, смеётесь? Вы готовьте

     Транспорт, а не небылицу!

     А впрочем, вас рассудит Бог…

     Ну что ж такое! Я ж не мог

     Предусмотреть всего! Я думал,

     Что тут, во Франции, всё есть.

     А вышло… ой, как всё угрюмо…

     Придётся как-нибудь пролезть.»

Служанка всплёснула руками:

— «Куда?! В карету, иль пешком?

     Да вы с какими дураками

     Пойдёте-то потом? С мешком?

     Ну нет, Monsieur, я не согласна.

     Без лошадей вы — как без рук.

     Я знаю средство, но опасно,

     А выхода не будет вам… Есть друг…»

— «Ma chère, у нас всё как назло!

     Ни лошадей, ни даже зла!

     Мне и без друга тяжело,

     А ты кого-то привезла?

     Fifi, вы мне карету дайте!

     Или без сна с ума сошли?

     Хотите денег — забирайте!

     Лишь бы лошадок привезли…»

Fifi смеётся, подошла,

Пальто с комода то взяла,

Надела на него, поправила карман,

И вдруг сказала: «Грубиян.

Карета будет, но теперь,

Чтоб вам в пути не скучно было,

И чтоб открыл вам кто-то дверь,

Я к вам парнишу пригласила».

Она замолкла, повернулась,

Поправила на плечи шаль,

К двери тихонько потянулась,

И скрылася за ней. А жаль.

Annil один. И будто током

Ударила она в плечо.

Сюртук схватил — и ненароком

Задел подсвечник. Горячо.

Глазами шарит: кто там, кто

Явиться должен? За спиной

Уже мерещится фигура.

Француз теперь был сам не свой.

Парниша? Кто? Откуда? Чей?

Зачем она его звала?

А вдруг он грозный? Иль нищей?

Кого ж в помощники дала?

Он смотрит в дверь. Там тишина.

Никто не входит. У окна

Мелькнула вдруг её фигура.

Она кого-то тащит! Дура!

Annil вздохнул, глядит в окно.

Там тихо вроде, никого.

Но тут, глуша весь крик ребят,

В его окно стучат, стучат

Фигуры две. Француз узнал

Fifi — та улыбалась простодушно,

А рядом с ней стоял… вассал?

Ну точно! Больно равнодушно

Смотрел в окно, в глаза ему.

Француз стоит, не говорит,

Не понимает, что к чему.

Какой-то парень, странный, длинный,

Во фраке, в шляпе, при усах,

Улыбка… Взгляд его невинный,

Но что-то в нём не то, не так.

Annil вскочил, но взгляд устал,

Он выбежал к крыльцу.

В огне тревоги чуть не пал,

Споткнувшись о порог, но встал,

Прижавшись к две́рному кольцу.

— «Fifi! Кого ж вы привели?!
 Зачем? Я не просил! Уйди!»

А та, не торопясь с дали,

Ему кивнула, мол, «Поди».

— «Monsieur, представьтесь. Это друг.

      Он вам поможет перейти.

      Он глух, но слышит, если вдруг,

      Он слеп, но видит все пути,

      Он нем, но скажет, если надо.

      Позвольте вас ему везти.

      Берите юношу! Награда!
 И не собьётесь вы с пути!
 Да и потом, я не сказала,

      Пред тем, как парня-то найти…
 У них карету заказала,

      Так что пройдёте полпути…»

А тот стоит, молчит, кивает,

Улыбка добрая, как свет.

Annil лицо тут закрывает,

Не слышит от Fifi совет.

— «За что, Ma chère?! Он слеп! Он нем!
Улыбка, как у дурака!
Куда мне с ним? Ну всё, совсем
В Россию еду. На века.

     Уйдите живо, сударь! Срочно!
Тебя желают видеть? Нет!
Ma chère, он смотрит непорочно,

     Как будто знает мой секрет!»

— «Ну, полно, полно так кричать!»

Fifi строга, в глазах — метель:

— «Я не успела рассказать!
Вот он, ваш друг! А звать Marcel!

     Ему помочь совсем не жаль,

     Но только не бесплатно… Во!
Он добрый, он подаст вам шаль!
Карета только у него.

     И ничего. Он довезёт.

     Я заплатила. Всё. Вперёд.»

Глава 4

Карета ждёт. Открыта дверь,

На козлах — кучер их упрямый,

Он молчаливый, но теперь

Сидит какой-то вдруг румяный.

Annil бежит, не чуя ног,

К карете, что у врат стоит.

В руках пальто, в глазах — восток,

Где деньги его ждут. Лежит

Уж кучер пьяный на козле,

Но вот он вздрогнул, потянулся,

И вот, теперь навеселе

Готовый ехать, он надулся.

А наш жених хватает дверь,

Прыжок — и он уже внутри.

Задвинул шторку, сел, притих,

Стуча ногою: Раз, два, три…

Не видит боле морд чужих.

Как вовремя-то он успел!

Но обернулся — побелел.

Вот он! Сидит, улыбка та же.

Marcel! Но взгляд его не лжив,

А просто пуст. И очень даже.

Расселся, рядом положив

Свой чемодан, а сам склонился.

Жених, конечно, возмутился.

Вспылил серьёзно, а не так,

Отпрянул, бледный, весь в огне,

И закричал: «Ах ты, дурак!

Ну что за фокусы-то мне?!

Как ты попал? Я закрывал!

Я еду сам! Наедине!»

Но тот молчит. Платок достал,

Помял, помял, да перестал.

Жених рванул к дверям, но тут,

Ударив козлика верёвкой,

Уже вот медленно текут

Они дорогой, как с издёвкой.

Француз в отчаянии сел,

Смотря по окнам через шторку,

И думая: «Ну как он смел!»

Карета объезжает горку…

— «Monsieur, вы зря так суетитесь.

     Я не кусаюсь. Сядьте. Вот.

     Дорога долгая. Смиритесь.

     Marcel я, вы — наоборот?»

Annil подпрыгнул. Как? Он нем!

Ему ж служанка так сказала!

Ведь он молчит! Зачем, зачем?

Узнала правду бы сначала!

Но как же так? Ведь он немой!

Выходит, нет? Так кто такой

Сидит тут рядом, смотрит вдаль,

Хотя слепой? Ах, как же жаль,

Что этот дурень говорит!

Жених-то думал, что поспит.

— «Ты говоришь? Я думал, нет…

     Fifi, служанка, мне сказала…

     Ну, что молчишь-то? Дай ответ,

     Пока судьба не наказала!»

Marcel кивает: «Врёт. Не врёт.

Я нем для тех, кто мне не нужен.

А вам, Monsieur, наоборот,

Я, видно, как хороший ужин.

Вы так бежали от меня,

Так дверью хлопали, стараясь,

Что я подумал: Вот же я!

Ему глаза мои достались.»

— «Достались?! Фу-ты! Что за чёрт?

     Надолго ты ко мне пристал?

     Мы едем, сударь, не в курорт.

     Глядеть я на тебя устал.

     Идите прочь! Я сам доеду!

     Мне проводник такой не нужен!
Я лучше на осле поеду!

     Уйдите живо! Я простужен.

     Ты слеп? Ты нем? Нет, говорит!

     Fifi! Я ей задам! А ты…

     Тебя…» — француз ногой стучит,

     Но снова звякнули кнуты.

     Теперь жених уж точно бредит,

     Ногой, рукою в бортик бьёт,

     По стенке, но карета едет,

     Трясёт, бросает, но вперёд.

Глава 5

Карета едет. Тьма кругом.

Лишь стук колёс да ветра вой.

Marcel сидел себе молчком,

Жених прижался к стенке, злой.

— «Monsieur, я всё же не пойму,

     Зачем же вы в Россию, а?

     Ведь там медведи… Вы к кому,

     Не зная даже языка?»

Annil вздохнул, поник главой:

— «Не знаю, право. Так сложилось.

     Невеста есть, но мне б покой,

     А в письмах… Вот что приключилось!

     Жених теперь я на авось!

     А вдруг она страшна, бедна?

     Не видел я, не довелось…

     Невеста! Что же с нею? А?»

— «Не видели? А как же так?

     Вы едете в такую даль,

     Не зная даже, кто ваш брак,

     Не зная, чья она печаль?»

Француз нахмурился, затих.

— «А ты не лезь в мои дела!

     Какое дело до чужих?

     Сожгу карету я дотла!

     Сиди себе, смотри в глаза

     Свои пустые наконец!

     И я не верю в чудеса,

     Ан знаю я, что ты — слепец.

     Слепой, глухой, немой дурак!»

А тот кивает: «Это так.

Но я хочу вам дать совет.

Поверьте, хуже точно нет.

Играть давайте. Без вещей,

Чтоб был наш путь повеселей.

Ну, что? В игру со мной сыграй:

Что видишь ты — произнеси.

Я вижу лес, а ты? Давай!

Эй, кучер, тише! Тормози!»

Annil всплеснул руками: «Что?!

Ты смерти так моей добьёшься!

Иль надо мной издёвки? То

Слеп, то видишь! Ты смеёшься?!»

Слепой вздохнул, поправив фрак,

Улыбка та же на губах:

— «Я слеп, Monsieur. Но это так.

     Я вижу всё, хоть и впотьмах.

     Я слышу всё, хоть и не лаю.

     Я слеп. То правда. Отчего

     Вопрос такой? Ну, я не знаю.

     Не должен знать я ничего.

     Я вам приставлен, чтоб везти,

     Чтоб не сбежали и женились,

     Чтоб поняли, что по пути

     Мы с вами, может, помирились.»

Опять молчит. Сидит. Кивает.

Улыбка та же, как в окне.

Потом вдруг руку поднимает,

И гладит друга по спине.

— «Начнём, Monsieur? Я вижу лес,

     Река вдали, над ней — туман,

     Над речкой — стая диких бес,

     А рядом — тесть ваш. Вроде пьян.»

Француз вздыхает, трёт глаза:

— «Я вижу. Ты уходишь вон.

    Вот дверь открытая, бирза,

    И ты выходишь. Это сон?»

Marcel смеётся, не уходит,

И улыбается, как свет:

— «Ты видишь то, чего не происходит,

     А я — чего и вовсе нет.

     Но это глядя, как смотреть.

     В окне успело потемнеть,

     А значит, правду говорю,

     Ведь я тебя, жених, люблю.

     О! Вижу! Девушка в окне.

     Сидит, глядит на нас с тоской,

     В руках — письмо, и при луне

     Она грустит. И образ твой.»

И взволновался тут Annil,

И глянул в окна — правда, ночь.

И неизвестно, сколько миль

Проехал он, а мысли — прочь.

— «Ну что вы, сударь, успокойтесь.

     Я вижу то, что видит свет,

     И знаю много, как ни ройтесь

     В библиотеке вы. Совет

     Мой, может, груб или нагружен.

     Позвольте, вам же очень нужен

     Друг! Да, именно! Как я!

     Не страшно ль ездить вам в края?»

— «Мне страшно! Страшно лишь одно —

     Коль вы сейчас же не уймётесь,

     Я разобью тотчас окно

     И убегу! Прошу вас, скройтесь!»

Парниша тихо шепчет: «Ладно.

Я вижу лишь, что вы боитесь.

Садитесь ровно. Всё понятно.

Мы едем. И не суетитесь.»

Annil притих. Глядит в окно,

Хотя там тьма, хоть глаз коли.

— «А я всё вижу лишь одно:

     Как ты уходишь… Хоть умри.»

А тот молчит. Сидит, кивает.

Улыбка снова. Тишина.

Дорога длится, и не знает

Никто, чем кончится она.

Глава 6

Всё едет, едет… Ночь. Луна

В окно заглядывает робко.

Дорога тёмная длинна,

И ветер воет тонко-тонко.

Annil устал. Глаза слипались,

Он бормотал, потом затих,

Щекою к стенке прижимаясь,

И сон сморил его. Притих,

Устал и сдался. И молчит.

Дыханье ровное пошло.

А проводник в окно глядит

(Хоть слеп, но смотрит всё равно):

— «Monsieur? Уже вы спите?

     А то я посижу чуть-чуть.

     Ну ладно, полно, отдохните,

     А я вот не устал ничуть.»

Ответа нету. Он вздохнул,

Достал откуда-то платок,

И шалью тёплой настегнул,

Чтоб друг его в тепле быть мог.

Но в третий раз поправив шаль,

Пристроив бережно, и тут

Annil как вскинется! А жаль,

Что сон его — не там, не тут.

Слепой привстал, не видя мглы:

— «Эй, кучер, как ты там? Устал?

      Дорога зла, и ночи злы,

      Давай, держись, чтоб не упал!»

А кучер хмыкнул, кнут прижал,

Глядит вперёд, хоть тьма кругом:

— «Не бойся, парень. Не устал

      Нисколько я. Что с мужиком?»

Слепой смеётся, тих, но рад:

— «Жених! Какой же он мужик!

      Жениться едет наугад,

      Не к той любовью он проник.»

— «Проникнет, — кучер подмигнул, —

      Куда ж он денется вот так?

      Вон как умаялся, уснул,

      Храпит, как будто он не враг

      Себе, но и не друг.

      Скажи мне лучше, ты-то что?

      Такой загадочный… Прислуг?

      Сидишь, молчишь. Возьми пальто,

      Укройся. Холодно в пути.»

Marcel ногою пнул: «Повадно.

Мне не привыкнуть. Ты гляди,

Чтоб он не сбег. А то досадно.»

— «Не сбегнет, — кучер усмехнулся, —

      Куда ж бежать? Кругом леса.

      Вот он храпит, аж свет надулся.

      Жених! Одна лишь в нём краса —

      Что спит и видит, видно, деньги,

      А завтра, глядь, — невеста в дверь…

      Ну, поглядим на эти сценки,

      Как зарыдает он. Поверь.

      Но знаешь… Я в России был.

      Немало лет, не счесть, не мерить.

      Народ чудной, я не забыл,

      Им трудно, барин, нынче верить:

      Они и плачут, и смеются,

      И верят в чудо, и в судьбу,

      Но если что — не оглянутся,

      Как скажут только — и по лбу!

      Ты верь мне, барин. Я-то знаю.

      Россия — странный край, но мил.

      Здесь даже бедность как живая,

      Не то чтоб кто-то говорил…».

Marcel ему: «А ты каков?

Ты русский? Или наш?“ — „Я — немец.

Я сам не знал своих веков,

Везде и всюду — чужеземец.»

— «И не жалеешь?» — «Нет, ничуть.

      Здесь тишина, леса и реки,

      А там — лишь денежная муть.

      Там все равны, но не навеки.»

Annil во сне перевернулся,

Мычал и носом вдруг шмыгнул.

А кучер только улыбнулся:

— «Видать, жених-то всё ж уснул.»

Слепой вздохнул, прикрыл глаза,

Улыбка та же на губах.

Карета едет, и гроза

Мерцает где-то в небесах.

И вот молчит. Кивает. Тихо.

Козёл плетётся вновь. Луна.

И только кучер бьёт так лихо,

Что эхо это — как волна.

А наш жених всё спит, не слышит,

Как шутят тут. И хорошо.

Карета в темноте колышит,

Чтоб ночь, и путь, и всё прошло.

Конец первой части

Часть 2

Глава 7

В России тоже ночь плывёт,

Бежит в леса туман ночной.

Mари не спит. Она всё ждёт,