Бесплатный фрагмент - Жагош и мерифезер

Баллада о золотой крови

В те времена, когда природа правила землей, И океан вздымал свой вал могучий и седой, На острове далеком, скрытом в синеве глубин, Родился у владыки Залуса наследник — сын. В империи Пактурар шум и праздничный наряд, Огни костров священных в темном небесах горят. И сам Сивирон Залус вышел к верному народу, Чтоб возвестить триумф и продолжателя для роду. «Внемлите, слуги! — царь изрек, ладони ввысь взметнув. — Моя жена Абист родила сына в этот утренний прилив!
Но рок суров: когда тринадцать зим растают в срок, Взойдет мой сын на испытанья кровного порог. Он будет биться за престол, за скипетр и за власть
С сестрой своей, чье имя — Кариофа. Им судил удел совпасть». И бросил взор владыка на девчонку в стороне, Что в платьях цвета неба созерцала высь в тишине. |
Наследник Каменуш | Царевна Кариофа |
| — - | — - |
| Рос в неге, окруженный лаской слуг, | Сжимала лук, не зная сна и нег, |
| В покоях царских, не встречая вьюг. | И по степям вела свой быстрый бег. |
| Считал, что трон — его законный щит, | Копье метала точно, без промах, |
| Пока сестра ковала свой гранит. | И побеждала свой девичий страх. |
Учила языки племен, читала свитки мудрецов, И превзошла умом и силой сверстников, отцов. К своим годам — к цветущим восемнадцати весне — Ей равных не было ни в знаньях, ни на скакуне. Н
астал тот день. Великий час. Экзамен для двоих. Целители и знахари сошлись в покоях их. Они должны с усердием тела детей досмотреть, Чтоб вынести вердикт: готовы ль за корону умереть?
Когда ж пред ними Кариофа сбросила покров — Застыли лекари, лишившись всяких слов. На смуглой коже, где прохлада тени залегла, Горели золотом таинственные, яркие пятна-кружева. «Что это? Проклятие? Иль метка темных сил?» — Старейший знахарь в ужасе у раджи вопросил. Но царь и царедворцы лишь сокрыли свой испуг: «То дар богов! Награда за величие заслуг!»

Но помнила лишь Кариофа, как тот дар расцвел, Когда прибой на берег волны пенистые вел. Они играли с Каменушом у соленых вод, Бросали камни в набегающий водоворот. Брат, рассвирепев в забаве, камень в сторону сестры метнул, И яростный порыв вражды меж ними вдруг блеснул. Схватились дети золотой крови в безумном бою, Забыв про юность, кротость и родню свою. И вдруг — истошный крик! Каменуш взвыл от дикой боли, Брызги багровой крови запеклись на прибрежной соли. Отпрянула девица, страх сковал ее черты, Взглянула на ладони — в них багрянец пустоты. Под слоем крови брата, что текла из свежей раны, Светилась кожа девы, нарушая все обманы. Горели пальцы чистым, ослепительным огнем, Металлом благородным, что отлито ясным днем.

Примчалась стража на безумный, страшный крик, Увела царевича, чья спесь угасла в миг. А Кариофа, пряча руки от досмотра слуг, В соленую пучину опустила пальцев круг. Волна омыла кровь, ушел багровый след, Остался под водой лишь слабый золотой отсвет. Когда ж на сушу вывела ладони дева вновь — Вернулся смуглый цвет, смирилась золотая кровь. Она пошла назад. Но солнца луч, упавший косо, Заставил вздрогнуть от внезапного вопроса. Среди простых камней, где кровь брата запеклась, Какая-то чудная вещь, искрясь, нашла свою ипостась. Она подняла артефакт, тяжелый и блестящий…
И ледяной покров объял ее, мертвящий: В руках ее лежало, обращенное во злато, Оторванное напрочь, неживое ухо брата.

Пролог

Лес был стар, как сам мир. Его корни уходили глубоко в землю, сплетаясь в замысловатые узоры, а кроны деревьев, казалось, тянулись к самым небесам, закрывая собой солнце и создавая внизу вечный полумрак. В воздухе пахло сыростью, хвоей и прелыми листьями. Тишину нарушал лишь шелест листвы, пение птиц и шум далёкого ручья. В самом сердце леса, на поляне, окружённой столетними деревьями, стоял огромный дуб. Его ствол был настолько широк, что трое взрослых мужчин, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его. Мощные ветви дуба раскинулись во все стороны, образуя зелёный шатёр, под которым царила прохлада и покой. У подножия дуба, на старом шерстяном одеяле, сидели отец и его маленькая дочь Мерифезер. На одеяле были разложены нехитрые припасы для пикника: хлеб, сыр, яблоки и термос с чаем. Отец, мужчина лет сорока, с усталым, но добрым лицом, нежно смотрел на дочь. Его тёмные волосы были тронуты сединой, а на лбу залегли глубокие морщины. Он был одет в поношенную фланелевую рубашку и джинсы. Мерифезер, девочка лет семи, была сущим ангелом. У неё были длинные золотистые волосы, заплетённые в две косички, и большие голубые глаза, в которых светилась невинность и любопытство. На ней было синее платьице и белые колготки. Мерифезер жевала яблоко, задумчиво глядя на отца. 
— Папа, а почему мама ушла? — вдруг спросила она. Отец замер, его лицо омрачилось. Он тяжело вздохнул и обнял дочь. 
— Мама не ушла, Мерифезер, — тихо сказал он. — Она умерла. 
— Умерла? А что это значит? 
— Это значит, что её больше нет с нами. Она больше не придёт, не обнимет нас, не поцелует перед сном. 
— Но почему? Я хочу, чтобы она вернулась! — в голосе девочки послышались слёзы. 
— Я тоже хочу, милая. Больше всего на свете. Но смерть — это часть жизни. Все мы рано или поздно умираем. 
— А когда я умру? 
— Не скоро, Мерифезер. Очень не скоро. Ты ещё проживёшь долгую и счастливую жизнь. 
— А мама… она там, на небесах? 
— Да, я думаю, что да. 
— И она видит нас? 
— Конечно, видит. Она всегда наблюдает за нами и заботится о нас. Мерифезер на мгновение задумалась, а потом снова спросила: 
— А если я залезу на этот дуб, я смогу её увидеть?
Отец улыбнулся. 
— Нет, милая. Это так не работает. Но если ты залезёшь на дуб, ты сможешь увидеть весь лес, и это будет очень красиво. Мерифезер просияла. 
— Я хочу залезть! Можно, папа? Пожалуйста!
Отец посмотрел на дочь, и его сердце наполнилось любовью. Он не мог ей отказать. 
— Ладно, только будь осторожна. Не залезай слишком высоко. Мерифезер спрыгнула с одеяла и подбежала к дубу. Она была ловкой и сильной для своего возраста. Она быстро карабкалась вверх, цепляясь за выступы коры и толстые ветки. Отец наблюдал за ней снизу, его сердце замирало каждый раз, когда она делала неосторожное движение. 
— Мерифезер, остановись! — крикнул он, когда она поднялась уже достаточно высоко. — Это слишком опасно!
Но девочка не слышала его. Она была увлечена игрой и хотела подняться как можно выше. И вдруг случилось непоправимое. Мерифезер поскользнулась на мокрой ветке и сорвалась вниз. Отец вскрикнул и бросился к дубу. Он видел, как его дочь падает, переворачиваясь в воздухе. Он слышал хруст её костей, когда она ударилась о землю. Он подбежал к ней и упал на колени. Мерифезер лежала неподвижно, её глаза были закрыты. Её голова была неестественно повернута. Отец осторожно поднял её на руки. Она была мертва. Её шея была сломана. Отец закричал. Его крик, полный боли и отчаяния, разнёсся по всему лесу. Он плакал, целовал лицо дочери, умолял её очнуться. Но Мерифезер не отвечала. Она была мертва. И вдруг лес ожил. Деревья заскрежетали, листья зашелестели, трава пригнулась к земле. Поднялся сильный ветер, который закружил в воздухе палую листву и пыль. Из лесной чащи появилось существо. Оно было огромным, покрытым шерстью и мхом. У него были длинные когти и клыки, а глаза светились зловещим зелёным огнём. Это был Жагош, хранитель леса. Жагош подошёл к отцу и Мерифезер. Он посмотрел на мёртвую девочку, и в его глазах промель

кнула жалость. 
— Ты убил её, — сказал Жагош глубоким, рокочущим голосом. 
— Я не хотел! — закричал отец. — Это был несчастный случай! 
— Несчастный случай или нет, но она мертва. И теперь её душа принадлежит лесу. Отец упал перед Жагошем на колени. 
— Пожалуйста! — умолял он. — Верни её мне! Я сделаю всё, что угодно!
Жагош задумался. 
— Есть один способ, — сказал он. — Я могу вернуть к жизни твою дочь. Но взамен ты должен выполнить моё условие. 
— Какое условие? Я на всё согласен! 
— Ты должен найти ведьму, которая способна оживлять неживое, и привести её в лес. Отец вздрогнул. Он слышал легенды о ведьмах, которые могут воскрешать мёртвых. Но они были опасными и коварными существами. 
— И где мне найти такую ведьму? 
— Это не моё дело, — сказал Жагош. — Ты сам должен найти её. Но помни: если ты не приведёшь ведьму в лес в течение трёх дней, твоя дочь останется мёртвой навсегда. Отец посмотрел на мёртвую Мерифезер, и его сердце наполнилось решимостью. Он сделает всё, чтобы вернуть её к жизни. Даже если для этого ему придётся найти и привести в лес самую опасную ведьму.

1

Железо и тлен

Граф Эвдемон Элиот Моргроб не любил слово «невозможно». Он любил хруст свежих банкнот, свист паровых поршней и безупречную геометрию чертежей. Когда его лакированный экипаж, утопая по ступицы в жирной грязи, наконец дополз до глухого поселка Тапхорс, граф лишь брезгливо прикрыл нос надушенным платком. 
— Какая глушь, — процедил он, глядя на покосившиеся избы. — Но земля здесь идеальна для прокладки новой ветки железной дороги. Прямо на пути технического прогресса стоял холм. На его вершине, подобно гнилым зубам древнего чудовища, торчали покосившиеся надгробия старинного кладбища.

Вечером в местном трактире собрались старейшины. Их лица, обветренные и темные, казались высеченными из того же серого камня, что и могильные плиты. — Вы не можете тронуть холм, ваша милость, — тихо сказал старый мельник, чей прапрадед покоился на самой вершине. — Это не просто земля. Это упокоение наших предков. Тронешь холм — потревожишь Белую Тень. Граф Эвдемон снисходительно усмехнулся, баюкая в ладони бокал привозного бренди.> «Прогресс требует жертв, любезные. Если ваши предки лежат на пути цивилизации, им придется подвинуться. Мертвым все равно, а живые получат компенсацию. Или не получат ничего». На следующее утро к подножию холма подогнали тяжелую технику: паровые экскаваторы, грохочущие цепями, и бригаду наемных рабочих, которым было плевать на местные суеверия. Алчность чужака столкнулась с глухим, безнадежным отчаянием местных жителей. Они стояли живым щитом, но наемники быстро оттеснили их прикладами ружей. Первый удар стального ковша врезался в склон холма.

2

Нарыв вскрывается

Земля Тапхорса отзывалась на каждый удар парового молота странным, утробным гулом. К полудню рабочие докопались до старинных склепов. Воздух зашатался от удушливой, неестественной вони — пахло не просто тленом, а озоном, застоявшейся болотной водой и чем-то невыразимо древним. 
— Хозяин! Гляньте-ка! — крикнул десятник. Эвдемон подошел к краю разрытого котлована. Вместо обычной гробовой земли ковш наткнулся на странную кладку из черного, маслянисто блестящего камня.

На нем не было ни крестов, ни имен — только спиральные узоры, от взгляда на которые начинала подташнивать. В этот момент глухая ярость селян, веками копившаяся в этой глуши, и алчная, ненасытная воля графа срезонировали, словно два удара в один колокол. Черный камень треснул. Земля под ногами заходила ходуном. С вершины холма с диким скрежетом покатились вековые надгробия. Сквозь образовавшуюся трещину вырвался вздох — глубокий, леденящий душу звук, от которого у экскаваторов разом погасли топки. 
— Что встали? Продолжайте! — крикнул граф, но его голос сорвался на фальцет. Из черного разлома хлынула тьма. Это была не просто тень, а густая, осязаемая субстанция, похожая на деготь. Она поползла по склону, впитываясь в обувь рабочих. И там, где она касалась живой плоти, люди падали на колени, заходясь в беззвучном крике.

3

Когда стираются грани

К вечеру Тапхорс оказался отрезан от внешнего мира. Густой, мертвенно-белый туман выполз из недр холма и плотным кольцом окружил поселок. Попытки уехать на лошадях заканчивались одинаково: животные в ужасе неслись назад, к подножию проклятого холма, будто упираясь в невидимую стену. Граф забаррикадировался в лучшей комнате местной гостиницы, выставив у дверей вооруженную охрану. Он судорожно пересчитывал бумаги, пытаясь убедить себя, что все под контролем. В полночь началось то, чему не было места в его рациональном мире: * **Замолкли птицы и скот.** В поселке воцарилась звенящая, абсолютная тишина. * **Почва стала мягкой.** Земля под ногами хлюпала и вздыхалась, будто Тапхорс теперь стоял на спине огромного спящего гада. * **Тени начали жить своей жизнью.** Отражения в стеклах не повторяли движений людей, а пристально наблюдали за ними. А затем мертвецы пришли за своим. Они не были скелетами из дешевых сказок. Из тумана выходили фигуры, покрытые слоем сырой земли и обрывками саванов.

Среди них были те, кто умер столетия назад, и те, кого закопали лишь в прошлом месяце. Лица их были бледны, а глаза горели тусклым фосфорическим светом. Местные жители, объятые ужасом, падали на колени перед своими восставшими предками. Но мертвые не знали пощады. Древняя магия холма, разбуженная людской скверной, требовала уравнять всех. Живые становились бледными, их движения замедлялись, а кожа покрывалась трупными пятнами. Грань между бытием и небытием истончилась до предела.

4

Ловушка захлопнулась

Дверь в комнату графа разлетелась в щепки. Его личная охрана даже не успела выстрелить — они просто осели на пол, обратившись в иссохшие мумии за считанные секунды. В проеме стояла фигура. Граф Эвдемон с ужасом узнал в ней того самого мельника, который еще утром пытался остановить раскопки. Мельник был мертв — его грудь была пробита прикладом наемника, но он двигался. За его спиной колыхалась огромная, многоликая тень, сотканная из сотен пробужденных душ. 
— Вы… вы не можете… У меня права на эту землю! — закричал граф, вжимаясь в угол и выставляя перед собой револьвер. 
— Земля не принадлежит никому, чужак, — раздался в его голове хор тысяч голосов. — Но теперь ты принадлежишь ей. Граф выстрелил раз, другой, третий. Пули со свистом проходили сквозь плоть мертвеца, оставляя лишь фонтанчики черной гнили вместо крови. Мельник сделал шаг вперед и коснулся холодной, как лед, ладонью лица Эвдемона.

Боль графа Эвдемона не была физической — она ощущалась так, словно сама его душа покрывалась инеем. Кожа на его лице начала стремительно портиться, сереть, стягиваясь на скулах. Мельник отступил, оставив на щеке аристократа черный, выжженный след, похожий на клеймо. Тень за спиной мертвеца глухо зарычала, и граф, лишившись чувств, рухнул на дощатый пол своего кабинета. Проклятие кургана не убило его окончательно, но сделало пленником пограничного состояния. С тех пор граф Эвдемон получил прозвище **Моргроб** — полумертвец, чье сердце билось раз в минуту, а в жилах вместо крови текла густая, темная стужа. Его некогда роскошное поместье превратилось в склеп, окруженный непреодолимой стеной Вечного Тумана, который медленно пожирал окрестные земли.

5

Пришествие Кариофы

Спустя три луны, когда туман окончательно отрезал долину от остального мира, к границам поместья Моргроба вышли те, кого никто не ожидал увидеть. Из белесой мглы, не боясь блуждающих мертвецов, появились люди в одеждах из звериных шкур, украшенных высохшими соцветиями дикого граната. Это было **племя Кариофеи**, веками скрывавшееся в подземных пещерах под холмами. Они поклонялись древней богине Кариофе — владычице увядания и новой жизни. Возглавляла их **Монифа** — верховная жрица племени, чьи руки по локоть были покрыты ритуальными татуировками. В отличие от живых мертвецов, люди племени не теряли рассудка; туман расступался перед ними, признавая в них детей Кариофы. Монифа без стука вошла в полуразрушенный кабинет графа. Моргроб сидел в кресле, окутанный саваном, его глаза светились тем самым тусклым фосфорическим светом, что и у мертвецов на холме.

— Твоя гордыня пробудила гнев земли, Эвдемон, — ее голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Но ты еще можешь вернуть долг. Моргроб хрипло рассмеялся, звук напоминал треск сухих костей: — Я мертв, жрица. Мои земли — кладбище. Что ты можешь мне предложить? 
— Моя богиня, Кариофа, спит, — ответила Монифа, шаг за шагом приближаясь к креслу. — Но когда она проснется, Вечный Туман отступит. Очищающее пламя ее перерождения сожжет скверну холма. Я могу вернуть тебе жизнь. Настоящую, теплую жизнь и твои земли. Но для этого нам нужен сосуд.

6

Сделка во мраке

Монифа положила на стол перед графом ритуальный кинжал, выточенный из кости древнего чудовища, и горсть сухих семян. 
— Нам нужна **Ведьма Топей**, — продолжила жрица. — Только в ее теле, отмеченном первозданной магией крови, богиня Кариофа сможет переродиться. Мое племя знает, где ее искать, но ее логово защищено чарами, которые не пропускают живых. Туда может войти только тот, кто уже принадлежит миру мертвых. Тот, кто носит клеймо кургана. Эвдемон Моргроб посмотрел на свои иссохшие руки. Перспектива вечно гнить в этом кабинете пугала его больше, чем сделка с язычниками. 
— Вы хотите, чтобы я привел её вам? — спросил граф, и в его мертвых глазах впервые за долгое время вспыхнул искривленный азарт. *