Бесплатный фрагмент - Железная птица и драконий трон

ПРОЛОГ
Глава 0.1. Последний вдох

Палата интенсивной терапии пахла стерильностью и смертью.

Мария открыла глаза и увидела белый потолок с трещиной, похожей на молнию. Эта трещина была здесь всегда — все три месяца, что она лежала в этой кровати. Она знала каждую её развилку, каждый микроскопический излом. Иногда ей казалось, что трещина растёт вместе с её опухолью.

— Маша, ты меня слышишь?

Голос отца. Глухой, надорванный. Он не плакал — он перестал плакать две недец назад, когда врачи сказали, что химиотерапия бесполезна. Теперь он просто сидел рядом, сжимая её ладонь, и смотрел на мониторы, где пульс становился всё тише.

— Слышу, пап, — прошептала она. Губы пересохли, язык казался куском наждачной бумаги.

Ей было двадцать три года. Два года назад она взяла золото на чемпионате Европы по тхэквондо. Тренеры говорили, что у неё будущее олимпийской чемпионки. Потом началась усталость. Синяки, которые не проходили. Анализы крови. И вердикт, который рушит всё: острый лимфобластный лейкоз.

Отец — бывший тренер по тхэквондо, заслуженный мастер спорта — продал квартиру, машину, всё, что можно. Но рак оказался сильнее.

— Я горжусь тобой, — сказал отец. Его пальцы дрожали. — Ты самая сильная… самая…

Она хотела ответить, но вместо этого услышала, как зашипел аппарат ИВЛ. Медсёстры вбежали в палату, кто-то кричал, отец отступил к стене, закрыв лицо руками.

Мария смотрела на трещину в потолке и думала о странных вещах. Не о медалях, не о несбывшихся планах, не о парнях, которых у неё почти не было. Она думала о дорамах.

Глупо, да? Девушка умирает от рака, а в голове — корейские исторические сериалы. «Императрица Ки», «Хваран», «Лунные влюблённые». Она пересмотрела их сотни раз, лёжа в больнице. И манхву — «Обещание Орхидей», «Леди и дракон», «Трон крови». Миры, где женщины сражались за власть, где мечи звенели о мечи, где можно было умереть красиво, а не вот так — на простынях, пахнущих хлоркой, с капельницами в венах.

Почему я не родилась там? — думала она сотни раз. Почему я здесь, в этом теле, которое меня предало?

Медсёстры что-то делали с её руками, но Мария уже почти не чувствовала боли. Только холод, ползущий от пальцев ног к груди.

Она закрыла глаза и прошептала — так тихо, что никто не услышал:

— Боги… все боги, которых нет… если вы существуете… если есть хоть какой-то смысл в этой смерти… дайте мне другую жизнь. Не здесь. Там. В мире мечей и дворцов. Я буду сражаться. Я не сдамся. Я выиграю ту битву, которую проиграла здесь…

Она не знала, верит ли в богов. Но когда смерть — единственный собеседник, начинаешь верить во всё.

Последнее, что она услышала, — всхлип отца. А потом — тишина. И свет.

Не белый свет из туннеля, как в книгах. А багрово-золотой, похожий на закат над полем битвы.

И чей-то голос, древний, как сама земля:

— Ты просила битву. Ты её получишь. Но помни: в этом мире платят за всё.

Мария хотела спросить: «Чем платить?» Но голос исчез, а свет начал сворачиваться в спираль, затягивая её в воронку из боли и забвения.

Глава 0.2. Первый крик нового мира

Жар.

Такой жар, что кости плавятся.

Мария — или уже не Мария? — попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Вместо картинки — только смутные пятна: оранжевое (огонь?), тёмно-коричневое (дерево?), красное (кровь?).

Она поняла, что лежит на чём-то жёстком. Деревянная поверхность впивалась в спину. И воздух… воздух пах дымом, травяными отварами и чем-то кислым — потом, страхом, болезнью.

— Со Ён! Со Ён, не смей закрывать глаза!

Голос. Мужской, хриплый, отчаянный. Он говорил на языке, которого Мария не знала — но она понимала каждое слово. Так бывает во сне: ты слышишь речь, и мозг сам переводит её в смыслы.

Со Ён — это имя. Её новое имя.

Паника накрыла липкой волной. Она попыталась пошевелить рукой — получилось. Но рука была маленькой. Детской. И горячей — не от температуры снаружи, а от внутреннего огня, который пожирал её изнутри.

Пневмония, — подумала она с холодной ясностью, которая бывает только в критических ситуациях. У этого ребёнка пневмония. Она умирает. А я… я вселилась в неё?

— Господин генерал, девочка слишком слаба, — другой голос, женский, испуганный. — Мы сделали всё, что могли, но…

— Заткнись! — рявкнул первый. Генерал. Отец.

Мария — Со Ён — заставила себя открыть глаза. Мир поплыл, но она смогла сфокусироваться на лице, склонённом над ней. Мужчина лет сорока, с глубокими морщинами на лбу и чёрными, как уголь, глазами. Короткая борода с проседью. Одет в дорожный ханбок — нет, не ханбок, а военный костюм, похожий на тот, что она видела в дорамах: кожаный доспех поверх тёмно-синей ткани.

За его спиной — комната. Бревенчатые стены, низкий потолок, очаг, в котором трещат поленья. В углу — сундук и свёрнутые одеяла. На стене — меч в ножнах.

Это не съёмочная площадка, — поняла Со Ён. — Это реальность.

Она хотела заговорить, но горло сжал кашель — сухой, лающий, раздирающий лёгкие. Изо рта вылетели капельки крови.

— Видите? — всхлипнула женщина (знахарка? служанка?). — Лёгкие гниют. Не спасти.

Генерал схватил дочь за плечи, притянул к себе. Его руки дрожали. Со Ён чувствовала запах пота, железа и трав — полыни, кажется.

— Со Ён, ты слышишь меня? Ты сильная. Ты — дочь Ли Му. Ты не умрёшь. Ты не смеешь умирать!

Ли Му. Моё новое имя — Ли Со Ён. Мой отец — генерал.

В голове умирающей Марии, которая теперь была Со Ён, вдруг пронеслась странная мысль: «Я просила переродиться в мире дорам. Боги посмеялись надо мной. Они дали мне тело, которое умирает быстрее, чем моё предыдущее».

Гнев — чистый, животный гнев — вспыхнул в груди. Нет. Она не для того молила о втором шансе, чтобы сдохнуть от детской болезни в первую же неделю.

Она вспомнила дыхательные упражнения, которым учил отец-тренер. Глубокий вдох — даже если каждый вдох режет лёгкие как ножом. Медленный выдох. Ещё вдох.

— Воды, — прохрипела она. Голос получился тонким, детским, но твёрдым.

Генерал замер. Женщина тоже.

— Что? — переспросил он.

— Воды. Тёплой. С солью. И… полотенце. Горячее. На грудь, — Со Ён говорила отрывисто, как на тренировке отдавала команды. — И отвар из… корня солодки. Если есть.

Она не была врачом. Но она была дочерью тренера, который верил в народную медицину, и она смотрела сотни видео на YouTube, в том числе про лечение простуды и пневмонии. В этом мире, без антибиотиков, её знания были почти бесполезны. Но почти — не значит совсем.

Генерал Ли Му смотрел на шестилетнюю дочь так, будто она заговорила на языке духов.

— Ты… ты знаешь, что говоришь?

— Я знаю, что не хочу умирать, — ответила Со Ён. Каждое слово отзывалось болью в груди. — Папа. Пожалуйста. Сделай, что я сказала.

Она не знала, назовёт ли его «папой» когда-нибудь ещё. Но сейчас это слово вырвалось само — не от разума, а от той части души, которая была ребёнком, которая хотела, чтобы её спасли.

Генерал колебался секунду. Потом резко повернулся к служанке:

— Ты слышала? Делай, что велела госпожа.

— Но она же дитя, господин…

— Я сказал — делай!

Служанка выбежала. Генерал остался с дочерью, держа её за руку. Со Ён снова закашлялась, но теперь она хотя бы не отключалась.

— Откуда ты знаешь про эти травы? — тихо спросил он. — И про горячее полотенце?

Со Ён закрыла глаза. Она не могла сказать правду. «Я из другого мира, из будущего, где люди летают по небу в железных птицах и говорят на расстоянии через маленькие коробочки». Он бы решил, что у неё жар и бред.

— Сон, — ответила она. — Мне снился сон. Там была… старуха. Она учила меня.

— Какая старуха?

— Не знаю. Может, богиня. — Со Ён нашла в себе силы усмехнуться. — Она сказала, что я нужна этому миру. Что я не должна умирать.

Генерал долго молчал. Потом провёл ладонью по её волосам — липким от пота, свалявшимся.

— Если ты выживешь, Со Ён… я поверю, что ты послана небом.

«Я выживу, — подумала она. — Я уже умерла один раз. Второй раз я не сдамся».

Глава 0.3. Дитя из другого мира

Она выжила.

Через три дня температура спала. Через неделю Со Ён уже сидела на кровати, требуя нормальной еды, а не жидкого рисового отвара. Через месяц она бегала по двору поместья, заставляя служанок хвататься за сердца.

Генерал Ли Му смотрел на дочь и не узнавал её.

Раньше Со Ён была тихой, пугливой девочкой. Она боялась лошадей, плакала при виде крови, пряталась за юбку матери (мать умерла, когда девочке было два года, и после этого Со Ён замкнулась в себе). Теперь же…

Теперь эта девочка смотрела на мир глазами взрослого человека. Она не плакала по пустякам. Она задавала вопросы, на которые даже учёные мужи не сразу находили ответ. «Почему небо голубое?», «Почему железо тяжелее дерева?», «Как далеко можно стрелять из лука, если тетиву сделать из китового уса?»

Генерал сначала списывал это на последствия болезни — иногда дети после сильного жара меняются. Но перемены были слишком глубокими.

Однажды, через два месяца после выздоровления, он застал Со Ён во дворе за странным занятием. Она стояла на одной ноге, другую вытянув вперёд, руки сжала в кулаки перед грудью. И двигалась — резко, плавно, словно танцуя боевой танец.

— Что это? — спросил он.

Со Ён не смутилась. Она опустила ногу, выдохнула.

— Тхэк… — Она запнулась. В этом мире не было слова «тхэквондо». — Один сон научил меня. Бой без оружия.

— Покажи.

Он не ожидал многого. Девочке было всего шесть с половиной лет. Но Со Ён подошла к деревянному манекену для тренировок и вдруг взметнулась в воздухе. Её нога описала дугу и с хрустом врезалась в «голову» манекена. Деревянная болванка треснула.

Генерал замер.

Он видел много бойцов. Он сам был бойцом. Но чтобы девочка, не обученная ни одним мастером, нанесла такой удар… это было невозможно.

— Кто ты? — спросил он шёпотом.

Со Ён повернулась к отцу. В её глазах — недетская серьёзность.

— Я твоя дочь, — ответила она. — Но я помню то, что не должна помнить. Другую жизнь. Другой мир. Там меня звали Мария, и я была воином.

Генерал опустился на колени, взял её за плечи.

— Ты говоришь правду?

— Я никогда не лгу тебе, отец.

Он хотел испугаться. Заплакать. Призвать шамана, чтобы изгнать злого духа. Но вместо этого Ли Му вдруг рассмеялся — горько, облегчённо, словно с плеч упала тысячелетняя тяжесть.

— Значит, боги услышали мои молитвы, — сказал он. — Я просил у них воина, который продолжит моё дело. Они послали тебя.

С этого дня началось обучение.

Генерал не скрывал от дочери ничего. Он учил её держать меч, хотя её ладони были слишком малы для рукояти. Он учил её стрелять из лука, хотя тетива резала пальцы. Он учил её тактике, стратегии, истории войн, которые вела Корья.

А Со Ён учила его. Не напрямую — она была слишком умна, чтобы шокировать отца современными знаниями. Но в разговорах о битвах она вдруг упоминала «фланговый обход», о котором в этом мире не слышали. Она предлагала использовать сигнальные флажки вместо барабанов — так, чтобы войска понимали приказы даже в шуме битвы. Она рассказывала о «трёх линиях обороны» и о том, почему не стоит ставить лагерь в низине.

Генерал слушал и запоминал.

В семь лет Со Ён впервые вышла на спарринг с пятнадцатилетним учеником своего отца. Тот смеялся, глядя на девчонку. Через минуту он лежал на земле с ноющей челюстью — Со Ён пропустила его выпад, нырнула под руку и ударила локтем в подбородок.

— Это нечестно! — заорал парень. — Она дерётся не как люди!

— Она дерётся как воин, — холодно ответил генерал. — А ты — как бык. В следующий раз не недооценивай противника.

В девять лет Со Ён уже могла поразить мишень с тридцати шагов из лука. В одиннадцать — победила троих солдат в учебном бою (один на один — легко; один на троих — тяжело, но она использовала тактику: разбила их строй, заставив налететь друг на друга).

В двенадцать она попросила отца научить её «технике генерала Чхве». Чхве был старый друг семьи, часто гостил у них. Со Ён не нравился этот человек — слишком сладкие улыбки, слишком пристальные взгляды.

— Зачем тебе его техника? — удивился Ли Му.

— Чтобы знать, как он будет атаковать, если однажды мы станем врагами, — ответила Со Ён.

Генерал тогда только рассмеялся. «Чхве — мой брат, он никогда не предаст».

Со Ён ничего не сказала. Она уже поняла, что в этом мире, как и в её прошлом, нельзя доверять никому. Даже «братьям».

В тринадцать лет к ним в поместье прибыл гость.

Молодой человек в чёрных шёлковых одеждах, с мечом на поясе и холодными, как зимнее небо, глазами. Ему было четырнадцать, но он держался как взрослый — надменно, устало, с той тоской во взгляде, которая бывает у людей, слишком рано узнавших цену власти.

— Принц Вон, — представил его генерал. — Наследник трона Корьи. Он будет жить у нас три года и учиться военному делу.

Со Ён поклонилась, как учили. Принц скользнул по ней взглядом — и отвернулся. Дочь генерала? Какая разница. Для него она была лишь частью мебели.

Со Ён улыбнулась про себя. Ей нравилось, когда её недооценивают.

Через неделю она положила на лопатки его личного телохранителя — здоровенного детину, который весил втрое больше неё. Удар ногой в колено, захват, бросок через бедро. Всё за три секунды.

Принц Вон смотрел на неё так, будто увидел привидение.

— Кто ты? — спросил он тем же голосом, которым когда-то спросил её отец.

— Ли Со Ён, — ответила она. — Дочь генерала. И, возможно, твой самый опасный союзник.

Она протянула ему руку.

Он колебался секунду. Потом пожал.

Так началась история, которая изменит три королевства.

Но это уже совсем другая песнь.

ЧАСТЬ 1. ДИТЯ ВОЙНЫ

Глава 1.1. Первый урок

Я проснулась затемно, как всегда.

За окном ещё не было даже намёка на рассвет — только чернота, густая и липкая, как смола. В такой час спят все нормальные люди. Но я не была нормальной. Я не была нормальной с того самого дня, когда открыла глаза в этом теле.

Тело восьмилетней девочки. Слабые руки, короткие ноги, лёгкие, которые всё ещё помнили ту пневмонию, что едва не убила меня два года назад. Но внутри этого хрупкого сосуда жила память о двадцати трёх годах другой жизни. Мария. Мастер спорта по тхэквондо. Дочь тренера. Девушка, которая умерла от рака в больничной палате с трещиной на потолке.

Я села на циновке, потянулась. Позвоночник хрустнул — непривычно громко для детского тела. Каждое утро я проверяла себя: не исчезли ли воспоминания? Не сон ли это? Но воспоминания никуда не девались. Они жили во мне, тяжёлым грузом и одновременно даром.

Мама — нет, та мама, из прошлой жизни — говорила: «Бог даёт крест по силам». Интересно, какой силой нужно обладать, чтобы нести крест из двух жизней сразу?

Я встала, натянула тренировочную одежду — грубую серую куртку и штаны, которые сшила для меня служанка по моей просьбе. В этом мире девочки носят юбки, но я с самого начала сказала отцу: «Юбки мешают драться». Он тогда посмотрел на меня странно, но не спорил. Наверное, решил, что это очередная причуда после болезни.

Комната была маленькой, как и положено дочери провинциального генерала. Деревянные стены, низкий потолок, очаг в углу, на стене — меч. Не игрушечный, настоящий, но лёгкий, под мой рост. Отец подарил его на день рождения месяц назад. Я помню, как вручал — смущённо, будто извиняясь за то, что не дарит кукол или шкатулки с украшениями.

«Ты хотела меч, — сказал он. — Держи. Но помни: меч — это не игрушка».

«Я знаю», — ответила я.

Я действительно знала. Я знала, что такое держать оружие в руках. В прошлой жизни я дралась ногами, а не мечом, но принципы были те же: концентрация, баланс, уважение к силе, которая может убить.

Я взяла меч, вышла во двор.

***

Воздух был холодным, с горьковатым запахом осени. Под ногами хрустела первая изморозь. Двор поместья тонул в предрассветных сумерках — только силуэты сторожевых башен, тренировочные манекены, похожие на призраков, и старая сосна у ворот, которая помнила ещё моего деда.

Я встала в центр двора, закрыла глаза.

В прошлой жизни я начинала каждую тренировку с дыхания. Десять глубоких вдохов, потом задержка, потом медленный выдох. Это успокаивало сердце, настраивало тело, стирало границу между сознанием и мышцами.

Вдох.

Перед глазами — белая больничная палата. Отец, который сидит у постели и сжимает мою руку так сильно, что кости трещат. Моя рука, исхудавшая, в синяках от капельниц.

Выдох.

Темнота. Деревянный двор. Меч в маленькой ладони.

Вдох.

«Ты самая сильная», — говорит отец. Но не этот, новый, а тот, прежний. Тренер по тхэквондо, который гонял меня до седьмого пота, который учил меня падать так, чтобы не больно, и вставать так, чтобы не стыдно.

Выдох.

Он остался там. В мире, где есть железные птицы и лекарства от рака. Интересно, он знает, что я умерла? Интересно, он плакал?

— Ты слишком рано встаёшь, — раздался голос за спиной.

Я не вздрогнула. Я уже привыкла к тому, что отец появляется бесшумно. Военная привычка.

— Лучшее время для тренировок — до рассвета, — ответила я, не открывая глаз. — Когда тело ещё не проснулось до конца, его легче учить новому.

— Кто тебе это сказал?

— Сон.

Он замолчал. Он всегда замолкал, когда я говорила про сны. Я знала, что он не верит — или верит, но боится спрашивать подробности. Каждый раз, когда я упоминала «тот мир», я видела в его глазах страх. Не передо мной — за меня. Он боялся, что боги, пославшие мне видения, однажды потребуют плату.

Я открыла глаза.

Отец стоял в трёх шагах, в своей обычной утренней одежде — тёмно-синий ханбок, волосы собраны в пучок, на поясе — короткий кинжал. Ему было под сорок, но выглядел он старше: война и потери вырезали глубокие морщины на его лице, а седина в бороде появилась уже лет пять назад. Мать умерла, когда мне было два года — в этом мире. Я не помнила её. Вместо материнской любви у меня был меч и отец, который не умел говорить о чувствах.

— Сегодня я покажу тебе первую форму, — сказал он. — С мечом.

— Я готова.

— Ты всегда говоришь, что готова. — Он усмехнулся, но без злости. — Дай-ка посмотреть на твою стойку.

Я встала в позицию. Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди. Меч держать двумя руками, но не сжимать мёртвой хваткой — расслабленно, будто это не оружие, а продолжение рук. Отец учил меня этому полгода назад, когда только разрешил брать в руки деревянный меч.

— Ноги шире, — сказал он, обходя меня по кругу. — Центр тяжести ниже. Ты не дуб, который стоит на месте. Ты — бамбук. Гибкий, но не ломкий.

Я поправила стойку. В прошлой жизни я знала это правило: в тхэквондо центр тяжести тоже должен быть низким, чтобы сохранять баланс во время ударов ногами. Но тело восьмилетнего ребёнка слушалось хуже, чем взрослое. Мышцы ещё не окрепли, связки не привыкли к нагрузкам. Я чувствовала себя так, будто пытаюсь водить машину, когда ноги едва достают до педалей.

— Хорошо, — сказал отец. — А теперь — первый удар. Сверху вниз, как будто рубишь дрова. Но не просто рубишь — вкладываешь в удар вес всего тела.

Я подняла меч. Ивовое дерево было лёгким, а этот настоящий для моих рук тяжеловатым. Я занесла клинок над головой, шагнула вперёд, опустила.

Лезвие врезалось в деревянного манекена с глухим стуком. Манекен качнулся, но не треснул.

— Плохо, — сказал отец безжалостно. — Ты бьёшь запястьем, а не корпусом. Рука должна идти от плеча, а сила — от бёдер. Попробуй ещё раз.

Я попробовала. И ещё. И ещё.

Двадцать ударов. Пятьдесят. Сто.

Руки начали дрожать от усталости, но я не останавливалась. Я помнила: в прошлой жизни я точно так же отрабатывала удары ногами — тысячу раз, две тысячи, пока мышцы не начинали гореть огнём. Тренер говорил: «Техника не приходит с умом. Она приходит с кровью и потом».

Здесь, в этом мире, у меня не было тренера. Был только отец, который учил меня по-своему, по-военному. И моя память, которая подсказывала, где искать баланс, как поворачивать корпус, как дышать.

— Стоп, — сказал отец после сотого удара. — Дай мне меч.

Я отдала. Он взял его, встал к манекену, и одним движением — плавным, почти небрежным — расколол деревянную голову пополам.

— Видишь? — спросил он. — Не сила важна. Важен импульс. Когда ты бьёшь, ты не толкаешь меч — ты направляешь его, а тело само делает всю работу.

Я кивнула. Я понимала физику. Я понимала биомеханику. Но между пониманием и исполнением лежала пропасть, которую можно было преодолеть только одним способом: практикой.

— Дай мне ещё одну попытку, — попросила я.

Отец вернул меч.

Я закрыла глаза, представила удар. Не просто движение руки — а волну, которая идёт от земли, через ноги, через бёдра, через позвоночник, через плечо, и выплескивается в лезвие. Как в тхэквондо: сила удара ногой рождается не в ноге, а в тазе. Так же и здесь.

Я шагнула. Разворот корпуса. Рука не замирает после удара, а продолжает движение, как хвост волны.

Манекен треснул.

Не раскололся, как от удара отца, но трещина пошла — тонкая, зигзагообразная, от плеча до середины груди.

Отец молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Лучше. Но не достаточно. Твой противник не будет стоять на месте. Он будет двигаться, уклоняться, контратаковать. Ты должна думать на три хода вперёд.

— Как в шахматах, — вырвалось у меня.

— Что?

Я поняла, что ляпнула лишнее. В этом мире не играли в шахматы. Была игра «годо» — что-то вроде го, но не совсем. Я слышала о ней от служанок.

— Ничего, — сказала я. — Игра, которую я видела во сне.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Я знала этот взгляд: смесь любопытства и страха. Он хотел спросить больше, но не решался. Вместо этого он сказал:

— А теперь — лук. Идём.

***

Лук оказался сложнее.

Отец привёл меня к стрельбищу — длинной полосе земли, утыканной соломенными мишенями. В конце полосы, метрах в тридцати, стояло чучело, обмотанное тряпьём. Цель.

— Возьми, — сказал отец, протягивая мне детский лук.

Я взяла. Он был маленьким по местным меркам — всего с мой рост, с тетивой из скрученных сухожилий. Я попробовала натянуть. Пальцы сразу заболели — даже с защитным кольцом, которое отец дал мне заранее.

— Стойка, — скомандовал он. — Ноги на ширине плеч. Левая рука держит лук, правая тянет тетиву. Спина прямая. Не сутулься.

Я попыталась. Лук дрожал в левой руке — мышцы ещё не привыкли к такому напряжению. В прошлой жизни я стреляла из лука только в тире, и то развлекательного, спортивного. Настоящий боевой лук — это было нечто другое. Он пах потом и животным, тетива гудела при натяжении, как живая.

— Целься в чучело, — сказал отец. — Только не в то, что справа — это моё.

— А в какое можно? — спросила я, щурясь от солнца.

— В любое, кроме моего.

Я выдохнула. Так, как учили в прошлой жизни: полный выдох перед выстрелом, чтобы сердце замерло на секунду. Пальцы разжались.

Тетива щёлкнула. Стрела улетела куда-то в кусты, даже не задев мишень.

— …Это было ужасно, — честно сказал отец.

— Я знаю, — вздохнула я. — Дай мне ещё одну.

Он дал. И ещё. И ещё.

Я стреляла до тех пор, пока пальцы не стёрлись в кровь. Красные полосы на коже, боль, которая отдавала в запястье, но я не останавливалась. Я помнила: в прошлой жизни я точно так же набивала ноги, отрабатывая удары. Пока кожа не становилась похожей на кожу крокодила, пока не переставала чувствовать боль.

— Хватит, — сказал отец, когда я сделала пятидесятый выстрел. — Ты поранилась.

— Я знаю. — Я посмотрела на пальцы. Кровь капала на траву, смешиваясь с утренней росой. — Замотаю и продолжу.

— Со Ён. — Он взял меня за руку, заставил посмотреть на себя. — Ты не солдат. Ты — ребёнок. Не надо так себя мучить.

— Я не мучаюсь, — ответила я. — Я учусь.

— Учиться можно и без боли.

— Нельзя. — Я посмотрела ему в глаза. — Боль — лучший учитель. Она напоминает, что ты живой. И что любая ошибка может стоить жизни.

Отец отпустил мою руку, долго молчал. Потом сказал:

— Иногда я забываю, что тебе восемь лет. Ты говоришь как старый воин.

— Может быть, я и есть старый воин, — тихо сказала я. — Просто в маленьком теле.

Он не ответил. Только покачал головой и отошёл в сторону, давая мне продолжать.

Я перемотала пальцы тряпицей, взяла следующий лук — чуть тяжелее, с большим натяжением. Отец сказал, что это для девочек постарше, но мне хотелось попробовать. Боль — это не препятствие. Боль — это сигнал. Ты можешь игнорировать его или использовать как топливо.

К закату я попала в край мишени два раза из пятидесяти.

— Прогресс, — сухо сказал отец. — Завтра повторим.

— Нет, — ответила я. — Завтра я попаду десять раз.

Он посмотрел на моё лицо — сосредоточенное, упрямое, совсем не детское — и не нашёл сил спорить.

***

Вечером, после ужина, я сидела на веранде и смотрела на звёзды.

Отец ушёл в кабинет — разбирать бумаги, писать письма. Служанки суетились на кухне. Двор затих, только сверчки стрекотали в траве.

Я смотрела на небо и думала.

В прошлой жизни я тоже любила смотреть на звёзды. Особенно в больнице, когда не могла уснуть от боли. Тогда казалось, что звёзды — это маленькие дырочки в крышке мира, через которые пробивается свет из другой реальности. Может быть, где-то там, за этими дырочками, меня всё ещё помнят?

Мама. Папа. Тренеры. Друзья, которых у меня было немного (всё время уходило на тренировки). Они, наверное, пришли на мои похороны. Наверное, плакали. Интересно, папа до сих пор ходит на мою могилу? Или он уже отпустил?

Я не хотела, чтобы он отпускал. Эгоистично, да. Но если он отпустит — значит, меня правда больше нет. А я была. Я была Марией, мастером спорта, девушкой, которая могла убить человека ударом ноги в голову. Я была. Я есть. Я буду.

— Со Ён, ты не спишь? — раздался голос отца.

Он вышел на веранду, сел рядом. В руках — две чашки с чаем. Одну протянул мне.

— Спасибо, — сказала я, принимая чашку. Чай был горьковатым, с травами — такой, как я любила.

— О чём думаешь?

— О том, что было, — ответила я после паузы. — И о том, что будет.

— Это слишком тяжелые мысли для ребёнка.

— А я не ребёнок. — Я повернулась к нему. — Ты же знаешь, отец. Я не ребёнок.

Он молчал. Звёзды отражались в его глазах — чёрных, глубоких, как колодцы.

— Расскажи мне ещё раз, — попросил он. — О том мире. О твоей жизни там.

Я вздохнула. Каждый раз, когда он просил об этом, я чувствовала боль — не физическую, а ту, что живёт где-то под рёбрами и сжимается в комок. Но я рассказывала. Потому что он заслуживал правду. И потому что говорить об этом значило не забывать.

— Меня звали Мария, — начала я. — Я жила в городе, который назывался… неважно. У меня был отец — тренер. Он учил меня драться. Но не мечом, а ногами и кулаками. Это называется тхэквондо.

— Тэквондо, — повторил он, коверкая слово.

— Тхэквондо, — поправила я. — Путь ноги и кулака. Я была мастером спорта. Это значит — очень хорошо умела драться. Я выигрывала соревнования, получала медали.

— Ты была знаменита?

— Нет. Только в узких кругах. В моём мире много людей, которые умеют драться. Я была одной из многих.

— Но ты была лучшей?

Я усмехнулась.

— Я была среди лучших. До тех пор, пока не заболела.

— Чем?

— Раком. — Я произнесла это слово, зная, что он не поймёт. В его мире не было такого слова. — Это болезнь, когда твоё собственное тело начинает убивать тебя. Клетки растут неправильно, заполняют всё внутри, и ты умираешь. Медленно. Больно.

Отец побледнел.

— И нет лекарства?

— В моём мире есть. Но не для всех. И не всегда помогает. — Я допила чай, поставила чашку на перила. — Мне не помогло. Я умерла в больнице. В палате с белыми стенами и трещиной на потолке.

— И ты попала сюда?

— Я попросила богов, — тихо сказала я. — Перед смертью. Я сказала: «Дайте мне другую жизнь. Там, где есть мечи и дворцы. Я буду сражаться. Я не сдамся». И они дали.

Отец взял меня за руку. Его ладонь была шершавой, в мозолях — такой же, как у моего прежнего отца.

— Ты жалеешь? — спросил он.

— О чём?

— О том, что умерла там. О том, что родилась здесь.

Я задумалась. Хороший вопрос. Я никогда не задавала его себе честно.

— Нет, — сказала я наконец. — Там у меня не было будущего. Даже если бы я выжила, я бы осталась той, кто есть — спортсменкой без больших целей. А здесь… здесь я могу изменить мир. Или, по крайней мере, попытаться.

— Ты слишком много на себя берёшь.

— Может быть. — Я посмотрела на звёзды. — Но кто, если не я?

Отец не ответил. Он сидел рядом, молчал, и его молчание было громче любых слов.

***

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Я лежала на циновке, смотрела в потолок и перебирала в памяти каждую деталь прошедшего дня. Боль в пальцах от тетивы. Треск манекена под мечом. Глаза отца, когда он смотрел на меня — с любовью и страхом одновременно.

«Ты слишком много на себя берёшь», — сказал он.

Может быть. Но что мне оставалось? Сидеть сложа руки и ждать, пока судьба сама всё решит? Я уже пробовала так в прошлой жизни. Ждала, что болезнь пройдёт сама. Ждала, что врачи сделают чудо. Ждала, что отец перестанет плакать.

Ничего не случилось. Только смерть.

Нет. Я больше не буду ждать. Я буду действовать. Я буду учиться. Я буду становиться сильнее. Каждый день, каждый час, каждое мгновение.

Я закрыла глаза и представила себе будущее. Не то, что было в планах у отца — замужество, дети, тихая жизнь в провинции. А другое. Большое. Кровавое. Там, где я стою на троне, а вокруг — поверженные враги. Там, где моё имя произносят с трепетом. Там, где я — не просто Ли Со Ён, дочь генерала, а императрица.

Мечта? Может быть. Но мечты сбываются, если за них сражаться. А может я действительно пересмотрела очень много дорам. Но это было единственное, что меня утешало на протяжение всего больничного времени.

Я заснула с этой мыслью, и мне приснился отец из прошлой жизни. Он стоял на краю поля, в спортивном костюме, и улыбался.

«Ты справишься, Маша», — сказал он. — «Ты всегда справлялась».

Я проснулась с мокрыми щеками.

***

Утро началось, как обычно: затемно, холодный воздух, меч в руке.

Но сегодня я чувствовала что-то новое. Не просто решимость — а спокойствие. Глубокое, океаническое спокойствие, которое приходит, когда ты принимаешь свою судьбу.

Я больше не была Марией, которая умерла от рака. Я не была просто Ли Со Ён, дочерью генерала. Я была чем-то третьим — синтезом двух жизней, двух миров, двух судеб. И это «третье» было сильнее, чем каждая из частей по отдельности.

— Сегодня, — сказал отец, выходя на двор, — мы будем учиться фланговым ударам.

— Я готова, — ответила я.

И я действительно была готова.

Потому что я уже знала: жизнь — это не ожидание чуда. Жизнь — это чудо, которое ты создаёшь сам.

Каждый удар меча. Каждая стрела. Каждая минута боли и пота.

Всё это — шаги к трону.

К моему трону.

Глава 1.2. Наследник и тень

Я ненавижу свою жизнь.

Эти слова я повторяю про себя каждое утро, когда открываю глаза. Каждый вечер, когда закрываю. Иногда — в середине дня, когда смотрю на своё отражение в полированной стали меча и вижу там не наследника трона, а просто мальчишку, которого сослали подальше от столицы, потому что он мешает.

Мне четырнадцать лет. По законам Корьи, это возраст совершеннолетия для мужчины. Я уже могу жениться, командовать отрядом, подписывать указы (с печатью отца, конечно). Но вместо этого я сижу в карете, которая трясётся по просёлочной дороге, и еду в поместье какого-то провинциального генерала, чтобы «обучаться военному делу».

Обучаться военному делу. Как будто я не учился ему всю жизнь. Как будто мой наставник, старый генерал Хан, не вбивал в мою голову тактику и стратегию с пяти лет. Как будто я не знаю наизусть все битвы, которые выиграл мой дед.

Нет. Это не обучение. Это ссылка.

Императрица Ким постаралась.

Я вспоминаю её лицо — молодое, красивое, с кожей, похожей на фарфор, и глазами, холодными как зимняя река. Она пришла во дворец, когда мне было семь. Моя мать только что умерла — от лихорадки, сказали врачи. Но я не верю. Мать была здоровой. Она никогда не болела. А потом вдруг — жар, бред, и через три дня — гроб.

Я тогда был маленьким, но я помню, как императрица Ким смотрела на меня на похоронах. Не с жалостью. С интересом. Как кошка смотрит на мышь, которую ещё не решила, убить или поиграть.

Отец женился на ней через полгода. Полгода! Словно мать не была для него ничем, кроме досадной помехи. Словно её смерть открыла дорогу для новой, более удобной жены.

С тех пор я учусь ненавидеть.

Это не трудно. Ненависть приходит сама, её не нужно вызывать. Достаточно вспомнить, как императрица Ким отстранила моих старых учителей и назначила новых — своих людей, которые учат меня «правильным вещам». Достаточно вспомнить, как она шепчет отцу на ухо, а потом отец смотрит на меня так, будто я чужой. Достаточно вспомнить, как год назад она предложила отправить меня в монастырь — «для духовного роста», а когда отец отказался, настояла на этой поездке в провинцию.

«Вон слишком самостоятелен, — говорит она. — Ему нужно научиться смирению. Генерал Ли Му — человек строгих правил. Он воспитает в наследнике уважение к старшим».

Уважение к старшим. Она имеет в виду — уважение к ней.

Я сжимаю кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Боль отрезвляет.

— Ваше высочество, — скрипучим голосом говорит мой наставник Хан, сидящий напротив. — Мы почти на месте. Генерал Ли Му — человек чести. Он примет вас с должным почтением.

— Честь — это то, что продаётся дороже всего на рынке власти, — отвечаю я, не глядя на него. — Чему тебя только учили, наставник?

Хан обиженно замолкает. Он хороший человек, старый Хан. Он учил меня каллиграфии и этикету, учил правильно держать кисть и правильно кланяться. Но он ничего не смыслит в войне. И в интригах — тоже. Он верит, что честность и преданность всегда побеждают. Как ребёнок.

Я смотрю в окно кареты.

За окном — поля. Бескрайние рисовые чеки, зелёные, как море. Крестьяне в соломенных шляпах согнулись над водой, выпалывая сорняки. Их спины мокрые от пота, руки в грязи. Никто из них не поднимает головы, чтобы посмотреть на проезжающую карету с императорским гербом. Они слишком устали, чтобы уважать власть. Или слишком умны, чтобы показывать свою ненависть.

Я понимаю их. Я тоже устал. И тоже ненавижу.

— Ваше высочество, — снова подаёт голос мой слуга-евнух Ток. Он сидит на козлах, но оборачивается ко мне, его лицо испуганное и подобострастное. — В поместье есть дочь генерала. Говорят, странная девочка.

— Дочь? — Я морщусь. Мне плевать на дочерей генералов. Наверное, избалованная девчонка, которая целыми днями вышивает цветочки и мечтает выйти замуж за принца. Таких я видел десятки при дворе. — Мне плевать. Если она будет путаться под ногами, прикажу запереть её в её же комнате.

— Говорят, она необычная, — осмеливается добавить Ток. — Её называют… дитя-воин.

— Дитя-воин? — Я усмехаюсь. — Крестьянские байки. Скоро вы мне расскажете, что она убила дракона и оседлала тигра.

— Никак нет, ваше высочество. Просто… говорят.

Я отворачиваюсь к окну и больше не произношу ни слова до самого поместья.

***

Поместье генерала Ли Му оказывается меньше, чем я ожидал.

Я представлял себе нечто большое — с мраморными львами у ворот, с резными павильонами, с садами, где плавают золотые рыбки. Вместо этого — простая крепость: высокий деревянный частокол, сторожевые башни с облупившейся краской, тренировочный двор, утрамбованный до каменной твёрдости.

В воздухе пахнет лошадьми, оружейной смазкой и потом. Резкий, мужской запах. Запах войны.

«Настоящий военный лагерь», — думаю я с неожиданным одобрением. По крайней мере, здесь не будет придворных церемоний и бесконечных поклонов.

Карета останавливается. Ток спрыгивает с козел, откидывает шторку. Я выхожу — и сразу чувствую, как земля под ногами твёрдая, будто камень. Здесь не кланяются. Здесь стоят насмерть.

Генерал Ли Му ждёт у ворот.

Он высок — выше моего отца. Жилистый, с широкими плечами, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Глаза — чёрные, цепкие, без капли раболепия. Он смотрит на меня так, будто оценивает — не как наследника трона, а как новобранца, которого нужно проверить.

Он кланяется — ровно настолько, насколько требует этикет, и ни на дюйм ниже. Мне это нравится. Лизоблюдов я видел достаточно.

— Принц Вон, добро пожаловать в мой дом. — Голос генерала низкий, спокойный, без дрожи. — Надеюсь, дорога была не слишком утомительной.

— Дорога как дорога, — отвечаю я, стараясь говорить так же спокойно. — Генерал, я здесь по приказу отца. Буду учиться у вас военному делу. Надеюсь, вы не станете делать мне поблажек из-за титула.

Ли Му приподнимает бровь — едва заметное движение, но я его замечаю.

— Поблажек, ваше высочество, я не делаю никому. Даже собственной дочери.

— Ваша дочь, — я позволяю себе лёгкую усмешку. — Мне уже рассказали о ней. Дитя-воин, кажется? Она что, лучше вас владеет мечом?

— Не лучше, — спокойно отвечает генерал. — Но она учится быстрее, чем любой, кого я видел.

Я хочу съязвить что-то ещё. Сказать, что крестьянские байки меня не интересуют. Но в этот момент я слышу шаги.

Лёгкие. Быстрые. Почти бесшумные.

Я оборачиваюсь.

И вижу её.

Девочка. Лет девяти, на вид — худощавая, с острыми коленями и слишком серьёзными глазами. Волосы собраны в высокий хвост — не как у девочек, а как у солдат. Одетa в простую серую куртку и штаны — не в юбку, что сразу бросается в глаза. На поясе — короткий меч. На левом предплечье — защитная кожаная накладка, потёртая от тренировок.

Она останавливается в трёх шагах от меня и кланяется — коротко, по-военному. Никаких реверансов, никаких опущенных глаз.

— Ли Со Ён, дочь генерала. Приветствую принца Вона.

Голос детский, но тон — нет. Я слышал такие интонации у старых полководцев, которые пережили десятки битв. Спокойствие. Ни тени трепета перед моим титулом.

— Ли Со Ён, — повторяю я, пробуя имя на вкус. — Твой отец говорит, что ты учишься быстро. Покажешь?

Она поднимает на меня глаза. Карие, почти чёрные, с золотыми искрами на свету. В них нет вызова. Нет страха. Только холодное любопытство — как у кошки, которая смотрит на мышь и решает, стоит ли играть.

— Что именно показать, ваше высочество? Как я дерусь? — Она чуть наклоняет голову. — Или как я стреляю?

— Дерёшься, — бросаю я. — Кан, подойди.

Мой телохранитель шагает вперёд. Два метра ростом, плечи — как у быка. Он весит больше центнера, и каждая часть этого центнера — мышцы, закалённые в боях. Его тень накрывает девочку целиком.

— Покажи ей, как дерутся настоящие воины, — приказываю я. — Только не убивай.

— Ваше высочество, — вмешивается генерал Ли Му. — Моей дочери всего девять. Она не…

— Она сама сказала, что умеет драться, — перебиваю я. — Или вы боитесь, что ваш «ребёнок-воин» окажется обычной девчонкой?

Я жду, что она испугается. Что её глаза наполнятся слезами, что она побежит жаловаться отцу. Все девочки при дворе вели себя так, когда я повышал голос.

Но Ли Со Ён не двигается. Она смотрит на Канa, потом на меня, потом на отца.

— Отец, позволишь? — спрашивает она.

Генерал молчит. Потом кивает.

— Не калечь.

— Постараюсь.

Я усмехаюсь. «Не калечь» — это сказал отец телохранителю или дочери?

Я не успеваю понять.

Со Ён делает шаг вперёд. Кан, привыкший к медлительным противникам, даже не думает уклоняться — он просто выставляет руку, чтобы оттолкнуть девчонку.

Ошибка.

Она ныряет вниз, проскользнув под его рукой, как змея. Её левая нога уходит в подсечку — резко, без замаха. Кан, чей центр тяжести слишком высок для такой атаки, покачивается.

Он огромен. Он силён. Но он не быстр.

Со Ён использует его инерцию против него самого. Правой рукой она хватает его за запястье, левой толкает в плечо, одновременно разворачивая корпус. Приём, которого я никогда не видел: бросок через бедро, выполненный ребёнком.

Земля глухо ухает, когда тело Канa рушится на утрамбованный двор.

Тишина становится абсолютной. Даже ветер, кажется, замирает.

Кан лежит на спине, хлопая глазами, явно не понимая, что произошло. Со Ён стоит над ним, слегка запыхавшись, но совершенно спокойная. На её лице нет ни злорадства, ни гордости. Только удовлетворение человека, который правильно решил задачу.

— Простите, господин Кан, — говорит она, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. — Я не хотела вас ушибить.

Кан не берёт руку. Он садится, потрясённо мотает головой и уставился на генерала.

— Господин… она…

— Дитя-воин, — тихо говорит Ли Му. — Я же говорил.

Я стою не двигаясь. Я смотрю на девятилетнюю девочку, которая только что уложила на лопатки моего лучшего телохранителя, и чувствую, как что-то меняется в моей груди.

Не страх. Не стыд.

Удивление. И — впервые за много лет — уважение.

***

В тот вечер я не могу уснуть.

Я лежу на жёсткой кровати в отведённой мне комнате, смотрю в потолок и прокручиваю в голове сцену снова и снова.

Девочка. Три движения. Кан на земле.

Я знаю, что Кан не был гением боя. Но он силён. Опытен. Он прошёл три кампании против северных кочевников, убил десятки врагов, выжил там, где погибали лучшие. И его положила на лопатки девятилетняя девчонка с хвостом на затылке.

Я вспоминаю её глаза. В них было что-то… древнее. Не детское. Будто она видела больше, чем положено видеть ребёнку. Будто она уже была там — на войне, на грани смерти — и вернулась.

«Кто ты, Ли Со Ён?» — думаю я.

Ответа нет. Только скрип половиц под шагами ночного дозора и далёкий лай собак.

***

На следующий день я начинаю наблюдать за ней.

Она встаёт затемно — я вижу свет в её окне, когда сам ещё ворочаюсь в постели. Она бегает по периметру крепости, когда солнце только показывает край над горами. Она тренируется с мечом, луком, ногами и кулаками, пока остальные дети генерала (дети солдат, живущие при поместье) спят или играют в чехарду.

«Она не ребёнок, — думаю я. — Она машина».

Я смотрю, как она дерётся с тренировочными манекенами. Каждый удар — выверен, каждая стойка — безупречна. Она двигается не как девочка, а как профессиональный воин, который потратил годы на оттачивание техники.

Но откуда? Генерал Ли Му хороший боец, но его стиль — тяжёлый, силовой. А Со Ён дерётся иначе. Быстро. Гибко. Она использует ноги больше, чем руки, наносит удары с неожиданных углов, падает и вскакивает с земли за долю секунды.

Я никогда не видел такой техники.

Иногда я ловлю её взгляд. Она не отводит глаза, не смущается, не опускает голову, как положено девушке. Она смотрит прямо — спокойно, оценивающе, будто решает, стоит ли со мной разговаривать.

Или убивать.

***

Через несколько дней я решаюсь заговорить с ней.

Она сидит на крыше склада — я заметил, что это её любимое место. Ноги болтаются в воздухе, в руке — яблоко, которое она грызёт без особого аппетита.

— Можно? — спрашиваю я, останавливаясь у лестницы.

— Ты уже здесь, — отвечает она, не оборачиваясь. — Спрашивать поздно.

Я лезу на крышу. Это неудобно — я в парадной одежде, а доски скользкие после утреннего дождя. Со Ён смотрит на мои мучения с лёгкой усмешкой.

— Принцы обычно не лазят по крышам, — замечает она, когда я наконец усаживаюсь рядом.

— А девочки обычно не бросают взрослых мужчин через бедро, — парирую я.

Она пожимает плечами.

— Я не обычная девочка.

— Я заметил.

Мы молчим. Ветер шевелит её волосы, и я замечаю, что они не просто чёрные — в них есть золотистый отлив, когда на них падает солнце.

— Откуда ты так дерёшься? — спрашиваю я наконец. — Я видел много бойцов. Но твой стиль… он другой.

— Мне снились сны, — отвечает она после паузы. — В этих снах я училась двадцать лет. У лучших мастеров.

— Сны? — Я не скрываю скепсиса. — Ты хочешь сказать, что тебе приснилось боевое искусство?

— Хочешь верь, хочешь нет. — Она откусывает яблоко. — Мне всё равно.

— А если я прикажу тебе рассказать правду?

Она поворачивает ко мне голову, и в её глазах вспыхивает что-то опасное.

— Ты можешь приказывать своим слугам, принц. Но не мне. Я не твоя подданная. Я — дочь генерала, а не рабыня.

На секунду я чувствую гнев. Никто не разговаривал со мной так с тех пор, как я стал наследником. Но гнев быстро проходит, потому что я понимаю: она права. И мне это нравится.

— Хорошо, — говорю я. — Не будешь приказывать. Расскажешь как друг?

— Мы друзья? — Она приподнимает бровь.

— Пока нет. Но можешь стать.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом улыбается — впервые с нашей встречи. Улыбка у неё не детская — грустная, с каким-то оттенком боли, которую я не могу понять.

— Меня в прошлой жизни звали Мария, — тихо говорит она. — Я жила в другом мире. Там не было императоров и мечей. Там были железные птицы, летающие по небу, и коробочки, через которые люди говорили на расстоянии.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет. — Её лицо становится серьёзным. — Я никогда не смеюсь, когда говорю правду.

Я хочу сказать, что это бред. Что она, наверное, ударилась головой во время тренировки. Но что-то в её глазах — та древняя, тяжёлая серьёзность — заставляет меня молчать.

— И что случилось с той Марией? — спрашиваю я.

— Она умерла. — Со Ён откусывает яблоко, жуёт, глотает. — От болезни. Рак называется. В её мире это слово означает, что твоё собственное тело убивает тебя.

— И ты… переродилась здесь?

— Я попросила богов дать мне второй шанс. — Она смотрит на небо. — И они дали. Только почему-то в теле восьмилетней девочки, которая умирала от пневмонии.

— И ты помнишь ту жизнь?

— Всё. Каждую секунду. — Она поворачивается ко мне, и я вижу, как в её глазах блестят слёзы. — Я помню, как держала отца за руку, когда умирала. Помню запах больницы. Помню трещину на потолке.

Я молчу. Я не знаю, что сказать. Если бы кто-то другой рассказал мне эту историю, я бы рассмеялся ему в лицо. Но Со Ён не врёт. Я чувствую это.

— Ты поэтому так хорошо дерёшься? — спрашиваю я наконец. — Потому что помнишь другую жизнь?

— В той жизни я была мастером спорта по тхэквондо. — Она вытирает глаза рукавом. — Это боевое искусство, которое использует ноги больше, чем руки. Я тренировалась с пяти лет. Двадцать лет. Каждый день. Каждый час.

— И теперь ты тренируешься здесь.

— Теперь я тренируюсь здесь. — Она кивает. — Потому что в этом мире, если ты не умеешь драться, ты умрёшь. А я уже умирала один раз. Второй раз я не сдамся.

Я смотрю на неё и понимаю, что влюбляюсь.

Не в том смысле, в котором поэты пишут стихи. А в том, который чувствуешь, когда встречаешь человека сильнее себя. Человека, который может стать твоим оружием. Или твоим врагом.

— Научи меня, — говорю я.

— Чему?

— Твоему тхэквондо.

Она смотрит на меня долгим взглядом.

— Это не просто удары ногами, — говорит она. — Это философия. Путь. Ты должен быть готов падать тысячу раз и вставать тысячу первый.

— Я готов.

— Посмотрим.

Она спрыгивает с крыши — легко, как кошка. Я лезу вниз, цепляясь за скользкие доски, и чувствую себя неуклюжим медведем.

— Завтра на рассвете, — бросает она, не оборачиваясь. — Не опаздывай.

***

На следующее утро я прихожу на тренировочный двор затемно.

Со Ён уже там. Она стоит в центре, закрыв глаза, и дышит — медленно, глубоко. Её руки сжаты в кулаки, ноги на ширине плеч.

— Ты пришёл, — говорит она, не открывая глаз.

— Я сказал, что приду.

— Слова ничего не стоят. Дела — да. — Она открывает глаза. — Разогревайся. Беги десять кругов вокруг крепости.

— Десять?

— Пятнадцать. За разговоры.

Я хочу возразить, но она уже отвернулась и начала делать странные движения — плавные, текучие, похожие на танец.

Я бегу.

Крепость небольшая, но пятнадцать кругов — это около трёх километров. Я задыхаюсь уже на пятом. На десятом ноги начинают дрожать. На пятнадцатом я падаю на землю и не могу встать.

— Плохо, — говорит Со Ён, стоя надо мной. — Твоя физическая форма никуда не годится.

— Я — наследник трона, — выдыхаю я. — Мне не нужно бегать как простому солдату.

— Тебе нужно бегать, чтобы не умереть как простой солдат. — Она протягивает руку и помогает мне встать. — В бою никто не спросит твой титул. Тебя просто убьют.

Я смотрю на её руку — маленькую, но сильную, с мозолями на ладонях.

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю я. — Я мог бы приказать тебе.

— Потому что ты не приказываешь. — Она отпускает мою руку. — Потому что ты пришёл сюда сам. Потому что ты не побоялся выглядеть глупо. Это стоит уважения.

— Ты странная, Ли Со Ён.

— Я знаю. — Она улыбается, и в этой улыбке нет грусти — только свет. — А теперь — стойка. Ноги шире, центр тяжести ниже. Будем учить базовые удары.

Я встаю в стойку. Она подходит, поправляет мои руки, мои ноги. Её прикосновения уверенные, без тени смущения — как у тренера, который делает свою работу.

— Удар ногой вперёд, — говорит она. — Подними колено, выброси ногу, бей подушечкой стопы. Вдох перед ударом, выдох в момент удара.

Я пробую. Получается неуклюже, нога задирается слишком высоко, я теряю равновесие и падаю.

— Вставай, — говорит Со Ён.

Я встаю.

Пробую снова. Падаю. Встаю.

Ещё раз. Ещё. Ещё.

К концу тренировки я весь в синяках, но я нанёс три правильных удара. Три. Из ста попыток.

— Прогресс, — говорит Со Ён. — Завтра будет больше.

— Ты жестокая, — говорю я, морщась от боли в ушибленной ноге.

— Война жестокая, — отвечает она. — Я просто готовлю тебя к реальности.

***

Месяц проходит в таком режиме.

Каждое утро — бег, удары, растяжка. Каждый вечер — теория: тактика, стратегия, история войн. Я учусь у генерала Ли Му, но настоящим учителем для меня становится его дочь.

Она не делает поблажек. Она не устаёт повторять одно и то же, пока я не сделаю правильно. Иногда я злюсь, иногда хочу всё бросить, иногда кричу на неё. Но она никогда не кричит в ответ. Она просто смотрит — спокойно, терпеливо — и говорит:

— Если ты сдашься сейчас, ты сдашься и в бою. А в бою это смерть.

Я не хочу умирать. Поэтому я продолжаю.

Через месяц я могу пробежать двадцать кругов без остановки. Мои удары ногами стали быстрее и точнее. Я научился падать так, чтобы не больно, и вставать так, чтобы не стыдно.

— Ты стал сильнее, — говорит Со Ён однажды вечером. Мы сидим на крыше склада, пьём чай и смотрим на звёзды.

— Это ты меня научила.

— Я только показала путь. Ты сам по нему прошёл.

— Почему ты так говоришь? Как старуха? — Я усмехаюсь. — Тебе же всего девять.

— А тебе пятнадцать, а ты ведёшь себя как ребёнок, — парирует она.

— Я не ребёнок.

— Докажи.

Я смотрю на неё. Лунный свет падает на её лицо, делая его бледным, почти призрачным. В её глазах — тот странный, древний свет, который я не могу объяснить.

— Я докажу, — говорю я. — Когда вернусь в столицу.

— Ты вернёшься не скоро, — тихо говорит она. — Императрица Ким не пустит тебя обратно.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю таких женщин. — Её голос становится твёрдым. — Они не прощают тех, кто им мешает. А ты мешаешь, Вон. Ты — законный наследник. Ты — угроза её власти. Она сделает всё, чтобы ты не вернулся.

— И что мне делать?

— Ждать. — Она берёт меня за руку. — И готовиться. Когда придёт время, ты должен быть сильнее неё.

— А ты поможешь мне?

— Я буду рядом. — Её пальцы сжимают мою ладонь. — Клянусь.

В этот момент я понимаю, что это не просто слова. Это обещание. И я верю ей.

***

Через год я принимаю решение.

Мне шестнадцать. Со Ён — десять. Она уже не выглядит ребёнком — в ней чувствуется та странная, недетская сила, которая притягивает и пугает одновременно.

Я подхожу к генералу Ли Му вечером, когда он чистит свой меч при свете масляной лампы.

— Генерал, мне нужно с вами поговорить.

— Говори, ваше высочество.

Я молчу, собираясь с мыслями. Это безумие. Я наследник трона, она — дочь генерала, пусть и знатного. Обычно такие браки заключаются по расчёту, а не по… по чему? По симпатии? По уважению? Я не знаю, как это назвать.

— Я хочу просить руки вашей дочери, — говорю я. — Не сейчас. Через несколько лет. Когда ей исполнится шестнадцать.

Генерал откладывает меч. Его лицо остаётся непроницаемым.

— Вы шутите, ваше высочество?

— Никогда не был так серьёзен.

— Вы знаете, что император, ваш отец, уже подыскивает вам невесту? Дочь какого-нибудь министра или даже принцессу из соседнего королевства.

— Знаю. — Я поднимаю голову, чувствуя, как в груди разгорается огонь. — Но я не хочу ни министерскую дочь, ни принцессу. Я хочу ту, кто будет стоять рядом со мной в битве. Которая не сломается под давлением дворцовых интриг. Которая заставляет меня смеяться. Даже когда весь мир рушится.

Генерал долго молчит. Потом усмехается — впервые за долгое время.

— Вы знаете, что моя дочь необычная? Она видит сны. Говорит о железных птицах. Она может убить человека голыми руками.

— Я знаю. — Я киваю. — Именно поэтому я её и хочу.

Генерал встаёт, подходит к окну. За стеклом чернеет ночь, где-то лают собаки.

— Я не против, ваше высочество, — говорит он наконец. — Но решать не мне. Спросите у неё самой. Если Со Ён согласна — я напишу императору.

— А если она откажется?

— Тогда, — Ли Му поворачивается ко мне, — вы получите первый в жизни урок того, что даже принцы не могут получить всё, что хотят.

***

Я нахожу Со Ён на её любимом месте — на крыше склада.

Она сидит, обхватив колени руками, и смотрит на луну. В лунном свете она кажется призраком — девочкой из другого мира.

— Знаешь, — говорю я, усаживаясь рядом, — твой отец странный. Он сказал, что я должен спросить у тебя.

— О чём?

— О браке.

Она не вздрагивает. Не удивляется. Продолжает смотреть на луну.

— И что ты хочешь услышать?

— Хочу услышать, согласна ли ты стать моей женой. Когда вырастешь.

Тишина. Ветер шевелит её волосы.

— Ты знаешь, кто я, — тихо говорит она. — Я не просто Ли Со Ён. Я та, кто умерла однажды. Я помню другую жизнь. Если ты женишься на мне, ты женишься на призраке.

— Я женюсь на воине, — отвечаю я. — На человеке, который сильнее любого мужчины, которого я знаю. На том, кто не предаст.

Она поворачивается ко мне. В её глазах блестят слёзы — неужели она плачет? Я никогда не видел её плачущей.

— Вон, — говорит она, — я не умею любить. В прошлой жизни я не любила никого, кроме отца. Я не знаю, как это — быть женой, матерью, императрицей. Я знаю только, как сражаться и убивать.

— Тогда мы научимся вместе, — говорю я и беру её за руку. — Я тоже не умею любить. Меня не учили. Но, может быть, у нас получится?

Она смотрит на наши соединённые руки. Маленькая, загрубевшая от меча ладонь в моей большой, уже мужской.

— Хорошо, — шепчет она. — Но если ты предашь меня, я убью тебя. Даже если ты станешь императором.

Я улыбаюсь.

— Договорились.

***

Письмо императору уходит через три дня.

Генерал Ли Му пишет его долго, тщательно подбирая слова. Он не просит — он предлагает. Союз между троном и домом Ли. Помолвка наследника с дочерью генерала, которая будет завершена, когда девочке исполнится шестнадцать.

Ответ приходит через месяц. Император, уставший от интриг императрицы Ким, видит в этом предложении шанс усилить позиции Вона — и, соответственно, ослабить влияние жены. Он соглашается.

Когда я узнаю об этом, я ищу Со Ён. Она на тренировочном дворе, отрабатывает удары ногами.

— Он согласился, — говорю я. — Ты будешь моей невестой.

Она опускает ногу, поворачивается ко мне.

— Ты рад? — спрашивает она.

— Да.

— Я боюсь, — тихо говорит она.

— Чего?

— Того, что ты меня разлюбишь. Или я тебя. Или что нас убьют раньше, чем мы успеем понять, что такое любовь.

Я подхожу, беру её за плечи.

— Тогда сделаем так, чтобы никто из нас не успел ошибиться.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

— Договорились.

***

В ту ночь я долго не сплю.

Я лежу на циновке, смотрю в потолок и думаю о ней. О её глазах, в которых живёт древняя мудрость. О её руках, которые сильнее, чем кажутся. О её словах: «Я не умею любить».

Я тоже не умею. Меня не учили. Мать умерла, когда я был маленьким. Отец отдалился. Императрица Ким научила меня только ненавидеть.

Но, может быть, вместе мы научимся.

Я закрываю глаза и представляю наше будущее. Не то, которое распланировали советники — с церемониями и ритуалами. А другое. Где мы стоим на стене дворца, смотрим на закат, и я держу её за руку.

Это глупо. Я принц, наследник трона. Я не должен мечтать о таких простых вещах. Я должен думать о власти, о войне, о том, как свергнуть императрицу Ким.

Но сегодня — только сегодня — я позволяю себе помечтать.

О ней. О нас. О том, что, возможно, всё будет хорошо.

За окном ухает сова. Где-то далеко лает собака.

Я засыпаю с улыбкой на губах — впервые за много лет.

***

На следующее утро я просыпаюсь затемно и бегу на тренировку.

Со Ён уже там. Она стоит в центре двора, закрыв глаза, и дышит.

— Ты рано, — говорит она, не открывая глаз.

— Я хочу стать сильнее, — отвечаю я. — Ради тебя. Ради нас.

Она открывает глаза, смотрит на меня.

— Тогда не останавливайся, — говорит она. — Никогда.

Я киваю.

И начинаю бежать.

Пятнадцать кругов вокруг крепости. Потом удары. Потом растяжка.

Потом — новый день. Новая жизнь. Новая надежда.

Я ненавижу свою жизнь — ту, в которой меня сослали, унизили, отняли мать. Но эту жизнь — ту, где есть Со Ён — я, кажется, начинаю любить.

Глава 1.3. Первый договор

После того дня, когда я бросила Канa на землю, всё изменилось.

Принц Вон больше не смотрел на меня как на мебель. Он наблюдал. Изучал. Подмечал. Я чувствовала его взгляд на себе постоянно — на тренировках, за едой, даже когда просто шла через двор. Сначала это раздражало. Я привыкла быть незаметной, сливаться с тенью, не привлекать внимания. Но Вон смотрел так, будто пытался прочитать что-то, написанное у меня на лбу.

«Что ты такое?» — спрашивали его глаза.

Я не отвечала. Не могла. Не хотела.

Но он не отступал.

***

Первые недели я избегала его.

Не потому, что боялась. Я вообще мало чего боялась после того, как умерла в больничной палате. Просто он был… неудобным. Слишком близким. Слишком настойчивым. Каждый раз, когда я оказывалась с ним рядом, во мне просыпалось что-то, чего я не понимала.

Тепло в груди. Лёгкое головокружение. Желание улыбнуться — просто так, без причины.

Я не хотела этого. Я пришла в этот мир не для того, чтобы влюбляться. Я пришла сражаться. Выживать. Мстить. Всё остальное было лишним, опасным, ненужным.

Но Вон, кажется, не собирался спрашивать моего разрешения.

***

Однажды я увидела, как он сидит на крыше склада и смотрит на звёзды.

Было поздно — далеко за полночь. Я не спала, как обычно. Сны из прошлой жизни часто мучили меня по ночам: белые стены больницы, капельницы, запах лекарств. Я выходила на воздух, чтобы проветрить голову, и наткнулась на него.

— Ты тоже не спишь? — спросила я, останавливаясь у лестницы.

— А ты всегда задаёшь глупые вопросы? — Он повернул голову, и в лунном свете его лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Иди сюда. Места много.

Я колебалась секунду. Потом полезла наверх.

Крыша была холодной, доски скользкими от ночной росы. Я села на некотором расстоянии от него, обхватив колени руками.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Дышу, — ответил он. — Во дворце я задыхался. Здесь, по крайней мере, есть воздух.

— Во дворце тоже есть воздух.

— Не такой. Там он пахнет ложью.

Я промолчала. Я знала, о чём он говорит. Я чувствовала ложь — может быть, потому что сама была живой ложью, спрятанной в детском теле.

— Расскажи мне о своём мире, — попросил он.

— Каком мире?

— О том, из снов.

Я замерла. Никто — даже отец — не спрашивал меня об этом так прямо. Я рассказывала отцу, но он слушал со страхом, боясь подробностей. А Вон… Вон смотрел с любопытством. Без осуждения. Без ужаса.

— Там нет императоров, — тихо сказала я. — Есть президенты. Их выбирают люди.

— Выбирают? Как? По крови?

— По голосам. Каждый взрослый человек имеет право сказать, кто будет править.

Он фыркнул.

— Это глупо. Простолюдины не понимают, как управлять страной.

— А ты понимаешь? Тебе пятнадцать. Ты никогда не управлял даже деревней.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. Я почти улыбнулась.

— В том мире, — продолжила я, — люди летают по небу в железных птицах. Говорят на расстоянии через маленькие коробочки. Врачи лечат болезни, которые здесь убивают за неделю.

— Железные птицы? — Он прищурился. — Ты смеёшься надо мной.

— Ни капли. — Я повернулась к нему. — Я знаю, это звучит как безумие. Но это правда. Я там жила. Я там умерла.

— И ты хочешь вернуться?

Я долго молчала. Ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, как где-то глубоко в груди закипает что-то горькое.

— Нет, — сказала я наконец. — Там у меня не было будущего. Здесь… здесь я могу что-то изменить.

— Что именно?

Я не ответила. Не могла. Сказать «я хочу стать императрицей» было бы слишком самонадеянно даже для меня.

Вместо этого я спросила:

— А ты? Чего ты хочешь?

Он посмотрел на звёзды.

— Выжить, — сказал он. — И отомстить. И, может быть, когда-нибудь править так, чтобы никто больше не боялся.

— Благородная цель, — сказала я.

— Глупая, — поправил он. — Благородные цели ведут в могилу. Я просто хочу быть сильнее тех, кто хочет меня убить.

Я посмотрела на его профиль — острый нос, сжатые губы, упрямый подбородок. В нём было что-то… красивое. Не той красивостью, которую рисуют на картинах, а той, которая появляется, когда человек не сдаётся.

— Ты хороший человек, Вон, — сказала я. — Не дай дворцу превратить тебя в чудовище.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились.

— А ты? — спросил он. — Ты уже чудовище?

Я подумала об убийцах, которых положила на лопатки. О том, как хладнокровно сломала руку солдату на тренировке. О том, как планировала месть человеку, который убил моего отца в будущем.

— Ещё нет, — сказала я. — Но, может быть, когда-нибудь.

Он взял меня за руку — легко, почти невесомо.

— Тогда мы будем чудовищами вместе, — сказал он. — Так не так страшно.

Я не убрала руку. И почему-то не захотела.

***

С того вечера мы стали проводить время вместе.

Не каждый день — у нас были тренировки, обязанности, дела. Но когда выпадала свободная минута, мы искали друг друга. Иногда разговаривали. Иногда молчали. Иногда просто сидели рядом, глядя на закат или на звёзды.

Я рассказывала ему о своём мире — по кусочкам, осторожно, как снимаешь бинты с раны, чтобы не сделать больно. О школах, где учатся дети. Об интернете, где можно узнать всё на свете. О поездах, которые мчатся быстрее ветра.

Он слушал, раскрыв рот, и иногда задавал вопросы, которые показывали, что он действительно пытается понять.

— И все люди там умеют читать? — спросил он однажды.

— Почти все, — ответила я.

— Даже крестьяне?

— Даже крестьяне. И женщины тоже.

Он покачал головой.

— Это странно. У нас женщин не учат читать, если они не из знатных семей.

— Это глупо, — сказала я. — Женщины ничем не хуже мужчин. Просто им не дают шанса.

— Ты так говоришь, потому что сама женщина.

— Я так говорю, потому что это правда.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты всегда такая уверенная?

— Я всегда такая, какая есть. — Я пожала плечами. — Если это называют уверенностью — пусть.

— А если назовут наглостью?

— Тоже пусть. Мне всё равно.

Он рассмеялся — впервые за долгое время. Громко, искренне, запрокинув голову. И я поняла, что хочу слышать этот смех снова и снова.

***

Шли месяцы.

Вон учился у моего отца военному делу — и оказался способным учеником. Он быстро схватывал тактику, понимал логику осад, разбирался в типах войск. Но настоящим открытием для него стали наши совместные тренировки.

— Ты слишком прямо держишь меч, — сказала я ему однажды, когда мы остались на тренировочном дворе вдвоём. — Расслабь запястье. Меч — не дубина, он — продолжение мысли.

— Тебе одиннадцать, — проворчал он, но руку расслабил. — Откуда ты знаешь, как держать меч?

— Ты спрашивал про мои сны. — Я встала напротив, подняла свой короткий клинок. — В тех снах я училась двадцать лет. У лучших мастеров.

— И что это были за мастера?

— Их имена тебе ничего не скажут. — Я сделала выпад — быстрый, как укус змеи. Он едва успел блокировать. — Например, что самый быстрый способ победить — это заставить противника драться по твоим правилам.

— Это и так понятно, — усмехнулся он, отступая.

— Тогда почему ты всё ещё дерёшься как солдат, а не как полководец?

Он замер.

— Что ты имеешь в виду?

Я опустила меч.

— Солдат бьёт туда, где видит цель. Полководец бьёт туда, где цели ещё нет, но она появится через секунду. Ты должен думать на три шага вперёд. В бою — как в шахматах.

— В чём?

— В… — я вздохнула. — В одной игре, в которую играют в моём мире. Забудь. Просто попробуй предвидеть мои движения.

Мы сражались ещё полчаса. Он проиграл четырнадцать раз из пятнадцати. Но на пятнадцатый он вдруг понял: я всегда атакую слева перед тем, как нанести главный удар. Это был паттерн. И он использовал его.

Когда его меч коснулся моего плеча, я улыбнулась.

— Учишься, — сказала я. — Хорошо.

Это была первая улыбка, которую я подарила ему осознанно. И он запомнил её — я видела по его глазам.

***

К концу первого года наша странная дружба окрепла.

Мы не были нежны друг с другом — ни объятий, ни долгих разговоров о чувствах. Но я заметила, что Вон всегда оставляет для меня место за ужином. А он заметил, что я перестала называть его «ваше высочество» и начала называть просто по имени.

Иногда мы сидели на крыше склада и смотрели на звёзды.

— Расскажи ещё что-нибудь, — просил он.

— Что именно?

— Что-нибудь счастливое. Из твоего мира.

Я задумалась. Счастливое? В моей прошлой жизни было не так много счастья. Тренировки, соревнования, победы — это было скорее удовлетворение, чем счастье. Но были и другие моменты.

— Когда мне было десять лет, — начала я, — отец взял меня на море. Настоящее море, с солёной водой и волнами. Мы купались до заката, а потом сидели на песке и ели мороженое.

— Мороженое?

— Сладкий лёд. Его делают из молока, сахара и льда. В жаркий день это самое вкусное, что можно съесть.

— Странная еда, — сказал он. — Но звучит… приятно.

— Это было приятно, — согласилась я. — Отец тогда смеялся. Я не часто видела его смеющимся.

— А мой отец никогда не смеётся, — тихо сказал Вон. — Только когда императрица Ким говорит ему что-то. Но тот смех — фальшивый. Как звон монет.

Я взяла его за руку — просто так, без причины.

— Может быть, однажды он снова научится смеяться, — сказала я.

— Может быть, — ответил он, и его пальцы сжали мои.

Мы сидели так долго — молча, глядя на звёзды, и я чувствовала, как что-то тёплое растекается по венам, заменяя привычный холод.

***

Второй год нашей дружбы стал временем перемен.

Вон вырос — ему уже семнадцать, плечи раздались, голос стал глубже. Он начал командовать небольшими отрядами солдат в учебных манёврах и делал это с неожиданной жестокостью. Мой отец хвалил его, но я молчала.

— Тебе не нравится, как он командует? — спросил меня отец однажды.

— Он командует хорошо, — ответила я. — Но он слишком зол. Его солдаты боятся его. А страх — плохой командир.

— Ты думаешь, любовь лучше?

— Я думаю, уважение лучше. Страх заставляет людей подчиняться, но уважение заставляет их умирать за тебя.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Со Ён, сколько тебе сейчас?

— Тринадцать.

— Ты говоришь как столетняя старуха.

— А ты — как старый генерал, который боится, что его дочь умнее его.

Он рассмеялся — и я поняла, что скучала по его смеху.

Но Вона я решила сказать то же самое напрямую.

— Ты слишком жесток с солдатами, — сказала я ему вечером, когда мы сидели на крыше.

— Война жестока, — ответил он. — Ты сама меня этому учила.

— Я учила тебя быть сильным. Но не жестоким. Это разные вещи.

— А есть разница?

— Есть. — Я повернулась к нему. — Сильный может ударить, но может и помиловать. Жестокий бьёт просто потому, что может.

Он замолчал, уставившись в темноту.

— Ты боишься, что я стану чудовищем? — спросил он наконец.

— Я боюсь, что ты станешь одиноким, — ответила я. — Чудовища всегда одиноки.

— А ты? Ты одинока?

Я не ответила. Потому что не знала. В этом мире у меня был отец. Был Вон. Была цель. Но где-то глубоко, там, где жила Мария, было пусто — огромное, холодное пространство, которое не мог заполнить никто.

— Иногда, — призналась я. — По ночам.

Он обнял меня — впервые за всё время. Не как принц обнимает девушку, а как человек, который боится потерять то, что только что нашёл.

— Я не дам тебе быть одинокой, — сказал он. — Обещаю.

Я прижалась к его груди и закрыла глаза. Его сердце билось ровно и сильно, как барабан перед битвой.

И я подумала: «Может быть, это и есть любовь?»

***

В тот вечер я рассказала ему больше, чем когда-либо.

Не о железных птицах и не о врачах. О себе. О Марии, которая была мной.

— Я была мастером спорта по тхэквондо, — сказала я. — Это значит, что я была среди лучших в своей стране. Я тренировалась с пяти лет, каждый день, по шесть-восемь часов. Мой отец — тот, первый — был моим тренером. Он гонял меня так, что я падала с ног, но никогда не жалела.

— Ты любила его?

— Очень. — Я почувствовала, как к горлу подступает комок. — Он был единственным, кто верил в меня. Когда я заболела, он продал всё, чтобы оплатить лечение. Но это не помогло.

— А мать?

— Мать умерла, когда я была маленькой. Я почти не помню её. Только запах духов и тёплые руки.

— Как и я, — тихо сказал Вон. — Моя мать умерла, когда мне было семь. Императрица Ким заменила её, но не стала матерью.

— Мы оба потеряли матерей, — сказала я. — Может быть, поэтому мы понимаем друг друга.

— Может быть. — Он взял меня за руку. — Или потому, что оба хотим того, чего не можем получить.

— Чего ты хочешь?

— Свободы, — ответил он. — Власти, чтобы защищать. И… — Он запнулся. — Тебя.

Я посмотрела на него. В его глазах горел огонь — не тот, который я видела раньше, холодный и злой. Другой. Тёплый. Настоящий.

— Я никуда не уйду, — сказала я. — Пока ты не прогонишь.

— Я не прогоню. Никогда.

Он поцеловал меня — в лоб, легко, почти невесомо. Но я почувствовала этот поцелуй всем телом, от макушки до пяток.

И поняла, что пропала.

***

На следующий день он подошёл к моему отцу.

Я не слышала их разговора — меня не было рядом. Но вечером отец позвал меня в свой кабинет и сказал:

— Принц Вон просит твоей руки.

Я замерла.

— Что ты ответил?

— Что решать не мне. Спроси у дочери.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Со Ён, ты ещё ребёнок. Тебе тринадцать лет. Ты уверена, что знаешь, чего хочешь?

— Я знала, чего хочу, с восьми лет, — ответила я. — Хотела выжить. Хотела отомстить. Хотела стать сильной. А теперь… теперь я хочу ещё кое-что.

— Что?

— Быть с ним.

Отец вздохнул.

— Он — принц. Его жену выберут министры и император. Твоё происхождение достаточно знатное, но… императрица Ким будет против.

— Императрица Ким будет против всего, что делает Вона сильнее. — Я посмотрела отцу в глаза. — Но я не собираюсь спрашивать у неё разрешения.

— Ты всегда была упрямой.

— Это ты виноват.

Он покачал головой, но в его глазах я увидела гордость.

— Хорошо, — сказал он. — Я напишу императору. Но если он откажет…

— Он не откажет, — перебила я. — Ему нужны союзники против императрицы Ким. Союз с домом Ли — это шанс.

Отец усмехнулся.

— Ты думаешь как политик. В тринадцать лет.

— Я думаю как тот, кто однажды умрёт, если не научится думать.

***

Я нашла Вона на крыше склада — нашем месте.

Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на луну. Я села рядом.

— Ты говорил с моим отцом, — сказала я.

— Говорил.

— И что он тебе ответил?

— Сказал спросить у тебя.

Я повернулась к нему. Лунный свет падал на его лицо, делая его красивым — той странной, мужественной красотой, которая появляется, когда человек перестаёт быть мальчиком.

— Ты хочешь на мне жениться? — спросила я.

— Хочу.

— Почему?

— Потому что ты сильная. Потому что ты умная. Потому что ты не боишься меня. И потому что… — Он замолчал, подбирая слова. — Потому что с тобой я чувствую себя живым.

— Я не умею быть женой, — сказала я. — Я не умею готовить, вышивать, вести хозяйство. Я умею только сражаться и убивать.

— Мне не нужна жена, которая готовит и вышивает. — Он взял меня за руку. — Мне нужна та, кто будет рядом в бою. Кто не сломается. Кто будет говорить правду, даже когда больно.

— Ты знаешь, кто я, — тихо сказала я. — Я не просто Ли Со Ён. Я та, кто умерла однажды. Я помню другую жизнь. Если ты женишься на мне, ты женишься на призраке.

— Я женюсь на воине, — ответил он. — На человеке, который сильнее любого мужчины, которого я знаю. На том, кто не предаст.

В его глазах стояли слёзы — неужели он плачет? Я никогда не видела его плачущим.

— Вон, — сказала я, — я не умею любить. В прошлой жизни я не любила никого, кроме отца. Я не знаю, как это — быть женой, матерью, императрицей. Я знаю только, как сражаться и убивать.

— Тогда мы научимся вместе, — сказал он. — Я тоже не умею любить. Меня не учили. Но, может быть, у нас получится?

Я посмотрела на наши соединённые руки. Моя маленькая, загрубевшая от меча ладонь в его большой, уже мужской.

— Хорошо, — прошептала я. — Но если ты предашь меня, я убью тебя. Даже если ты станешь императором.

Он улыбнулся.

— Договорились.

А потом он поцеловал меня — в губы.

В первый раз.

Я не знала, что это такое — целоваться. В прошлой жизни у меня не было парней. Только тренировки, соревнования, больницы. Но когда его губы коснулись моих, я почувствовала, как мир переворачивается.

Голова закружилась. Сердце забилось так быстро, что я испугалась — не остановится ли оно? Внутри вспыхнул пожар, который никак не могли потушить годы тренировок и самоконтроля.

Он отстранился первым.

— Ты в порядке? — спросил он, глядя на моё лицо.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я никогда… раньше…

— Я тоже, — сказал он. — Никогда.

Мы сидели молча, глядя на звёзды, и я чувствовала, как его рука сжимает мою.

— Я никому не позволю тебя обидеть, — сказал он. — Клянусь.

— Я сама могу за себя постоять, — ответила я.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Поэтому я тебя и люблю.

Слово «люблю» упало между нами, как камень в воду. Круги пошли по всей поверхности.

— Ты меня любишь? — спросила я. — Мы знакомы всего два года. Ты знаешь меня не так хорошо.

— Я знаю достаточно. — Он повернулся ко мне. — Я знаю, что ты никогда не врёшь. Что ты дерёшься лучше любого мужчины. Что ты плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не видит. Что ты боишься не смерти, а того, что не успеешь сделать всё, что задумала.

— Откуда ты… — начала я.

— Я наблюдаю, — сказал он. — Я принц. Нас учили наблюдать.

Я хотела рассердиться — на то, что он подсматривал, на то, что знает то, что я хотела скрыть. Но вместо этого я почувствовала облегчение.

Кто-то знал. Кто-то видел. И не отвернулся.

— Я тоже… — Я запнулась. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я тоже тебя… может быть… немного…

— Достаточно, — сказал он и поцеловал меня снова.

На этот раз я не сопротивлялась. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть.

***

Письмо императору ушло через три дня.

Мой отец писал его долго, тщательно подбирая слова. Он не просил — он предлагал. Союз между троном и домом Ли. Помолвка наследника с дочерью генерала, которая будет завершена, когда мне исполнится шестнадцать.

Ответ пришёл через месяц.

Император, уставший от интриг императрицы Ким, увидел в этом предложении шанс усилить позиции Вона — и, соответственно, ослабить влияние жены. Он согласился.

— Ты будешь невестой принца, — сказал отец, когда получил императорскую грамоту. — Гордишься?

— Нет, — ответила я. — Я боюсь.

— Чего?

— Того, что он меня разлюбит. Или я его. Или что нас убьют раньше, чем мы успеем понять, что такое любовь.

Отец обнял меня — впервые за несколько лет.

— Тогда, — сказал он, — сделай так, чтобы никто из вас не успел ошибиться.

Я прижалась к отцу и закрыла глаза. В голове кружились обрывки воспоминаний: больничная палата, трещина на потолке, голос отца из другой жизни. «Ты самая сильная…»

— Я справлюсь, — прошептала я. — Я обещаю.

***

В тот вечер я снова сидела на крыше с Воном.

— Мы обручены, — сказал он. — Ты теперь моя невеста.

— Я всегда была твоей, — ответила я. — Просто теперь это официально.

Он взял меня за руку.

— Ты боишься?

— Немного, — призналась я. — А ты?

— Очень, — сказал он. — Но не того, что ты. А того, что не смогу тебя защитить.

— Меня не нужно защищать, — сказала я. — Мне нужен кто-то, кто будет рядом. Когда я упаду — поднимет. Когда я ошибусь — скажет правду. Когда я захочу убить — остановит, если надо.

— Ты правда хочешь, чтобы я тебя останавливал?

— Если я буду неправа — да.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты самая странная девушка, которую я встречал.

— Я самая странная девушка, которую ты встретишь, — поправила я. — Потому что я из другого мира.

— И я рад, — сказал он. — Что ты из другого мира. Что ты пришла сюда. Что ты есть.

Он поцеловал меня — и на этот раз я ответила.

Медленно, неумело, но искренне.

Потому что я, Ли Со Ён, бывшая Мария, мастер спорта по тхэквондо, дочь генерала и будущая императрица, — я влюбилась.

Впервые в двух жизнях.

И это было страшно.

И это было прекрасно.

***

В ту ночь я долго не спала.

Я лежала на циновке, смотрела в потолок и думала о нём. О его глазах, в которых горел огонь. О его руках, сильных и нежных одновременно. О его словах: «Я тебя люблю».

Любовь. Странное слово. В прошлой жизни я слышала его в песнях, читала в книгах, видела в фильмах. Но никогда не чувствовала. Думала, что это выдумка, поэтическая ложь, способ продать билеты в кино.

Теперь я знала, что это правда.

Любовь — это когда ты думаешь о человеке каждую секунду. Когда его боль становится твоей болью. Когда ты готова умереть, чтобы он жил.

Я не хотела умирать. Я уже умирала один раз. Но ради него — ради Вона — я бы умерла снова.

Не потому, что он принц. Не потому, что он сильный. А потому, что он первый, кто посмотрел на меня и увидел не «дитя-воин», не «странную девочку», не «дочь генерала». А просто — меня.

Марию. Со Ён. Ту, кто боится темноты, даже если умеет убивать. Ту, кто плачет по ночам, вспоминая белые стены больницы. Ту, кто хочет просто быть счастливой — хотя и не знает, что это значит.

— Я справлюсь, — прошептала я в темноту. — Мы справимся.

За окном ухнула сова.

Где-то далеко, в комнате Вона, погас свет.

Я закрыла глаза и увидела его лицо. Улыбающееся. Спокойное. Моё.

И заснула с улыбкой — впервые за долгое время.

***

На следующее утро я проснулась затемно.

Обычно я ненавидела ранние подъёмы. Но сегодня — нет. Сегодня я хотела встать, побежать, закричать от радости.

Я вышла во двор. Вон уже был там — тренировался, отрабатывая удары ногами, которым я его научила.

— Ты рано, — сказала я.

— Я не спал, — ответил он, не оборачиваясь. — Думал о тебе.

— Обо мне?

— О нас. — Он повернулся, и я увидела его улыбку — тёплую, настоящую, без тени той горечи, что была раньше. — Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не предам тебя. Даже если весь мир будет против.

— Мир всегда против, — сказала я. — Такова его природа.

— Тогда мы изменим его природу, — ответил он.

Я подошла, взяла его за руку.

— Вместе?

— Вместе.

Мы стояли на пустом тренировочном дворе, держась за руки, и солнце поднималось над горами, окрашивая небо в розовый и золотой.

И я подумала: «Может быть, этот мир не такой уж плохой. Может быть, он дал мне то, чего я была лишена в прошлой жизни».

Не меч. Не трон. Не силу.

А любовь.

Простую, человеческую, настоящую любовь.

И это стоило всех смертей, всех перерождений, всех страданий.

— Я люблю тебя, Вон, — сказала я впервые.

Он замер. Потом его лицо осветилось такой радостью, что у меня перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, Со Ён, — ответил он. — Сильнее, чем жизнь. Сильнее, чем трон.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, что земля уходит из-под ног.

Но я не боялась падать.

Потому что знала: он поймает.

Всегда.

Глава 1.4. Правда вполголоса

Я не спал третью ночь.

Это было не впервой — война приучила меня обходиться без сна, когда того требовали обстоятельства. Но сейчас обстоятельством была не битва, не вражеская армия у границ, не голод в гарнизоне. Обстоятельством была моя собственная дочь.

Ли Со Ён.

Я сидел в кабинете, тускло освещённом масляной лампой, и смотрел на свои руки. Руки старого воина — шершавые, в мозолях, с глубокими шрамами от меча. Этими руками я держал её впервые, когда она родилась, — крошечную, красную, с кулачками, сжатыми так, будто она уже тогда готовилась к битве. Этими руками я гладил её лоб, когда она горела в жару, умирая от пневмонии. Этими же руками я прижимал её к груди, когда она, восьмилетняя, впервые взяла в руки меч и посмотрела на меня глазами, в которых жила не детская мудрость, а нечто древнее, пугающее и прекрасное одновременно.

Передо мной на столе лежало письмо — ответ императора на моё предложение о помолвке дочери с наследным принцем Воном.

Император согласился.

Любой другой генерал на моём месте прыгал бы от радости. Союз с троном — это вершина карьеры, мечта любого аристократа. Мои внуки могли бы стать императорами. Моё имя вошло бы в летописи как имя человека, чья кровь смешалась с кровью правителей.

Но я не прыгал.

Я смотрел на письмо и думал о том, что сказала мне Со Ён три года назад, когда мы сидели на старом пне в лесу.

«Я — та, кто умерла однажды. Меня звали Мария. Я жила в другом мире».

Я тогда не спал несколько ночей подряд. Мне снились кошмары — железные птицы, летающие по небу, люди, говорящие на расстоянии через маленькие коробочки, врачи, разрезающие живые тела. Я молился духам предков, чтобы они дали знак — безумна ли моя дочь или говорит правду.

Знака не было. Но были её глаза.

Глаза, в которых не было лжи.

Я встал, подошёл к окну. На дворе было темно, только луна серебрила крыши сторожевых башен. Где-то в конюшне фыркнула лошадь. Где-то на кухне звякнула посуда — служанки готовились к завтрашнему дню.

Я смотрел на луну и думал о том, что сказала Со Ён про свою прошлую жизнь.

«Моего отца звали не так, как тебя. Он был тренером — учил меня драться. Я любила его. Он умер? Нет. Он остался там, когда я ушла».

Я не ревновал. Не мог. Но внутри что-то сжалось — больно, по-отцовски. Я хотел, чтобы она смотрела только на меня. Чтобы её первой любовью был я — её отец. А не какой-то призрак из другого мира.

Но я понимал: она не выбирала. Ей просто досталась память, которую никто не просил.

«Завтра, — сказал я себе. — Завтра я спрошу её напрямую. Всё, без утайки».

***

Я не спал всю ночь, а на рассвете вышел во двор.

Со Ён, как всегда, была там. Она тренировалась — делала свои странные движения, которые называла «тхэквондо». Я стоял в тени ворот и смотрел, как её маленькое тело движется с грацией и силой, не свойственными восьмилетнему ребёнку.

Она стояла на одной ноге, другую вытянув вперёд, руки сжаты в кулаки перед грудью. Её дыхание было ровным, лицо — спокойным, как у статуи. На мгновение мне показалось, что передо мной не моя дочь, а воплощение древнего божества — божества войны, которое снизошло на землю в хрупком детском теле.

— Отец, — сказала она, не открывая глаз. — Ты не спал.

Я вздрогнул. Как она узнала? Я стоял тихо, не издавая ни звука. Но она всегда знала. Словно чувствовала меня на расстоянии.

— Откуда? — спросил я.

— Твоё дыхание, — ответила она, опуская ногу и открывая глаза. — Оно тяжелее обычного. И ты ходишь иначе, когда не спишь — медленнее, будто через силу.

Я покачал головой. Каждый день она удивляла меня чем-то новым.

— Со Ён, — сказал я, — нам нужно поговорить.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах — карих, почти чёрных, с золотыми искрами на свету — мелькнуло что-то, похожее на страх. Но только на миг. Потом лицо снова стало непроницаемым.

— Я знаю, — сказала она. — Пойдём в лес. Там нас никто не услышит.

***

Мы шли молча.

Я — впереди, она — за мной, на полшага позже. Как на войне: командир и его тень. Я вёл её по тропинке, которую знал с детства — мимо старых сосен, через ручей, к дубу, под которым я когда-то прятался от отцовских наказаний.

Воздух пах прелыми листьями и грибами. Где-то вдалеке стучал дятел. Ветер шевелил кроны, и казалось, что лес шепчет что-то — может быть, предупреждение, может быть, благословение.

Я сел на поваленный ствол, жестом пригласил дочь сесть рядом.

— Садись, — сказал я.

Она села — не как ребёнок, не ёрзая, не болтая ногами. Сложила руки на коленях, выпрямила спину. Ждала.

Я смотрел на неё и не узнавал. Моя дочь — и чужая душа внутри. Дочь — и пришелец из другого мира. Кровь от крови — и нечто, что я не мог понять.

— Со Ён, — начал я. — Ты помнишь ту ночь, когда ты чуть не умерла от пневмонии?

— Помню, — тихо ответила она. — Я помню каждую секунду.

— Ты сказала тогда, что тебе приснилась богиня. Которая научила тебя травам и… танцу.

— Тхэквондо, — поправила она.

— Да. — Я кивнул. — Тхэквондо. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Со Ён, я не дурак. Я видел много странного на войне. Но то, что ты делаешь… это невозможно для ребёнка. Ты говоришь как взрослый. Ты дерёшься как воин с двадцатилетним стажем. Ты знаешь то, чему никто не мог тебя научить. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Я должен знать правду. Кто ты? Ты моя дочь? Или кто-то, кто занял её тело?

Она опустила голову. Её плечи напряглись, будто она готовилась к удару.

— Ты готов услышать правду? — спросила она шёпотом. — Даже если она разрушит всё, во что ты веришь?

— Готов, — сказал я, хотя внутри всё сжалось от страха.

Она подняла голову. В её глазах стояли слёзы — те самые, которые я видел лишь однажды, когда она умирала от жара.

— Я не лгала, когда сказала, что ты мой отец, — начала она. — Я — Ли Со Ён. Твоя дочь. Та, которую ты держал на руках, когда умерла мама. — Она сглотнула, сдерживая рыдания. — Но я также и другая. Женщина из другого мира. Её звали Мария. Она умерла там, от болезни, в двадцать три года. И когда её душа покидала тело… она попала сюда. В меня. В ту ночь, когда я умирала.

Я замер.

«Другой мир», — повторил я про себя. Слова звучали безумно. Но её глаза… её глаза не лгали.

— Другой мир? — медленно спросил я. — Какой другой мир?

— Мир, где нет мечей и императоров, — сказала она. — Где люди живут в домах из стекла и бетона. Где они летают по небу в железных птицах. Где они могут говорить с человеком на другом конце земли через маленькую коробочку.

Железные птицы. Я вспомнил её слова, которые слышал раньше, но не придавал им значения. Теперь они звучали иначе.

— Ты не шутишь? — спросил я. — Это не бред?

— Я знаю, это звучит как безумие, — сказала она. — Но это правда. Я помню ту жизнь. Каждую секунду. Я помню, как меня звали, помню своего отца — он был тренером, учил меня драться. Я помню, как болела. Как умирала. И как молила всех богов дать мне второй шанс.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — по-детски, несмотря на всю свою мудрость.

— И боги… услышали? — прошептал я.

— Кажется, да. — Она взяла меня за руку. — Отец, я знаю, тебе страшно. Но посмотри на меня. Я — твоя кровь. Я люблю тебя. Не как та Мария любила своего отца, а как Со Ён. Твоя дочь. Просто… во мне живёт память о той, другой жизни. И эта память помогает мне быть сильнее.

— Помогает? — Я горько усмехнулся. — Ты в восемь лет говоришь как полководец. Ты побеждаешь взрослых воинов. Ты знаешь то, что не знают мудрецы. Это не «помогает», Со Ён. Это превращает тебя в чудо. Или в проклятие.

— Выбери, что тебе легче принять, — сказала она. — Но не отвергай меня. Пожалуйста.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то ломается внутри. Не плохое — хорошее. Стена, которую я выстроил между собой и этой правдой. Я знал. Знал давно. Просто боялся признаться.

— Расскажи мне больше, — попросил я. — О том мире. О железных птицах. О том, почему ты так хорошо дерёшься.

Она кивнула, вытерла нос рукавом (в такие моменты она всё-таки казалась ребёнком) и начала рассказывать.

***

Она говорила долго.

О тхэквондо — о том, что это не просто драка, а целая система, основанная на физике и биомеханике. О том, как удар ногой может быть сильнее удара меча, если знать правильный угол и рычаг. О том, как в её мире люди изучали боевые искусства годами, доводя тело до совершенства.

О врачах, которые лечат рак — болезнь, которую в Корье называли «гнилой кровью» и считали проклятием духов. О том, что можно сделать операцию, разрезать тело и вырезать опухоль, а потом зашить. О том, что люди живут до восьмидесяти, девяноста лет — иногда до ста.

О школах, где учатся все дети — и мальчики, и девочки, и бедные, и богатые. О книгах, которых так много, что одна библиотека может вместить больше знаний, чем все свитки во всей Корье.

Я слушал, раскрыв рот. Всё это было безумием. Противоречило всему, чему меня учили с детства. Но я верил ей.

Потому что, когда она говорила, её глаза светились.

— И ты всё это время молчала? — спросил я, когда она закончила.

— А что бы ты сказал, если бы я в шесть лет заявила, что нужно кипятить воду? — усмехнулась она. — Ты бы решил, что у меня жар.

— Наверное, — признал я. — Но теперь… теперь я хочу, чтобы ты говорила мне всё. Даже если это кажется безумием.

— Хорошо, — кивнула Со Ён. — Но только тебе. Никому больше. Даже принцу Вону.

— Даже ему? — удивился я.

— Особенно ему. — Её лицо стало серьёзным. — Он хороший человек, отец. Но он — наследник трона. А троны делают людей жестокими. Я не хочу, чтобы он знал мою тайну. Пока что.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Она думала как стратег. Как императрица. Как человек, который уже однажды потерял всё и не хотел потерять снова.

— Ты права, — сказал я. — Власть портит. Даже лучших.

— Ты не испортился, — заметила она.

— Я не у власти, — ответил я. — Я — солдат. А солдаты либо умирают, либо становятся генералами. Власть — это другое.

Она кивнула, будто понимала.

Мы сидели молча, глядя, как солнце поднимается над лесом. Лучи пробивались сквозь кроны, окрашивая всё вокруг в золотой и розовый.

— Со Ён, — сказал я. — Ты боишься?

— Чего?

— Того, что однажды тебе придётся выбирать между своим миром и этим.

Она задумалась.

— Нет, — ответила она наконец. — Потому что моего мира больше нет. Я умерла там. А здесь — я живу. И я не хочу умирать снова.

— Тогда, — я обнял её, — давай сделаем так, чтобы ты жила. Я научу тебя всему, что знаю о войне. А ты научишь меня тому, что знаешь о… другом мире.

— Договорились, — сказала она.

Мы скрепили сделку рукопожатием — как два воина, а не как отец и дочь.

***

Мы вернулись в крепость к полудню.

Служанки накрыли завтрак, но я не был голоден. Я сидел во главе стола, смотрел на дочь и думал о том, что она рассказала.

«Люди летают по небу в железных птицах».

Я поднял глаза к потолку, будто надеялся увидеть там одну из них. Ничего. Только деревянные балки и паутина.

«Врачи режут живых людей и вырезают болезнь».

Я вспомнил, как умирала моя жена — в муках, за несколько дней. Если бы в этом мире были такие врачи… может быть, она была бы жива.

«Люди живут до ста лет».

Я посмотрел на свои руки — сорок пять лет, а они уже старые. Сколько мне осталось? Десять? Пятнадцать? А ей — целая жизнь впереди. Две жизни.

— Отец, — сказала Со Ён, отрывая меня от мыслей. — Ты не ешь.

— Я не голоден.

— Тебе нужно есть, — сказала она с той странной взрослой интонацией, которая всегда выводила меня из себя и одновременно умиляла. — Ты — командующий. Солдаты смотрят на тебя. Если ты не будешь есть, они решат, что ты болен или напуган.

Я усмехнулся. Она была права, как всегда.

— Хорошо, — сказал я, беря палочки. — Уговорила.

Мы ели молча. Я смотрел, как она аккуратно подносит рис ко рту, как держит палочки — не по-детски уверенно, как двигается — плавно, без лишних движений. Всё в ней выдавало взрослого человека, запертого в детском теле.

— Со Ён, — сказал я. — Ты когда-нибудь скучаешь по тому миру?

Она замерла. Палочки застыли в воздухе.

— Иногда, — тихо сказала она. — По ночам. Особенно когда не могу уснуть. Я вспоминаю запах больницы. Голос отца. Трещину на потолке. — Она опустила палочки. — Но потом я думаю о тебе. О Воне. О том, что здесь я могу что-то изменить. И мне становится легче.

— А если бы тебе предложили вернуться? — спросил я. — Прямо сейчас. Что бы ты выбрала?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я бы осталась, — сказала она. — Потому что там я уже умерла. А здесь — я ещё не закончила.

Я кивнул. Это был ответ воина. Моей дочери.

***

В тот вечер я долго не мог уснуть.

Я лежал на циновке, смотрел в потолок и думал. О боге, который дал мне такого ребёнка. О духах предков, которые, наверное, наблюдают за нами и смеются. О том, что всё, во что я верил, оказалось лишь малой частью правды.

«Ты справишься, — сказала она. — Я в тебя верю».

Я не был уверен. Но я знал одно: я буду сражаться за неё. Даже если для этого мне придётся умереть.

Я закрыл глаза и заснул с мыслью о железных птицах, летающих по небу, и о маленькой девочке с мечом, которая была моей дочерью.

И когда я проснулся утром, я впервые за долгое время чувствовал не страх, а надежду.

Глава 1.5. Цветок и сталь

Семь лет пролетели как один удар меча.

Я стояла на вершине сторожевой башни и смотрела на закат. Мне было пятнадцать. Позади — годы тренировок, крови, пота и бессонных ночей. Впереди — неопределённость, от которой холодело в животе, но которая одновременно жгла внутренности странным, пьянящим огнём.

Я изменилась. Из худощавой девочки с острыми коленями выросла девушка с телом воина — жилистым, гибким, без капли лишнего жира. Мои плечи стали шире, руки — сильнее, взгляд — тяжелее. Но лицо осталось почти детским: большие карие глаза, тонкие брови, губы, которые редко улыбались.

Только шрам над левой бровью — подарок от учебного боя с тремя солдатами — напоминал, что перед ними не придворная барышня, а тот, кто умеет убивать.

— Опять на башне? — раздался голос за спиной.

Я не обернулась. Я узнала бы этот голос из тысячи — низкий, с лёгкой хрипотцой, привыкший отдавать приказы. Но в последнее время в нём появилась новая нота — мягкая, почти нежная, которую он прятал от всех, кроме меня.

— А где ещё прикажешь мне думать, Вон? — ответила я. — В душных покоях? За вышиванием?

Принц Вон шагнул на башню, и деревянные ступени скрипнули под его весом. Ему был двадцать один — возраст мужчины, возраст воина. Он раздался в плечах, обзавёлся короткой бородой и жёсткими морщинами у глаз. Три года ссылки (а он всё ещё называл это ссылкой) сделали его старше, чем позволяли годы.

Но когда он смотрел на меня, его глаза становились молодыми. В них горел тот же огонь, что и семь лет назад, когда мы впервые встретились на пыльном тренировочном дворе.

— Императрица Ким прислала письмо, — сказал он, останавливаясь рядом. — Требует, чтобы я вернулся в столицу к празднику урожая.

— И ты поедешь?

— Должен. Если откажусь, она скажет отцу, что я готовлю бунт.

— А ты готовишь?

Вон усмехнулся.

— Пока нет. Но мысль приходит в голову всё чаще.

Я повернулась к нему. За семь лет я привыкла к его присутствию — к тому, что он всегда рядом, всегда готов выслушать, всегда поддерживает. Но привычка не убила странное тепло в груди, которое появлялось, когда он смотрел на меня. И сейчас, когда мы стояли на башне, глядя, как солнце уходит за горизонт, я чувствовала, что это тепло превращается в пожар.

— Когда вернёшься? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Через месяц. — Он взял меня за руку. — И тогда я попрошу отца назначить дату нашей свадьбы. Тебе уже пятнадцать. Ещё год — и мы поженимся.

— Если императрица Ким не придумает, как тебя остановить.

— Пусть попробует.

Его пальцы сжали мои, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Я ненавидела эту слабость — и одновременно любила её. Потому что она напоминала мне, что я жива. Что я не просто машина для убийств, не просто оружие в руках судьбы. А женщина. Девушка, которая может краснеть от прикосновения любимого.

— Вон, — сказала я тихо. — Я боюсь.

— Чего?

— Того, что столица изменит тебя. Что ты вернёшься другим.

Он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня, Со Ён. — Его голос был твёрдым, но в глазах стояла такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Я тот же мальчишка, который влюбился в тебя, когда ты уложила Канa на лопатки. Я тот же, кто целовал тебя на крыше склада под луной. И никакая столица, никакая императрица Ким не изменят этого.

— Обещаешь?

— Клянусь жизнью.

Он поцеловал меня — медленно, нежно, как в первый раз. Но теперь я знала, что отвечать. Я обвила руками его шею, прижалась всем телом, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Ветер трепал наши волосы, где-то внизу кричали солдаты, лошади ржали в конюшне. А для нас не существовало ничего — только этот момент, только этот поцелуй, только это обещание, высеченное на губах.

***

Три дня до его отъезда стали для меня пыткой и блаженством одновременно.

Я знала, что не могу остаться здесь. Не могу ждать сложа руки, пока императрица Ким сделает свой ход. Я должна быть рядом с Воном. Должна защищать его. Должна плести свои сети в столице, собирать информацию, готовить почву для мести.

Но я не могла сказать ему правду. Если бы он знал, что я собираюсь ехать с ним — переодетая, рискуя жизнью, — он бы запретил. Или, что ещё хуже, согласился бы, но тогда его совесть мучила бы его каждую минуту.

Поэтому я молчала.

Я улыбалась, когда он говорил о нашем будущем. Я кивала, когда он рассказывал о своих планах. Я смеялась над его шутками, хотя внутри всё сжималось от мысли, что это наш последний вечер.

— Что с тобой? — спросил он на второй день. — Ты какая-то… не такая.

— Просто устала, — солгала я. — Тренировки были тяжёлыми.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Только обнял крепче, и я почувствовала, как его губы касаются моего виска.

— Я скоро вернусь, — прошептал он. — Обещаю.

— Я буду ждать, — ответила я, и это было правдой. Но я не сказала, что буду ждать его в столице, а не здесь.

***

Последняя ночь перед отъездом.

Мы сидели на крыше склада — нашем месте. Луна висела низко, огромная и жёлтая, как глаз дракона. Звёзды мерцали, будто подмигивая нам. Внизу спала крепость, и только ночные сторожа перекликались на стенах.

— Помнишь, как мы впервые сюда забрались? — спросил Вон.

— Ты чуть не сломал ногу, — усмехнулась я. — Доски были скользкими после дождя.

— А ты спрыгнула как кошка. Я тогда подумал: «Эта девчонка — не человек».

— А кто?

— Богиня, — сказал он, глядя на меня. — Моя богиня.

Я почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Хорошо, что было темно.

— Ты говоришь глупости, — сказала я, отворачиваясь.

— Я говорю правду. — Он взял меня за подбородок, повернул к себе. — Со Ён, я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось в столице, что бы ни сделала императрица Ким, я всегда буду возвращаться к тебе. Ты — мой дом.

— А если меня не будет здесь? — вырвалось у меня.

Он нахмурился.

— Что значит «не будет»?

— Ничего, — быстро сказала я. — Просто… война, болезни, несчастные случаи. Никто не знает, что будет завтра.

— Не говори так, — его голос стал жёстким. — Ты не умрёшь. Я не позволю.

— Ты не бог, Вон.

— А ты — богиня, — повторил он. — Богини не умирают.

Я не ответила. Потому что знала: богини умирают. Я уже умирала однажды. И если понадобится, умру снова — только бы он был жив.

Вон достал из-за пазухи маленький свёрток.

— Это тебе, — сказал он, протягивая мне.

Я развернула. Внутри оказалась заколка для волос — серебряная, с маленьким голубым камнем в форме цветка. Нефрит? Или что-то другое? Она переливалась в лунном свете, как звёздная пыль.

— Что это? — прошептала я.

— Память, — сказал он. — Моя мать носила эту заколку, когда была молодой. После её смерти отец отдал её мне. Я храню её уже четырнадцать лет. И теперь я хочу, чтобы она была у тебя.

— Вон, это слишком… — начала я, но он перебил.

— Ничего нет слишком для тебя, Со Ён. Ты — моя жизнь. Моя надежда. Моя будущая императрица.

Он взял заколку и сам вплел её в мои волосы. Я чувствовала его пальцы — осторожные, почти благоговейные, будто он касался не волос, а святыни.

— Когда ты носишь её, — сказал он, — думай обо мне. Где бы я ни был, я буду с тобой.

— Я всегда думаю о тебе, — ответила я. — Каждую секунду.

Он поцеловал меня. Долго, страстно, так, что у меня закружилась голова. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, слыша стук его сердца. Я хотела запомнить этот момент навсегда — его запах (сандал, кожа, железо), его руки (сильные, но нежные), его глаза (в которых горели звёзды).

— Я люблю тебя, Со Ён, — прошептал он мне в губы. — Больше жизни.

— Я люблю тебя, Вон, — ответила я. — Сильнее смерти.

Мы сидели на крыше до рассвета, обнявшись, глядя, как луна медленно ползёт к горизонту, а на смену ей приходит бледная полоска зари.

Я знала, что это наш последний вечер. Не потому, что мы расстаёмся навсегда — а потому, что завтра я уеду вслед за ним, и наша жизнь изменится навсегда.

Но я не сказала ему. Не могла.

Вместо этого я просто сидела и запоминала.

***

Утром я стояла на стене крепости и смотрела, как Вон садится на коня.

Он был красив — в тёмно-синем ханбоке, с мечом на поясе, с гордой осанкой. Настоящий принц. Настоящий воин. Настоящий мужчина, которого я любила всем сердцем, всей душой, всей своей прошлой и настоящей жизнью.

— Я вернусь, — крикнул он, глядя на меня снизу вверх. — Жди меня.

— Буду ждать, — ответила я, и мой голос не дрогнул. Только руки, спрятанные в рукавах, сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я видела только для себя. Развернул коня и поехал.

Я смотрела, как он удаляется, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не превращается в точку на горизонте.

А потом я спустилась со стены, зашла в свою комнату, закрыла дверь — и заплакала.

Не тихо, как учили воины. А громко, навзрыд, как ребёнок, которого бросили одного в тёмном лесу.

Я плакала о том, что мы расстаёмся. О том, что я следую за ним тайно, рискуя всем. О том, что, возможно, это наша последняя встреча — и он даже не знает об этом.

Я плакала о своей прошлой жизни, где я тоже теряла тех, кого любила. О Марии, которая умерла в больнице, так и не узнав, что такое настоящая любовь. О моём первом отце, который остался там, в мире железных птиц, и, наверное, до сих пор приходит на мою могилу.

Я плакала о том, что мир жесток, а судьба — жестока, и что даже самая сильная любовь не может защитить от потерь.

А потом я вытерла слёзы, встала и начала собираться в дорогу.

***

Через час я уже скакала на коне по южной дороге.

Не на север, за Воном — а на юг, чтобы сделать крюк, сбить со следа шпионов императрицы Ким. У меня был план: обогнуть столицу с запада, пересечь границу там, где её никто не охраняет, и войти в город через три дня после Вона.

У меня было золото отца, спрятанное в поясе. У меня был меч, который он подарил мне на десятый день рождения. У меня был перстень с тигром на пальце — память о нём, о его любви, о его жертве.

У меня была заколка Вона в волосах — холодный камень, который грел меня изнутри.

У меня была цель.

И у меня была надежда.

Я скакала весь день и всю ночь, меняя лошадей на почтовых станциях. Я не останавливалась, чтобы поесть — жевала хлеб прямо в седле. Я не спала — дремала урывками, прислонившись к шее коня.

Я думала о Воне. О его глазах. О его поцелуях. О его словах: «Ты — мой дом».

«А ты — мой, — думала я. — И я никому не отдам тебя. Ни императрице Ким, ни судьбе, ни самой смерти».

***

На второй день я поняла, что за мной следят.

Сначала я подумала, что мне показалось — слишком устала, слишком долго в седле. Но инстинкты, отточенные годами тренировок, редко ошибались.

Я съехала с главной дороги, углубилась в лес, остановилась у ручья. Спешилась, притворилась, что пою коня.

— Выходите, — сказала я в пустоту. — Я знаю, что вы здесь.

Из-за деревьев вышли трое. В чёрных одеждах, с кинжалами на поясе. Лица скрыты тряпками, только глаза — холодные, безжалостные.

— Императрица Ким послала? — спросила я.

— Не твоё дело, девка, — ответил один. — Нам приказали доставить тебя живой или мёртвой. Выбирай.

Я усмехнулась.

— Вы трое против одной девушки. И вам нужны кинжалы?

— Ты слишком дерзкая для трупа.

Они бросились на меня одновременно.

Я не стала доставать меч — не хотела пачкать клинок. Вместо этого я использовала тхэквондо.

Первый получил удар ногой в солнечное сплетение и согнулся пополам. Второй — локтем в лицо, когда попытался схватить меня сзади. Третий замер, увидев, как двое его товарищей валяются на земле.

— Передай императрице, — сказала я, наступая на него, — что Ли Со Ён не так проста, как она думает. И что если она ещё раз пошлёт убийц, я приду за ней лично.

Третий побежал.

Я связала двоих оставшихся, допросила — они подтвердили: императрица Ким знала, что я жива, и хотела убрать меня, чтобы Вон не женился на мне.

Я отпустила их — пусть расскажут своей госпоже, что их ждёт.

А потом продолжила путь.

***

На третий день я достигла столицы.

Она была огромной — в десять раз больше нашего поместья. Высокие стены, резные ворота, толпы людей на улицах. Торговцы, нищие, солдаты, монахи, чиновники в пёстрых ханбоках.

Я переоделась в мужскую одежду, спрятала волосы под шапку, вымазала лицо грязью. Никто не узнал бы во мне дочь генерала.

Я нашла постоялый двор, где остановился Вон, и сняла комнату рядом. Через щель в стене я видела его — он сидел у окна, смотрел на луну и, наверное, думал обо мне.

Я хотела войти. Сказать: «Я здесь, я с тобой, мы вместе».

Но не могла.

Если бы он узнал, что я последовала за ним тайно, он бы разозлился. Или, что ещё хуже, отправил бы меня обратно. А я не могла вернуться. Не сейчас.

Поэтому я просто стояла за стеной, смотрела на его силуэт и шептала:

— Я здесь, Вон. Я рядом. Я никогда тебя не оставлю.

Он, конечно, не слышал.

Но мне стало легче.

***

На четвёртый день я пошла во дворец.

Не как Ли Со Ён — как простой проситель, который хочет устроиться на работу. Я знала, что императрица Ким ищет новых слуг — после того, как несколько её шпионов были раскрыты и казнены.

Я прошла собеседование, назвалась «Ен» — так же, как в банде, которой ещё не существовало. Сказала, что я сирота, что умею читать и писать, что могу быть полезна.

Меня взяли.

Так началась моя жизнь во дворце.

Я работала на кухне, мыла полы, прислуживала за столом. Я слушала, запоминала, анализировала. Каждое слово, каждый шёпот, каждый взгляд.

Я узнала, что императрица Ким планирует отравить императора в ближайшие месяцы. Что она уже подкупила половину министров. Что её шпионы везде.

Я узнала, что Вон в опасности. Что она хочет обвинить его в заговоре и казнить, как только император умрёт.

Я должна была предупредить его.

Но как? Если я раскрою себя, меня убьют. Если я напишу письмо — его перехватят.

Оставалось только одно: ждать. И готовиться.

***

В ту ночь я снова стояла за стеной его комнаты.

Он не спал — ходил из угла в угол, сжимая кулаки. Я знала, что он думает обо мне. Что он беспокоится. Что он хочет вернуться.

— Я здесь, — прошептала я. — Я рядом.

И вдруг дверь открылась.

Вон стоял на пороге, смотрел прямо на меня.

— Я знал, — сказал он. — Знал, что ты последуешь за мной.

Я замерла.

— Как…

— Я видел тень на стене вчера вечером. Твою тень. — Он усмехнулся. — Ты думаешь, я не узнаю, как ты двигаешься?

— Вон, я…

— Не надо извиняться. — Он взял меня за руку, втащил в комнату, закрыл дверь. — Я зол. Очень зол. Но я также… — Он запнулся. — Я также рад. Потому что без тебя я теряю себя.

— Прости, — прошептала я. — Я не могла остаться.

— Знаю. — Он обнял меня. — Знаю, глупая.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся так же быстро, как моё.

— Вон, — сказала я. — Императрица Ким планирует убить императора. И тебя.

— Я знаю, — ответил он. — Мои шпионы донесли.

— Тогда что ты будешь делать?

— То, что должен. — Он отстранился, посмотрел мне в глаза. — Бороться. А ты — будешь рядом?

— Всегда.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе была не только любовь, но и страх. И надежда. И обещание, что мы выживем — или умрём вместе.

— Со Ён, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Если завтра мы умрём… я хочу, чтобы ты знала: эта жизнь была лучшей в моей жизни. Потому что в ней была ты.

— Не говори так, — я коснулась пальцами его губ. — Мы не умрём. Мы будем жить. Мы станем императором и императрицей. И наши дети будут править этой страной.

— Ты всегда была смелее меня, — усмехнулся он.

— Нет. Просто я уже умирала однажды. И знаю, что смерть — не самое страшное.

— А что самое страшное?

— Потерять тех, кого любишь, — ответила я. — Поэтому я не позволю этому случиться. Никогда.

Мы стояли, обнявшись, глядя в окно на луну, и я знала: что бы ни случилось завтра, мы выстоим.

Потому что мы — железная птица и драконий трон.

Потому что мы — Вон и Со Ён.

Потому что наша любовь сильнее интриг, сильнее смерти, сильнее самой судьбы.

***

На следующий день я проснулась в его объятиях.

Солнце только вставало, окрашивая комнату в розовый и золотой. Вон спал — его лицо было спокойным, почти детским, без той маски жёсткости, которую он носил при дворе.

Я смотрела на него и думала: «Как я могла жить без него? Как я могла думать, что любовь — это слабость?»

Любовь — это сила.

Любовь — это то, ради чего стоит сражаться.

Любовь — это то, ради чего стоит жить.

Я поцеловала его в лоб, осторожно, чтобы не разбудить.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — И никогда не отпущу.

Он улыбнулся во сне, будто услышал.

И я знала: всё будет хорошо.

Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.

Мы победим.

ЧАСТЬ 2. КРОВАВАЯ ВЕСНА

Глава 2.1. Тень императора

Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов.

Я считала каждый миг, проведённый при дворе под чужим именем. Каждое утро, когда натягивала мужскую одежду на своё тело, каждое мгновение, когда смотрела в зеркало и не узнавала себя.

Ен. Сирота. Оруженосец наследного принца Вона.

Никто не должен был узнать правду. Никто.

Я научилась ходить широко, размашисто — как мужчина, привыкший к мечу на поясе. Я научилась говорить грубо, с хрипотцой, вставляя солдатские словечки. Я научилась смеяться громко и плевать на пол, не морщась.

Моё лицо было вымазано грязью и сажей — чтобы скрыть гладкую кожу, которую не тронули ни ветер, ни война. Мои волосы были коротко острижены и спрятаны под шапкой. Моя грудь — стянута тугими повязками, которые оставляли синяки на рёбрах.

Но глаза… глаза оставались моими. И Вон смотрел в них каждую ночь, когда мы оставались одни.

— Ты убиваешь меня, — сказал он однажды, касаясь пальцами моего подбородка. — Каждый день я смотрю на тебя и не могу прикоснуться. Каждый вечер я закрываю дверь и хочу закричать от того, что ты рядом, но не моя.

— Я твоя, — ответила я. — Всегда. Но сейчас мы играем в игру, где ставка — наши жизни.

— Я устал играть.

— Тогда умри. — Я сказала это жёстко, но в глазах стояли слёзы. — Если ты сдашься, императрица Ким убьёт нас обоих. Ты этого хочешь?

Он молчал. Потом обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы.

— Нет, — прошептал он. — Я хочу жить. С тобой.

— Тогда терпи. Как терплю я.

Мы стояли так долго — в тишине, в темноте, в страхе. За окном шумел дождь, где-то в коридоре разговаривали стражи.

Это была наша жизнь. И мы не могли выбирать.

***

Дворец жил своей жизнью, независимо от наших желаний.

Каждое утро я сопровождала Вона на утренние аудиенции. Мы шли по длинным коридорам, мимо настенных росписей, изображающих подвиги древних королей, мимо статуй бодхисатв, мимо евнухов, которые кланялись, но в глазах которых читалась ненависть.

Императорский зал был огромным — сотни колонн, расписанных золотом и лазуритом, трон из чёрного дерева, инкрустированный драгоценными камнями. Император сидел на нём — старый, больной, с жёлтым лицом и мутными глазами. Рядом с ним — императрица Ким.

Она была красива. Этого нельзя было отрицать. Высокая, стройная, с кожей, похожей на фарфор, и чёрными волосами, которые струились по плечам. Но её глаза… в них жила смерть.

Я стояла за спиной Вона, сжимая рукоять меча, и смотрела на неё.

Она знала. Я чувствовала. Её взгляд иногда скользил по мне, задерживался на долю секунды, и в нём было что-то — не узнавание, нет. А интерес. Как у кошки, которая нашла мышь и решает, когда ударить.

— Ен, — тихо сказал Вон, не поворачивая головы. — Не смотри на неё так.

— Как?

— Как на врага. Ты выдаёшь себя.

Я опустила глаза.

— Прости.

— Не извиняйся. Просто будь осторожна.

Я кивнула.

Аудиенция шла своим чередом. Министры докладывали о налогах, генералы — о состоянии армии, послы — о торговых соглашениях. Император кивал, иногда вставлял замечания, но было видно, что он не слушает. Всем заправляла императрица Ким.

— Ваше величество, — сказала она, когда один из министров закончил доклад. — Северная граница требует внимания. Империя Цинь стягивает войска.

Император встрепенулся.

— Что? Опять?

— Да, государь. Я рекомендую отправить на север генерала Ли Му.

Моё сердце пропустило удар.

— Ли Му? — переспросил император. — Он же старый.

— Но опытный, — улыбнулась императрица Ким. — К тому же он давно не был на войне. Пора напомнить ему, что такое долг.

Вон напрягся. Я чувствовала, как его спина стала прямой, как струна.

— Отец, — сказал он. — Генерал Ли Му нужен в столице. Он — командующий гарнизоном.

— Гарнизоном может командовать кто угодно, — отрезала императрица. — А на севере нужен настоящий воин. Или вы сомневаетесь в способностях генерала, ваше высочество?

— Я сомневаюсь в ваших мотивах, — ответил Вон.

В зале повисла тишина.

Императрица Ким не изменилась в лице. Она продолжала улыбаться — той же ледяной улыбкой.

— Ваше высочество, — сказала она. — Вы обвиняете меня в том, что я забочусь о безопасности страны?

— Я обвиняю вас в том, что вы используете безопасность страны для своих целей.

— Довольно! — закричал император. — Вон, прекрати! Императрица права. Генерал Ли Му поедет на север. Вопрос закрыт.

Вон хотел возразить, но я коснулась его плеча.

— Не надо, — прошептала я. — Не сейчас.

Он замолчал. Но его кулаки сжимались под рукавами.

***

После аудиенции мы вернулись в покои Вона.

— Это ловушка, — сказал я, закрывая дверь. — Она хочет убить моего отца.

— Я знаю, — ответил Вон, падая на стул. — Но я ничего не могу сделать. Отец не слушает меня.

— Тогда я поеду на север.

— Что?

— Я поеду на север, — повторила я. — Предупрежу отца. Помогу ему.

— Нет. — Вон вскочил. — Нет, Со Ён. Ты не поедешь.

— Вон…

— Я сказал нет! — Его голос сорвался. — Ты не понимаешь, что там происходит. Война, Со Ён. Настоящая война. С кровью, смертью, грязью. Ты не…

— Я воин, — перебила я. — Я умею сражаться. Я умею убивать. Я не боюсь войны.

— А я боюсь! — Он схватил меня за плечи. — Я боюсь потерять тебя. Ты — моё всё. Если ты умрёшь, я…

— Не умру.

— Откуда ты знаешь?

Я посмотрела ему в глаза.

— Я уже умирала один раз, Вон. И я не собираюсь делать это снова.

Он замер. Его руки дрожали.

— Ты говоришь о… том мире?

— Да. — Я коснулась его щеки. — Я умерла там. В больнице. Одна. И я помню каждую секунду. Поверь мне, я знаю цену жизни. И я не разменяю её понапрасну.

Он закрыл глаза.

— Ты упрямая.

— Я знаю.

— Я не могу тебя остановить?

— Нет.

— Тогда… — Он вздохнул, прижался лбом к моему лбу. — Тогда возвращайся. Живой.

— Обещаю.

Мы стояли так долго — минуту, две, пять. Я чувствовала его дыхание, его страх, его любовь. И свою.

— Когда ты уезжаешь? — спросил он.

— Сегодня ночью. Я уже договорилась о лошади.

— Так быстро?

— Каждый день промедления — это риск.

Он кивнул.

— Я провожу тебя.

— Нет. Императрица Ким следит за тобой. Если она узнает, что я уехал… она поймёт, кто я.

— Тогда я не провожу. — Его голос дрогнул. — Но я буду ждать. Каждый день. Каждый час.

— Я знаю.

Я поцеловала его — в последний раз перед разлукой. Долго, нежно, отчаянно.

А потом ушла.

***

В коридоре меня ждал Хан Сок.