«Быть несчастным — это привычка.
Быть счастливым — это тоже привычка.
Выбор за вами».
(Том Хопкинс)
Когда вышел роман «Транс», посыпались отзывы в «Лабиринте», на «Озон», LiveLib, Bookmix. Роман заметили, похвалили, для многих он стал настольной книгой. Да-да, мне писали не раз: «прочла, начала снова». Надо признаться, лучшая характеристика для романа, ибо говорит о многогранности смыслов. С первой главы я понимала, «Транс» не книга для пляжа или скоротать время в дороге; мой роман — для чутких. Для тех, кто в Пути. Им — мое посвящение.
Я рада, что написала «Транс», ибо понимаю, этот роман нужен всем — молодым, старым, больным и здоровым. Он говорит о том, что каждый из нас — Свет. С ним мы приходим, с ним уходим. А Тьма материальна, она — наносная, она нужна, чтобы обозначить границы, ведь жизнь на Земле дуальна. В ней есть верх и низ, любовь и ненависть, зло и добро, радость и грусть.
«Книга станет путеводной звездой для людей ищущих, а особенно для тех, кто только начал осознанную жизнь, поиск своего истинного «Я».
Елена Янге пишет о внутреннем свете, о том, что мы все, по большому счету «другие», о том, что внутренний мир важнее внешнего.
В романе «Транс» много света, мечты и снов.
Это роман — притча. О взрослении, о взлетах и падениях — о жизни. Роман предназначен не только для подростковой аудитории, он понравится и взрослым. Ведь жизнь — это и есть взросление. Как только человек перестает стремиться к непознанному, развиваться и расти, он перестает жить по-настоящему. А «Транс» учит быть счастливым, несмотря ни на что, после книги остается долгое — глубокое ощущение света, который тебя никогда не покинет. Потому что наш мир — прекрасен, и каждый нужен.
Очень порадовало окончание романа, мудрая душа — Андрей, сказки и притчи. Впечатление от прочтения — радужное, тёплое.
Рекомендую родителям читать вместе с детьми, роман, как и «Маленький принц» Экзюпери, способен покорить мыслящих, чувствующих, стремящихся к свету людей, независимо от возраста.
Такие книги сегодня — редкость».
Маргарита Пальшина,
книжный рецензент, писатель,
лауреат премии Золотое Перо Руси
«Это сильно. Это — чисто. Это важно для БЕЗНАДЕЖНЫХ, но не только для них. Это — утешение. Это вещь очень нервная, тонкая, по такой грани — между бытием, сном, болью, любовью — идти всегда очень страшно… но Елена Янге это сумела. И у этой книги будут благодарные читатели… Уверена! Это — Путь!»
Елена Крюкова,
писатель, поэт, искусствовед
Предисловие
Как говорят индейцы, у души не бывает радуги, если в глазах не стояли слёзы. Я плакала много лет и наконец увидела радугу. Её свет озарил тьму, и та двинулась к выходу. Меня заполнила пустота.
— Если к бытию не приставить мотив, жизнь не имеет смысла, — как-то сказал Андрей.
У меня не было ни мотива, ни смысла жизни. Были только страдания. Я походила на дерево, сваленное бурей. Но где-то внутри уже пробивался росток. Он зацепился за корень и потянулся вверх… Дальше — как в сказке Козлова:
«Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда.
Ёжик глядел на Медвежонка тихими глазами и молчал.
— Ну что ты молчишь?
— Я верю, — сказал Ёжик».
И я теперь верю. Прежде всего в то, что безвыходных ситуаций не бывает. Мне помогли трансы. В них я карабкалась на стену, ела кашу из жита, разговаривала с Ангелом. И меня озарил свет. Тот, которого раньше не было. Почему — не знаю. Может, тьма закоптила сознание, может, свет летел по касательной.
— Тело — не главное, — учил Андрей. — Главное — душа. Именно она строит вектор развития. Тебе осталось выбрать занятие, где функция тела минимальна. И всё наладится.
Со временем я нашла такое занятие. А дальше — как в сказке.
Я встала и пошла.
Теперь я могу умыться, сварить кофе, могу выйти на улицу. Сама выйти, без посторонней помощи. Мой мир приобрёл длину, ширину и высоту. Раньше высоты не было. Большую часть дня я лежала на ковре и жалела себя.
«Не человек, а червяк, — думала я. — Движение — через боль, желание — через просьбу».
«Уходи», — говорила я матери.
И мать уходила. Всё дальше и дальше. А потом ушла навсегда.
Знаешь. Я видела во сне, как ты летаешь,
Как бережно ты к небу приникаешь
Метущейся нежною душой. Таешь.
Меня одну на свете оставляешь,
Я видела во сне, как ты летаешь,
Ты издали махнула мне рукой.
«Мама», «мамочка», «мамуля» — так я звала мать только в детстве. Позже — коротко: «мать».
Мама, прости!
Теперь я изменилась. Радуюсь жизни, пытаюсь делать добро, по вечерам гуляю с Аниным сыном. Да-да, Аня родила. Сейчас Алёше восемь месяцев. Удивительный мальчик. Розовощёкий, с голубыми глазами. Его взгляд будто говорит: «И здесь чудо, и там. Оно везде».
Всё верно, в мире много чудес. И сказок много. А в сказках, как в жизни: есть путь, испытания, выбор. Как же без выбора?
— Налево пойдёшь — коня потеряешь,
Направо пойдёшь — жизнь потеряешь,
Прямо пойдёшь — жив будешь, да себя позабудешь.
Последнее, на мой взгляд, самое страшное.
Часть I. Ниточка света
Глава 1. Письма матери
В комнату матери я заглянула спустя месяц после её смерти. Раньше не могла. Все эти дни я лежала на диване и тупо смотрела в окно. Ни мыслей, ни эмоций — одна пустота. Андрей заходил часто. Как правило, он садился на диван, брал меня за руку и что-то говорил. Я видела движение губ Андрея, но слов не понимала. То ли не слышала, то ли не впускала в себя.
Аня была рядом всегда. Она вспоминала мать, пыталась утешить, хвалила Андрея: дескать, хороший мужик, заботится о нас, предлагает переехать на дачу. Анины слова до меня долетали, но я на них не отзывалась. Мне было всё равно. Я чувствовала себя больной, потерянной, никому не нужной.
Через месяц я стала приходить в себя, и в голове появилась мысль: надо заглянуть к матери. Наконец я решилась. Осторожно открыв дверь, замерла на пороге. Широкая кровать, шкаф, итальянское бюро. Рядом с кроватью валялась сумка. Из неё торчал ноутбук. Я достала компьютер, поставила на зарядку. На экране появилась картинка: на склоне горы — девушка. Вернее, так: девушка была частью горы. С длинных волос струились ручьи, грудь освещало солнце. На груди девушки лежала папка «Письма Отцу». Раскрыв её, я увидела файлы: 2009, 2010, 2011.
«Странно, — подумала я. — Кому предназначены письма? Ведь дедушка умер в 1989 году».
Открыв первый файл, я приступила к чтению.
25 июля 2009 (утро)
«Здравствуй, Отец!
Видела странный сон: будто в комнате кто-то есть. Дальше я раздвоилась. Одна «я» лежала на кровати, другая смотрела со стороны. Шёлковое постельное бельё, кружевная сорочка. Я — бледная, словно покойница, только ресницы дрожат. И тут появился мужчина. На теле — белый хитон, волосы до плеч, на ногах — сандалии. Второе «я» наблюдало за ним из-за угла.
Мужчина сел на кровать, поправил подушку. Возник эффект переключения камеры. Крупным планом — большие глаза. Из них лился свет. Яркий поток света. Трудно передать ощущения. Мурашки по коже, за ними — тепло и покой. Словно вышла на берег и посмотрела вдаль. Далёкий горизонт, синяя гладь, тихий плеск волн. Крик чайки нарушил тишину. Крик вернул меня к жизни. Я села на гальку. Чайка сновала вверх-вниз, снова вверх…
«Мечется, как человек», — подумала я.
Взгляд устремился туда, где птицы не летают. И я увидела те же глаза. Большие, миндалевидные.
«Ты не одна, — сказали глаза. — Я с тобой». Душа всколыхнулась.
— Кто Ты? Бог, Учитель, Творец?
— Я — Отец.
— Господи!!!
— Спрашивай, говори, пиши. Не замыкайся в себе.
Я растерялась.
— Так взять и заговорить???
Глаза улыбнулись.
— Именно так.
— Я не знаю молитв…
— Предпочитаю то, что льётся из сердца.
Проснувшись, я огляделась. Всё как всегда: шкаф, кровать, кресло, торшер. По полу бежал солнечный луч. Видно, пробился сквозь шторы. Луч дрогнул, вскочил на трюмо и засверкал. На зеркале повисла радуга. Отразившись на потолке, радуга упала прямо на подушку. Значит, рассвет».
Забыв о времени, я листала страницу за страницей и наконец добралась до последнего письма.
27 августа 2011
Здравствуй, Отец!
Невыносимая боль. Не пойму, где болит. Позвоню Андрею.
28 августа мать умерла.
Я нажала кнопку «печать». Из принтера полетели листы. Они опускались на ковёр, как ворох осенних листьев. Казалось, это куски материнской души. Непонятой, недолюбленной. Прежде всего мной — её единственным ребёнком.
С кровати сполз пеньюар. Уткнувшись в него, я вошла в сказочный лес. Запах мха, осени, сосновой смолы. Я иду за закатным лучом, в руке — саквояж. Клетчатый, с золотистым замком. Ветки рябины бьют по лицу.
Знаю, надо спешить. Ноги — словно пружины. Р-а-а-аз. Оттолкнулась. Неужели лечу?
Среди деревьев появилась спираль. Будто змея. Встала на хвост, потянулась к небу.
— Лечу-у-у-у! — крикнула я.
Саквояж раскрылся. Белый водопад из страниц.
— М-а-а-а-ма-а-а-а!
Синь превратилась в бархат. Ярко блеснув, исчезла.
***
Вечер. Опять одна. Лушка на подоконнике. Облако. Прильнуло к стеклу. Смотрит на меня.
Придвинула к себе ноутбук. Опустила на клавиатуру пальцы. Открыла новый файл.
И, не промазав ни разу, написала:
«15 ноября 2011 г.
Здравствуй, Отец! Это я — Таша».
Подумав немного, продолжила:
«На мне — клеймо, имя ему — ДЦП.
За что наказали?
Зачем?
Мой мир — кошка Лушка, помощница по хозяйству Аня и бывший друг матери Андрей.
Моя мечта — ходить.
Счастье — это просто ходить.
Нет поручней, чтобы сесть на горшок, нет запаха испражнений, нет унижений.
Вот оно — счастье.
Сейчас услышу: «Счастье — это когда тебя понимают». Так рассуждают те, кто имеет подвижное тело. А у меня его нет. К тому же мне наплевать, понимают меня или нет. Без понимания прожить можно, а вот попробуйте прожить лёжа».
Глава 2. Ноябрь 2011
16 ноября
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Видела сон. Или вошла в транс?
Сначала слышала музыку. Пела одинокая флейта. Светло и грустно одновременно. Музыка шла сверху. Она бередила душу, звала. Я подошла к окну. Ясное небо, луна, россыпь звёзд. Одна из звёзд мигнула. Дескать, иди ко мне.
— Как? — беззвучно спросила я.
Звезда выпустила луч. Он дрогнул и побежал. Движение луча совпало со стуком моего сердца. «Тук-тук» — импульс, «тук-тук» — вперёд. Луч добежал до Земли и, пролетев над рекой, зацепился за подоконник. Окно распахнулось, и я полетела.
Меня сопровождал женский голос:
— Кто в этом теле — не понять,
И думой душу не обнять,
И сердцем не постичь.
Моё неведомое я,
Душа заблудшая моя,
На мой откликнись клич…
Голос пропал, и я увидела Ангела.
— Здравствуй, Таша, — сказал Ангел.
Я опустилась на полупрозрачную ладонь и, заглянув в глаза Ангела, увидела своё отражение. Странное, непонятное. Я походила на клубок. Его нити переливались всеми цветами радуги. Казалось, среди них прятался луч.
— Помнишь разговор? — спросил Ангел.
Луч выпустил импульс. На небе появилась картинка.
Ночь, облако, звёздная пыль. На облаке — Ангел. Я сижу на полупрозрачной ладони и смотрю на мерцающий шар.
— Тебе пора, — сказал Ангел.
— Я боюсь.
— Скоро вернёшься.
— Когда скоро?
— Лет через восемьдесят.
— Можно останусь с тобой?
— Нет.
— Почему?
— Ты — в пути.
И я полетела.
Воздух наполнил грудь, и я закричала. Тут же услышала голос:
— Таша. Девочка моя!
«Ясно. Я родилась».
Женское лицо пропало. Послышались звуки гитары. Первый аккорд, второй… и за вступлением голос Андрея:
— И, словно снежинки, в ночной тишине
Хорошие сны прилетают ко мне.
20 ноября
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Аня права: большую часть своей жизни мать плутала в лесу. Падала, вставала, переходила с тропки на тропку. Наконец вышла из леса. И получила в подарок любовь. Однако насладиться любовью не успела. И здесь ей не повезло.
Теперь понимаю: я была путами. Неудивительно, что мать любила стихи. Поэзия приподнимала её над землёй, а я возвращала в рабство.
Какая же я дрянь!
Мать ушла, я превратилась в ничто. Жалкое, мелкотравчатое.
22 ноября
Здравствуй, Отец!
Хорошо помню 19 марта 2011 года. Для меня тот день был переломным. Мать ушла на работу, я осталась одна. Было слышно урчание холодильника, тиканье часов, бульканье в батареях. Лушка зашла в комнату и, не взглянув на меня, прыгнула на подоконник.
«Вот стерва. Интересно, о чём она думает? Или не думает вовсе? Смотрит на дождь и слушает перестук».
— Луша, — позвала я.
В уме всё правильно, а прозвучало «У-ша». Точнее, что-то невообразимое. Не получилось ни «ш», ни «у». Оторвавшись от окна, Лушка повернулась в мою сторону. Дескать, тебе чего?
— Кис, — выдавила я.
Хотелось тепла.
Я попыталась улыбнуться. И это не получилось. Вместо улыбки — гримаса. Лушка спрыгнула с подоконника и, посмотрев на кефир, легла на мои ноги. Стало тепло. Мягкая шерсть, урчание, присутствие живого существа. Возникла иллюзия, что меня любят.
Раскинув лапы, Лушка задремала. Вот лентяйка. Два-три движения — и спит. Мне бы так. Диван, поддон, миска, а между ними — сон. И так всю жизнь. Может, я что-то не понимаю? Может, Лушка не спит? Уткнулась в живот и думает: «Вот колода. И чего развалилась? Встала бы, походила, как все…».
Щёлкнул замок. Аня пришла. Слышно, как встряхнула зонт, как пошла в туалет… Приподняв голову, Лушка взглянула на дверь.
Аня вошла в комнату. Румяная, светловолосая, толстая. Всё в обтяжку: кофта, брюки, жилет.
— Таш, привет. Позавтракала?
Лушка встрепенулась.
«Ясно. Мать её не кормила».
— Так не годится. Кефир не выпила, круассан не съела.
Аня присела на корточки и коснулась меня коленом. Запахло дождём.
— Хандришь?
Я вздохнула.
— Сейчас сварю бульон.
Бульон — моя слабость. Прозрачный, с золотыми бляшками, с веточкой базилика. Что говорить, радость. Мать этого не понимает. Боится, что поправлюсь, тогда меня не поднять.
Аня пошла на кухню. На пороге остановилась.
— Писать не хочешь?
Я покачала головой.
«С чего мне писать? Пью мало, ем ещё меньше».
— Таш, не ворчи, — ласково сказала Аня.
Я криво улыбнулась.
«Переживает за меня. А ведь переживание в её обязанности не входит. Мать платит за уборку, готовку, уход».
Я упёрлась в диван. Почуяв еду, Лушка выскочила на кухню.
«Ну и пожалуйста. Без тебя обойдусь».
Пальцы не слушались, однако удалось зацепиться за подушку. Осталось переместить её к ногам. Судорожные движения разогрели кровь.
«Вот и хорошо. Получилось. Теперь можно почитать».
Я пододвинула книгу, которую оставила мать, и перевернула несколько страниц. Медитация, транс, сон… Нет, это не моё.
Из книги вылетел листок и, ткнувшись в бедро, приоткрылся. Я увидела незнакомый почерк, мелкие корявые буквы.
«Лариса, оставляю свои впечатления. Скажу откровенно: я — в шоке. Подробности при встрече, здесь только эмоции и мои ощущения. Теперь понимаю, как увлекательны эти занятия. Целую, Андрей».
Далее — краткий рассказ:
«Впал в состояние транса. Был женщиной. Появились новые желания. Захотелось вилять задом, жмуриться, поглядывать из-под ресниц, томно вздыхать. Чёрт-те что. Ощущение, что схожу с ума. Тем не менее пошёл дальше. Понял, что должен (вернее, должна) кого-то соблазнить. Кого — не видел. Думаю, это неважно. Слышал свой голос, видел плавные движения рук, ощущал мощные удары сердца. Испугался последствий, вышел из транса. К чему приведёт опыт, не знаю. Возникла мысль: женщина желает быть объектом сексуального желания. Не обиделась?»…
Дальше было густо замарано. Но мне хватило и этого. Я получила подтверждение: у матери есть любовник.
Мысли зажужжали, как мухи. Я ощутила Событие. Именно так — событие с большой буквы. У меня закружилась голова. Хотелось одного — подумать.
«О чём?» — спросите вы.
О многом. Во-первых, о матери. До этого дня мать принадлежала мне. Теперь же в её жизни появился мужчина. Могу допустить, мужчины были и раньше. Но если и так, то за пределами моей жизни. Да-да, мужчин я не знала, не видела, не ощущала. В нашей квартире их не было. А теперь есть. Некий Андрей спрятался в записке и, судя по всему, влияет на мать. И на меня тоже. Как это у него? Вошёл в транс.
Интересно, как?
«Прочти, некоторым помогает», — положив книгу рядом со мной, сказала мать. Может, и помогает. Ясно одно: записка появилась случайно. Я свою мать знаю, душу она никому не откроет.
— Бульон готов.
Аня вошла в комнату и улыбнулась.
— Наваристый. И базилик положила.
Я поняла, что хочу есть.
— Сначала умоемся.
Схватив меня, Аня направилась в ванную. Сорок пять килограммов для неё — не проблема. Думаю, подняла бы шестьдесят.
— Помоем личико, почистим зубки…
Я сидела на Аниных коленках и дёргалась, пока Аня меня умывала, причёсывала, вытирала полотенцем.
— Глянь на свои глазки, — сказала она. — Краси-и-и-вые.
Посмотрев на себя, я отвернулась. Ничего хорошего. В моих глазах — боль и тоска.
— Теперь кушать.
Аня отнесла меня в комнату, накормила, вытерла рот, положила на диван и, прикрыв пледом, оставила одну.
Наконец-то. Что ни говори, жизнь — это суета.
25 ноября
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Время — странная штука. Оно может стоять, идти и бежать. Я знаю это по опыту. Когда сидела в болоте, время стояло. Дни сменялись ночами, люди рождались, влюблялись… а я, одинокая змея, шипела на весь мир. После знакомства матери с Андреем время пошло.
Я оказалась на берегу, солнце согрело душу, и вместо змеи появилась лягушка. Она квакала во всю глотку и смотрела на небо. Там и увидела буквы, сложившиеся в три предложения: «Старые мысли, как листья. Сбросив их, войдёшь в новую жизнь. Только так, не иначе».
С мыслями трудно расстаться. Спасибо Ане, Андрею. Помогли, подтолкнули. Тяжело развернувшись, мысли направились к выходу. Они надеялись, что позову.
Как бы не так.
Это было в августе 2011 года — незадолго до смерти матери. Тогда мне приснился сон.
Зима, мороз. Я стою среди деревьев и озираюсь по сторонам. В лесу никого, даже вороны улетели. И вдруг появился Медвежонок.
— Не горюй, — сказал Медвежонок и обнял меня за плечи. — Все мы одни.
Услышав эти слова, мне стало так хорошо, что по щекам потекли слёзы. Мы с Медвежонком стояли среди леса и плакали. Почему плакали, трудно сказать. И тут из кустов вылез Ёж. Он был одет по-зимнему. На колючках — телогрейка, на ногах — валенки.
— Привет, — сказал Ёж.
— Привет, — ответили мы с Медвежонком.
— Знаете, кто вы для меня? Вы — самые-самые лучшие из всех, кто есть на земле.
До чего хорошо сказал!
Помню, мелькнула мысль: может, моё место в лесу? Светлая поляна, тридцать комариков, сорок лунных зайцев, белая лошадь в тумане.
Глава 3. Декабрь 2011
7 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Книгу, в которой лежала записка, я читала неделю. Дни сменялись ночами, мать приходила и уходила, а я постигала то, что мне приносило облегчение. Появилось подобие интереса.
«Что дальше? А вдруг…?!»
Восклицательный знак пронзал мозг, мысли приходили в движение. Тревожно и сладко одновременно. Чтобы отвлечься, я доставала записку.
«Впал в состояние транса. Был женщиной. Появились новые желания».
Эти слова будоражили воображение и дарили надежду.
«Если ему удалось, значит, бывает. Надо понять, и тогда…».
Что тогда? Встану, пойду? Нечего даже мечтать. А может, увижу мир? Какой он? Не тот, что рядом, — другой. Тот, что наполнен жизнью.
«Некоторым помогает», — сказала мать.
Значит, слышала, обсуждала. Эта мысль заставляла перелистывать страницы одну за другой.
«Тело засыпает, разум бодрствует. Вы постепенно входите в транс».
Ну же, скорее. Пусть моё тело заснёт. Пусть я пойду. В мечтах, во сне — неважно.
«Вы теряете осознанность, тело становится уютным».
У меня нет уютного тела. Ни днём, ни ночью. Неловкое, малоподвижное — да. А уютное…
Я осмотрела комнату. Диван, стол, комод, ноутбук… Ни одного яркого пятна. Разве что картина. Её подарила мать. На картине море. Видимо, шторм. На переднем плане — волна, заборонённый гребень. Под волной — лодка, в ней — рыбак. Руки подняты, в глазах ужас. Рыбак понимает: волна — это смерть. Его смерть. Неотвратимая, с космами по плечам. Выглянув из воды, смерть застыла. На миг или больше. Неважно. Смерть наслаждалась испугом.
Почему мать купила эту картину? Почему не мирный пейзаж, не дом на опушке? Может, в душе матери — шторм?
Не знаю. Мать не скажет, я не спрошу.
Мысль о штормящей душе пришлась мне по вкусу. Хотелось новых мыслей. И они пришли.
Мою судьбу испоганила мать. Зачем родила больную? Теперь вот мучается. Ну и пусть.
Я повернулась к окну и посмотрела на небо. Синее, с барашками облаков. Вчера было серым. Вот бы подняться в космос. Высоко-высоко. Наверное, страшно. Чёрное небо и звёзды.
Хлопнула дверь. Пахнуло борщом. С запахом прилетела мысль: жизнь состоит из мелочей. Моя жизнь. Мелкие мысли, мелкие события, мелкие ощущения. Я собираю пазл и пытаюсь найти место каждой мелочи.
Монотонная жизнь. Куцые впечатления. Звуки, запахи, чьи-то разговоры…
10 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Смотрела в окно и увидела облако. Оно остановилось, прильнуло к стеклу. Странное, будто вуаль. За облаком — две звезды. Холодные, но живые. Я напряглась, потянулась к окну. Будто хотела спросить.
Не получилось — голос пропал.
В окно заглянула луна, с нею — тоска. Липкая, щемящая. Она просочилась в комнату и, заглянув мне в глаза, уселась на плечи. Как тяжело. Хочется подойти к окну, вдохнуть серую мглу и крикнуть: «Почему я страдаю? За что?» Нет, не получится.
Опять появились звёзды.
«Какое странное человеческое существо, — казалось, говорили они. — Уродливое, жалкое, больное».
Порыв ветра открыл окно.
Почему так тревожно? Где точка, которая болит? Утром, ночью — всегда. И почему душа не летает?
МОЯ ДУША. Ползает, рвёт, превращает всё в груду тряпья. Затхлого, с полуистлевшими нитками.
Как жить, чтобы не захлебнуться от боли?
Тело дёрнулось, и я завалилась навзничь. Казалось, лечу по туннелю. Далеко впереди — глаза. Холодные, но живые.
Может, вошла в транс? Может, пойду?
Я перекувырнулась и… встала на ноги. Сделала шаг.
Какое блаженство! Я ШЛА. САМА ШЛА!!! Один шаг, второй, третий… Неведомые глаза следили за мной, звали к себе.
Вперёд. Быстрей. К свету. Наконец-то.
— Иду-у-у!!! — крикнула я.
Крикнула радостно, звонко. Без хрипа. Я развела руки, и стенки туннеля раздвинулись. Как в сказке. Глаза превратились в шары. Внутри меня всё дрожало, слёзы заливали лицо. Свет хлынул навстречу, вместе с ним хлынула боль. Адская боль. Она ударила в грудь, опалила мой мозг.
— А-а-а!!!
Из сердца вырвался крик. Да-да. Прямо из сердца. Будто открылась дверь, и из неё вылетел заряд. Ноги подкосились, и я упала. Ночь. Опять ночь.
13 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Я помнила мать с двух с половиной лет. Безупречный овал лица, большие глаза, соболиные брови. Красавица, фея, принцесса. Или Мадонна.
С трёх лет помнила грусть. Она была рядом всегда. Помню, как мать читала. В эти минуты грусть вырастала до вселенских размеров. У меня было желание броситься к матери и защитить.
«Родила царица в ночь не то сына, не то дочь. Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку».
Мать вытаскивала меня из кровати и, взяв на руки, ходила по квартире.
«Несчастная, горемычная», — шептала она.
Кому были обращены эти слова, не знаю. Впрочем, неважно. Мы с матерью — горемычные обе.
14 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Рассказала Ане о полёте. Аня пришла в восторг. То ли порадовалась за меня, то ли вспомнила что-то своё. Оказалось, и то, и другое.
— И я летала во сне, — сказала Аня. — Лет в двенадцать. Хочешь, расскажу?
Я кивнула. Пусть расскажет.
— Начну с середины. Будто сижу я на дереве. Какая есть, такая во сне. Две косички, юбка в клетку, на ногах — башмаки. Сижу, значит… семечки грызу. И по сторонам смотрю.
«Кто бы сомневался», — подумала я.
— Лес — светлый. Клёны да дубы. На поляне — зайчики.
— Настоящие? — спросила я.
Аня улыбнулась.
— Солнечные. Прыгают, среди цветов кувыркаются. И вдруг… я поднялась и полетела. Сама. Представляешь?
Трудно было представить, но проще кивнуть, чем ответить.
— Сначала летела вверх, а как поднялась над лесом, легла на живот. Парю, словно птица, и чувствую: ничего мне не надо. Ни денег, ни дома, ни подруг. Летела бы так и смотрела вниз.
Аня вздохнула.
— И тут я почувствовала щекотку. Будто пером по ноге провели. Смотрю, на пятке зайчик сидит.
— Какой зайчик? — удивилась я.
— Солнечный. Какой же ещё? Золотые ушки обвисли, а сам лапками утирается. И… плачет. Жалобно так. Ну и я разревелась.
— А что дальше — упала?
— Нет. Перевернулась.
«Значит, полетела животом кверху». Что ни говори, но точность в выражении мыслей люблю с раннего детства.
— Смотрю, появилась рука. Большая, оранжевая. С толстыми пальцами. Рука подхватила зайчика и пропала.
Я подняла брови. «Что за бред?»
— Не поняла? — рассмеялась Аня. — Это была солнечная рука. Она схватила малыша и отнесла домой — в солнечный домик. Здесь я проснулась. Рассказала матери сон, она взяла и потащила меня к бабе Дуне.
— Зачем?
— Баба Дуня — знахарка в нашей деревне. Она и раны заговаривает, и сны толкует… Баба Дуня выслушала меня и ну задавать вопросы. Где летала? Какой лес? Всего не упомню. Потом сказала: «Как вырастешь, высоко заберёшься. Из деревни уедешь. Потянет тебя к мужикам. С одним поживёшь, с другим…». Тут мамка глазами как сверкнёт… Ну, думаю, сейчас разорётся. Однако сдержалась. Сидит, будто сыч, глаза в пол, и молчит. «Потом заболеешь», — продолжила баба Дуня. Зыркнув на меня, мамка окаменела. Видимо, забоялась.
«„Зыркнув на меня“, „забоялась“, — отметила я. — Деревенскими словами так и сыплет. Будто семечки грызёт».
«То, что солнце во сне пришло, это хорошо, — сказала баба Дуня. — Значит, зло от тебя отступит».
«А солнечный заяц? — подумала я. — Он с какого рожна?»
Аня будто услышала.
— По словам бабы Дуни, страхов у меня много. Прыгают, как зайцы, житья не дают. Однако скоро они пройдут.
Я усмехнулась. «Вот умора. Сядет заяц на пятку, и страхи пройдут».
— Как говорила баба Дуня, так и случилось. Окончив школу, я устроилась секретарём в сельсовет. За большим письменным столом сидела. При бумагах, печати. И в чистом виде весь день. Чёрная юбка на мне, блузка, туфли…
Аня вздохнула. Видимо, эти воспоминания были для неё самыми сладкими.
Затем сделала вывод:
— Так что права баба Дуня — стоило мне подрасти, высоко забралась.
Анина наивность поражала. Тридцать лет, а словно ребёнок.
«За большим письменным столом», «при бумагах, печати». Прямо начальник. Я усмехнулась.
Однако остались вопросы. По словам бабы Дуни, Аню должно потянуть к мужикам. Почему должно? Хотела спросить, но… не стала. «Сама расскажет. У неё не задержится».
Аня уселась на диван и, достав катушку с крючком, принялась плести кружева. Без дел она не сидела.
— Мамке салфетку вяжу. На восьмое марта.
Салфетки меня не интересовали. Скосив глаза, я взглянула на узор и тут же уставилась в окно. Небо будто помыли. Чувствовалось, день-два, и наступит весна.
— К мужикам потянуло лет с двадцати, — сказала Аня.
Я встрепенулась. Что говорить, интересная тема.
— Сначала влюбилась в агронома. Он был высоким и справным. А главное — образованным. Приехал в деревню из города. То ли практику проходил, то ли к месту приглядывался. В сельсовет забегал каждый день. Глаза голубые, и такой обходительный, что я влюбилась.
Аня пересчитала ряды на салфетке и опять взялась за вязанье.
— Нюрочкой меня называл. То шоколадку принесёт, то платочек. Однажды подарил колечко. Простенькое такое — ободок и цветок в середине. Будто лазоревый.
«Видно, голубая эмаль», — подумала я, но вслух не сказала. Боялась вспугнуть.
— У меня пальцы — толстые. Сама знаешь. Колечко налезло на мизинец. Так и ходила.
— Долго?
— Месяца три.
— А потом?
— Потом, как в романе. Помиловались, и он меня бросил. Хорошо, не понесла от него. Мать бы убила. Аня откусила нитку и убрала вязанье.
— Жуть как переживала. Чтобы поплакать, ходила в лес. При матери разве поплачешь? А через месяц уехала.
— В Москву? — спросила я.
— Нет, — ответила Аня. — Сначала в Павлов Посад. Он к нашей деревне ближе.
Подхватив Лушку, Аня вышла из комнаты. Я осталась одна. Чужая судьба разворошила мои мысли, и собственные проблемы отошли на второй план.
«Надо же. Влюбилась, помиловались, обманул. Это всё из другой жизни. Что значит, влюбилась? И как обманул?»
Конечно, о любви я читала. Но роман — одно дело, живая история — совсем другое. Дверь была приоткрыта, и я слышала, что происходило на кухне. Сначала лилась вода, и Аня гремела тарелками. Видимо, мыла посуду и ставила в шкаф. Затем хлопнула холодильником, застучала ножом. Послышалось хлюпанье, затем песня. Аня начала её тихо, затем голос окреп.
— Кого ждала, кого любила я,
Уж не догонишь, не вернешь.
Громко высморкавшись, Аня запела в полный голос:
— За той рекой, за тихой рощицей,
Где мы гуляли с ним вдвоем,
Плывет луна, любви помощница,
Напоминает мне о нём.
Я скривила губы.
«Разве Анины страдания сопоставимы с моими? И что она знает о страданиях? Подумаешь, агроном бросил. Зато бегает, как кобылица — только бока трясутся. А я ползаю. И то с трудом. И любви у меня не будет. Никогда». Какое страшное слово. В нём — вселенская грусть.
18 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Помню, Аня влетела в комнату и, подхватив меня, закружила в вальсе.
— Я пригласить хочу на танец… Вас, и только вас…, — запела она.
От Ани шла такая энергия, что закружилась голова. Я прижалась к большой, тёплой груди и улыбнулась. Будто свежим ветром подуло.
— Представляешь, Лариса Валентиновна предложила мне переехать. — Куда? — разволновалась я. — К вам.
Вот это новость. Такого от матери я не ожидала. И с чего это вдруг? Аня посадила меня на диван и, не в силах остановиться, сделала ещё один круг.
— Пара-пара-пара, пам-пам! Пара-пара-пара, пам-пам, — напевала она.
«Похоже, „Сказки Венского леса“», — подумала я.
Аня остановилась и широко улыбнулась.
— Давно хотела у вас пожить. Просторно, красиво… Да и ездить никуда не надо. Скажи, повезло?
Я знала, Аня снимает в Москве комнату. Не одна снимает — с подругой.
— Как же твоя подружка? — спросила я.
— Ничего, найдёт себе пару, — ответила Аня. — Она на стройке работает, а там полно приезжих девчат.
Аня махнула рукой и устремилась к двери.
— Сейчас съезжу за вещами, и тут же назад.
Перед глазами мелькнули широкие бёдра, дверь хлопнула, и тут же вошла мать.
— Доброе утро.
Кивнув, я пробурчала «привет».
— Полагаю, ты слышала новость.
Мать, как всегда, растягивала слова. Я начала заводиться. «Она, видите ли, полага-а-а-ет».
— От Аниного переезда выиграют все. И ты, и я. К сожалению, у меня много работы. Сама понимаешь, должность главного редактора требует больших временных затрат. Не взыщи, что не уделяю внимания.
Поправив причёску, мать продолжила:
— С переездом Ани тебе не будет так одиноко. К тому же, Ане не надо платить за комнату.
«Какая забота. Однако начала с себя».
Аня приехала через пару часов. Она поставила сумки в гостиной и крикнула на всю квартиру:
— Таш, ползи сюда.
— Зачем? — пробурчала я.
— Глянь на мои богатства.
Я выползла из комнаты и с интересом уставилась на сумки. Аня достала вафельницу, допотопный магнитофон, плюшевого медвежонка и ворох вещей.
— Буду тебе вафли печь, — сказала Аня. — С варёной сгущёнкой. Не пробовала?
Я мотнула головой.
— Свет такой вкуснятины не видал.
Аня отложила вафельницу и погладила плюшевого мишку.
— Мамкин подарок. Двадцать пять лет с мишкой сплю. Обниму, и словно детством пахнёт.
Анин медвежонок не произвёл на меня впечатления. С маленькой головой, холкой на загривке, слегка облезлый. И посадка на четыре лапы, как у настоящих медведей.
— Мамка купила его в деревенском магазине.
Подкинув медвежонка, Аня рассмеялась.
— Чего только там нет. И хлеб продаётся, и водка, и галоши, и леденцы… Словом, супермаркет. Представляешь?
Я хмыкнула. «Чудно. В одном магазине галоши и хлеб».
— Все деревенские новости там. Бабы к окну притулятся, и ну языками чесать. И мужики в магазин часто заходят. Кто за водкой, кто за пивом. Глазами зыркнут, словечком пульнут и ну смотреть — какая реакция. А кто-то из баб свою пулю в ответ: «Ах, ты — нечистый дух».
Аня опять рассмеялась. Затем вытащила коробку из-под обуви и открыла крышку.
— Здесь хранятся кассеты. Видишь их сколько?!
Кассет я давно не видела. Мать перешла на диски и кассетный магнитофон выбросила.
— У меня есть и «Барыня», и «Горка»…
Воткнув кулаки в талию, Аня громко запела:
— Я на горку шла, тяжело несла.
Уморилась, уморилась, уморилася!
Анин голос пролетел по квартире, и мне стало весело. Сама не пойму, почему.
— Слышала такую?
Я в очередной раз качнула головой.
— Люблю народные русские песни. В них — потаённая сила. Споёшь, и словно заново родился.
Коробка с кассетами оказалась на подоконнике, рядом расположился горшок с геранью.
— Глянь, как теперь хорошо. Рядом и цветок, и песни.
Аня сорвала лист герани и сунула мне в нос.
— Чуешь, как пахнет?! Это тебе не лаванда.
Тут не поспоришь. Запах у герани — терпкий, будто летним жаром наполнен.
— Баба Дуня говорит, герань — волшебный цветок. И уши лечит, и моль отгоняет. В деревне герань — в каждом окне. У кого с белыми цветами, у кого — с розовыми. А у мамки — красная. По-моему, самая красивая.
За горшком появились кружевные салфетки. Аня положила их на спинки кресел, полки углового серванта и на журнальный стол.
«Вот мать удивится, — подумала я. — Ещё бы слоников в ряд, и а-ля начало двадцатого века».
— Салфетки меня баба Дуня научила плести. Трат никаких, а красиво. Скажешь?
Я кивнула. Не потому, что люблю кружевные салфетки — чтобы порадовать Аню.
«Пусть лежат. И цветок пусть стоит. А то в комнате — ни одного яркого пятна. А тут красная герань. Горит, как огонь».
— Свои вещи суну в кладовку, пусть там лежат.
Аня схватила сумку и вынесла её из комнаты. Видимо, одежда для неё ценности не представляла. Не то, что для матери.
21 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Лето этого года мы с Аней провели в деревне. Мать уехала на Корфу, а меня с Аней отвезла в Тверскую область. Впрочем, в деревне нам было неплохо. Дом прабабушки — ещё крепкий, воздух — чистый, кругом — луга и леса.
Как говорит Аня: «Сплошная красота».
Деревня, где когда-то жила бабушка Нюша, называлась Серьгово. За огородами — река, дальше — дремучие леса. Почему у деревни такое название, я не знаю. Может, из-за реки, что делает здесь петлю, может, по другой причине.
Дом бабы Нюши стоит на краю деревни. По деревенским понятиям — небольшой. Горница, кухня, мост. К дому примыкал двор, за ним — огород и сарай. За домом — луг, а за ним — река.
Нам с Аней в Серьгово нравилось. Поэтому и прожили в деревне не две недели, как предполагала мать, а три месяца. Мать звонила, предлагала отвезти в Москву, но раз за разом получала отказ. Похоже, её это устраивало. А нас с Аней подавно. Аня навела в доме порядок. Вымыла пол, высушила постель, постелила половики, скосила траву в огороде, посадила цветы и зелень. Целыми днями она носилась со мной по округе и ахала от восторга. Мы собирали ягоды, лежали на лугу, купались в реке, бродили по лесу.
Когда у Ани были дела, я сидела под яблоней. Надо мной колыхались листья, ветер целовал лицо, высоко в небе пели жаворонки. Временами наваливалась дремота, и я летела в другую реальность. Скорые поезда неслись сквозь тайгу, и слышался стук колёс: «Тук-тук-тук, вперёд. Тук-тук-тук, быстрей». Я видела вагоны сверху. Много поездов, идущих в одном направлении. И острые верхушки елей. Казалось, гигантский ёж выставил свои иголки, а среди иголок бегали поезда. Куда, неизвестно; зачем, тоже.
Однако реальность не отпускала. До меня доносились обрывки деревенских разговоров, блеяние соседской козы, плач ребёнка.
Наконец, я погрузилась в транс.
Как? Не знаю.
Лежала под яблоней, смотрела на облака и вдруг отключилась.
Транс
Казалось, перенеслась в душную ночь. Появилось ощущение пустоты. Я замахала руками, и ночь расступилась.
Передо мной простиралась пустыня. Я стояла на чёрном песке и озиралась. Да-да, стояла. Хорошо помню, что находилась в вертикальном положении. Подул ветер. Песок лез в ноздри, впивался в кожу. Через несколько мгновений всё стихло. Перегнувшись пополам, я раскашлялась. Натужно раскашлялась, до слёз. Под ноги летела слизь, и тут же уходила в песок. Сколько продолжался мой кашель, не знаю. Кажется, целую вечность. Наконец, прекратился.
Я вытерла слёзы, и взгляд упёрся в бетонную стену. Она стояла прямо передо мной, и не было ей ни конца ни края. Сердце разрывало грудь, перед глазами прыгали искры. И вдруг небо прорвало. Из узкой щели появился солнечный луч и, побродив по песку, ткнулся в мою ногу. Как в Анином сне. Пошевелив пальцами, я пошла. Медленно, тяжело, будто на костылях. Один шаг, второй, третий…
Бетонная стена приближалась, и я увидела сотни крючков. Большие, маленькие, витиеватые… — они походили на письмена. Я взялась за нижний крючок и подтянулась. Началось долгое «восхождение». Наконец, я вскарабкалась. Усевшись на край стены, я посмотрела вниз.
Передо мной простиралась равнина. Что удивительно, сразу в четырёх временах года — зимнем, осеннем, летнем, весеннем. Пахнуло сыростью, пошёл снег. Вернее, снег и дождь одновременно. Крупные капли дождя стучали по листьям, а там, где царила зима, кружились снежинки.
Я любовалась четырьмя пейзажами одновременно, пока не почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Внизу стояла девочка. Она махнула рукой и пошла через равнину к избушке. Та стояла на краю весеннего леса. Время от времени девочка оглядывалась на меня и приглашала идти за собой.
Я попыталась оторваться от стены, но ничего не получилось. Незнакомка уходила дальше и дальше. Наконец, подошла к лесу и, обернувшись, махнула рукой. Дескать, пока-пока. До встречи.
Я заплакала и проснулась. Рядом стояла Аня.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Меня приглашали в весну.
— Не плачь, — сказала Аня.
— В весенний лес мы ещё сходим.
23 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
В Серьгово мать звонила регулярно. Спрашивала, что да как. На звонки отвечала Аня.
— Лариса Валентиновна, миленькая, не беспокойтесь. Всё у нас хорошо. Козьего молока сколько хочешь. Феликс Петрович мёда принёс. Баба Варя, что с другого конца деревни, яйца продаёт. И в магазин мы ходим. Как же без магазина? Да, ерунда. Что нам пять километров? Тропинки сухие, птички поют. Черники наберём по дороге. Таша её с молоком ест. Что? Дров полно — целый сарай. Нет-нет, Феликс не сжёг. Ой, он такой забавный…
Подмигнув, Аня продолжала с улыбкой:
— Как же, кавалерится. Не-е-ет. Я пошутила. Не пристаёт. Да куда ему приставать? Поди, лет шестьдесят. Сколько? Шестьдесят два? Ну вот, а вы всполошились.
Аня хохотала в голос. Отстранив телефон, она воскликнула:
— Ну, не могу.
Затем опять в трубку:
— Да-да. Позвоню. До свидания.
Феликс Петрович жил по соседству. Высокий, крупный, с седыми кудрями. Мать говорила, наша родня, а какая, она не знает. Феликса мать привечала, возила подарки, звонила иногда. Что говорить, нужный человек. И газовый баллон подключит, и в магазин съездит, а если приспичит, в больницу отвезёт.
«Феликс — настоящий хозяин», — говорила Аня.
А по мне, так кулак. Чего только не имел. Пасеку в двадцать ульев, «жигули», лошадь с жеребёнком, трактор, косилку, две коровы, десяток овец, козу, штук двадцать уток. Что интересно, кур Феликс Петрович не любил. Может, его петух в детстве клюнул; может, какая другая причина — не знаю. Так или иначе, яйца Аня покупала на стороне.
Я замечала, к Ане Феликс Петрович был неравнодушен. Подойдёт утром к окну и как гаркнет:
— Анюта, неужто спишь?
Аня выскакивала на крыльцо. Сарафан короткий, под ним ничего. Пышные формы наружу так и выпирают.
— Привет, Феликс Петрович. Знать, за водой собрался.
— Могу и сходить. Сколько тебе принесть?
— Да вёдер шесть, не меньше. Стирнуть хотела.
Феликс пожирал Аню глазами. Затем вздыхал и говорил:
— Хороша девка. Чай, отбоя от женихов нет.
— Зачем женихи? — игриво отвечала Аня. — Я сама по себе. Живу, как барыня. Встану, когда захочу. С Ташей чайку попьём, и на речку.
— Зубы не заговаривай, — усмехался Феликс Петрович. — То-то смотрю, в делах целый день.
— Да какие дела? Так, одна мелкота. Я сидела у окна и наблюдала из-за занавески.
Аня была хороша. Свежая, румяная — словно булка.
— Замуж тебе пора, — говорил Феликс Петрович. — Пошто красота пропадает?!
— Сватов задумал прислать? — улыбалась Аня.
— А что — пошла бы за меня?
— У тебя хозяйство большое. Да и староват ты для меня. Уж извини сердечно.
— Это верно, — вздыхал Феликс Петрович и шёл за водой.
Аня бежала на двор, долго плескалась у рукомойника и, блестя мокрым лицом, возвращалась в горницу.
— Ишь, какой жених отыскался, — улыбалась она и включала чайник. — По мне, так свобода дороже.
«Это верно, — думала я. — Ну их, мужиков. От них — сплошные проблемы».
Какие проблемы от мужиков, я не знала. Но фраза была на слуху, и у меня находила понимание.
24 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
В августе в Серьгово — много гроз. Как говорит Феликс Петрович, река их притягивает. За несколько дней до приезда матери разразилась сильная гроза. Она налетела внезапно. Я лежала на диване и смотрела в окно, Аня вязала очередную салфетку. Горела настольная лампа, где-то шуршала мышь, пахло свежевымытыми полами. И тут наступила ночь. За несколько секунд. Молния осветила небо, и сразу раздался гром.
— Прямо над нами лупануло, — сказала Аня.
Я вспомнила чёрный вихрь.
— Ань, не боишься грозы?
— Чего бояться? — ответила Аня. — Как говорит мамка, от своего хвоста не уйдёшь.
Ветер юркнул в трубу, и грохнуло так, что задребезжали стёкла. Мелькнула мысль: вдруг загорится дом? Аня-то убежит. А что будет со мной? Чтобы отвлечься, решила завести разговор.
— Расскажи, как оказалась в Москве. Аня понимала меня с полуслова.
Не надо повторять, путаться в звуках. Прохрипела, и полный порядок.
— От мужа убежала.
— Почему?
— Мрачный был человек.
«Вот это да. Не знала, что Аня была замужем».
— Помнишь, рассказывала об агрономе?
Я кивнула.
— Ну, вот. Когда меня бросил, я собралась в город. Агроном в ту пору с Люськой-продавщицей встречался. Мамка то ли почуяла, то ли по деревне сплетни пошли. Словом, смотрела на меня волком, а сама думу думала. Уж, я-то свою мамку знаю. Если молчит, значит, мысли катает. Как-то сели мы ужинать, она и говорит: «В Павлов Посад поезжай. Там Зинка работает». Зинка — моя троюродная сестра. Ну, я и поехала. Зинка в Павлов Посаде комнату снимала, вот я и стала с ней жить. Она меня на фабрику устроила, сделала своей ученицей, потом уж сама пробивалась. Стояла у ткацкого станка, ткала шерсть для павловопосадских платков. Видела их?
Аня встала и, порывшись в сумке, вытащила красный платок. В середине — цветы и витиеватые узоры, по краям — бахрома.
— На всякий случай в деревню взяла. Вдруг в гости позовут — а без подарка неловко.
Аня накинула платок и прошлась по горнице.
— У меня таких штук десять. И шаль с кистями.
Платки меня не интересовали, и я повернула разговор в прежнее русло.
— А муж?
— Он инженером был. По павловопосадским меркам, видный жених. Квартиру имел, машину. Думала, Бог в награду послал, а вышло иначе — в испытание.
Я сочувственно хмыкнула.
— Сначала нормально жила. Помиловалась, в семью поиграла, уют навела. Потом тоска навалилась. Муж с работы придёт, и начинает нудить. Дескать, на фабрике — беспредел, в стране — бардак, люди — плохие, продукты — несвежие, дороги — раздолбанные. И так каждый день. Я улыбнусь, песню спою, приласкаюсь. Всё бесполезно. Ласку принимает, а сам своё: бабы распустились, мужики пьют, совести ни у кого нет. Слушала я, слушала и поняла — не будет у нас семьи.
— Почему поняла?
— Душно с ним. Будто сидишь в подполе и плесенью дышишь. Вот и развелась.
— Моя мать — тоже мрачная.
— Что ты, Таш, — воскликнула Аня. — Лариса Валентиновна на моего мужа ничуть не похожа. Тот мусор по жизни собирал, а твоя мать — потерянная.
Я удивлённо подняла брови.
— Что значит, потерянная?
— Ей бы замуж. Например, за посла. Тогда бы на месте была. Приёмы, красивые платья…
Я попыталась представить мать в официальной обстановке. А что? Аня права. Мать бы имела успех.
Гроза кончилась, и небо посветлело. Аня погасила свет.
— Пора спать. Она положила меня на кровать и поцеловала в лоб.
— Ты не плутаешь в лесу? — спросила я.
— Я живу на лугу, — улыбнулась Аня. — Вместе с ромашками и васильками.
Вот так-то. А где живу я?
25 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
В середине августа в Серьгово приехала мать. Не одна — с мужчиной. Они появились под вечер. Я сидела под яблоней, Аня готовила ужин. Послышался звук приближающейся машины. Всё ближе и ближе.
«Интересно, кто это едет? — подумала я. — Феликс Петрович или туристы?»
Туристы на Медведице — не редкость. Они приезжали на пару дней и останавливались на берегу. Ставили палатки, жгли костры, пели песни. Иногда заглядывали в дом — смущаясь, с тысячами извинений. То соли попросят — дескать, забыли, то обливное ведро. Конечно, не насовсем — на время.
Машина остановилась у калитки. Я наблюдала за ней сквозь листву. Вышел высокий мужчина. Взялся за деревянные ворота, распахнул их, вернулся к машине. Джип взревел и, въехав на лужайку, встал перед самыми окнами. Хлопнула дверь, на крыльцо выбежала Аня.
— Сюрприз, — воскликнула она.
«Кого это принесло?» — недоумевала я.
Ветки заслоняли лужайку, полного обзора я не имела.
— Здравствуй, Аня, — послышался голос матери. — Знакомься, это Андрей.
— Очень приятно, — защебетала Аня. — Не ждали, не гадали. Надо же, как неожиданно.
Меня захлестнуло волной. Жаркой, до дрожи в коленках.
«Мать и любовник. Что же делать?»
— Таша в саду. Под яблоней.
Аня сбросила фартук.
— Сейчас помогу разгрузиться.
Я вжалась в кресло.
«Надо же, какая напасть».
Сердце колотилось, кружилась голова, состояние — близкое к панике. К тому же чёрт-те во что одета. Старые лосины, выцветшая майка, на голове — бейсболка.
На тропинке показалась мать.
— Таша, девочка моя.
Я нахлобучила бейсболку, вытерла лоб и с трудом разомкнула губы.
— Привет, — выдавила из себя.
Поцелуй в щёку, неловкое объятие, шаг в сторону. Мать заслонила солнце, и я оказалась в тени.
— Как ты посвежела.
«Скорей бы Аня пришла», — подумала я.
Та словно услышала. Вышла из дома и направилась к нам.
— Лариса Валентиновна, гляньте, сколько яблок. Красные, как огонь.
Мать посмотрела на дерево.
— Не видела таких.
— Неужто не видели? — удивилась Аня. — Это же мальва.
— В деревне наездом.
— И зря, что наездом. Здесь благодать. И Таше хорошо.
Из дома вышел мужчина. Закрыл машину, направился к нам.
— Андрей, познакомься, это Таша.
Мужчина приблизился к коляске, присел и посмотрел на меня. Глаза — синие, веки — в мелких морщинах, зачёсанные назад седые волосы, волевой подбородок, пухлые губы, крест на распахнутой груди.
— Будем знакомы, — сказал он и протянул руку.
Длинные пальцы коснулись руки и застыли.
— Наташа, — прошептала я.
Мать подняла брови. Я поняла, почему. Наташей меня дома не звали.
— Красивое имя, — сказал мужчина. — Латинское «наталис», значит «родная».
Он встал и слегка поклонился.
— Позвольте представиться — Андрей.
Я сдёрнула бейсболку и улыбнулась. Слегка, краешком губ. Андрей мне понравился сразу. Больше того, я почувствовала интерес. Что это — созвучие? Не знаю. Посмотрела в глаза и поняла: с этим человеком можно общаться. А почему — вопрос к психологам.
Мать облегчённо вздохнула. Я видела это. Верней, ощутила подсознательно.
— Не пойти ли нам в дом? — спросила она.
— Идите, — ответил Андрей. — А мы с Наташей поболтаем.
«Как мило звучит — „поболтаем“. Сумею ли я?»
— Да-да, конечно, — заторопилась мать. — Посидите в саду.
Она пошла к дому, следом за ней — Аня. Обернувшись на полпути, Аня показала большой палец. Дескать, классный мужик. Я кивнула в ответ и повернулась к Андрею. Тот наблюдал за закатом. Стройная фигура, чёрная футболка, узкие джинсы. И белые волосы до плеч. Красивый.
— Как думаешь, какие в закате цвета? — спросил Андрей.
Я посмотрела на солнце.
— По-моему, что-то с перламутром.
Как всегда, каша во рту, однако Андрей понял.
— Умница. Но как подобрать перламутр?
Глубоко вздохнув, он добавил:
— Цвета благодати.
Я улыбнулась. Говорит, будто Аня. Осталось только услышать: «глянь, какая красота».
Андрей оправдал надежды. Он потянулся и раскинул руки. Казалось, решил обнять весь деревенский пейзаж — луг, деревню, лес, яблоню с красными яблоками.
— Боже, какая красота, — воскликнул он.
Я рассмеялась. Легко, радостно, с горловым переливом. Вот уж не ожидала от себя.
— Разве не так? — спросил Андрей.
Кивнув, я закрылась бейсболкой.
Почему закрылась? Да потому, что знаю: когда смеюсь, выгляжу глупо. Видела в зеркале. И не раз.
— Убери бейсболку, — приказал Андрей.
— Почему? — пискнула я из-под шапки.
— Когда человек смеётся, выглядывает душа.
— Моя душа дурацкого вида.
— С чего ты взяла?
Андрей отстранил кепку и, глядя мне в глаза, сказал:
— Запомни, ты из редкой породы людей, которая может обходиться без масок.
— Не ожидала, — ответила я.
— Божий дар, между прочим.
Мать с Андреем гостили три дня. Куда бы они ни шли, брали меня с собой. Инициатива исходила от Андрея. Он усаживал меня в коляску, и мы мчались вперёд. Купались, ходили в лес, бродили по лугам, сидели на берегу, жгли костры. Последнее доставляло мне особое удовольствие. Треск дров, пляшущие язычки огня… — словом, романтика.
Однажды, нацепив хлеб на палку, Андрей опалил его над костром.
— Попробуй, — протянув мне, сказал Андрей. — Нет ничего вкуснее хлеба, обожжённого огнём.
Откусив небольшой кусочек, я кивнула в ответ. И правда, вкусно. Горячий хлеб с запахом дыма. Андрей посмотрел на костёр и запел. Голос у него — низкий, приятный, с лёгкой хрипотцой.
— Дым костра создаёт уют, искры гаснут в полёте сами,
Пять ребят о любви поют чуть охрипшими голосами…
Песня летела над Медведицей, и та ей тихонько вторила.
— Уют, искры, любовь…, — журчала река.
Последнее слово задержалось надолго. Оно понеслось по течению, и на него отозвался лес.
— Лю-ю-бо-овь, — проскрипели деревья.
— Лю-ю-бо-овь, — зашелестела трава.
Андрей замолк, и мать сложила ладони. Несколько хлопков, за ними слова, похожие на ириску. Тягучие, приторные, застревающие в зубах.
— Бра-а-а-во, — сказала она. — Не знала, что ты поёшь.
Я взглянула на мать. Её губы изображали улыбку (именно так — изображали), а глаза были невесёлыми.
Я ощущала жалость и досаду одновременно. Второе чувство было привычно, но почему появилось первое?
— Походная песня, — прокомментировал Андрей.
Взглянув на мать, он спросил:
— Ходила в походы?
— Было дело, — ответила мать. — И у костра пела.
«Как странно ответила, — удивилась я. — На сей раз без позы, нормальными словами. Неужели не врёт?»
— Спой, — попросил Андрей.
Я напряжённо ждала. При мне мать не пела. Вот стихи читала охотно. В любое время суток. А песни… Может, колыбельные? Такое я допускаю. Жаль, что не помню.
— Я вас люблю, мои дожди, — запела мать.
Голос — неуверенный, тихий. Видно, волнуется.
— Мои тяжёлые осенние.
Голос окреп и полетел над рекой.
— Чуть-чуть смешно, чуть-чуть рассеянно.
Я вас люблю, мои дожди.
«Неплохо поёт, — подумала я. — И слух есть, и голос».
Мать откашлялась и запела выше.
— А листья ластятся к стволам.
А тротуары, словно зеркало.
И я плыву-у-у по зеркалам.
В которых… отражаться некому.
Андрей притянул мать и поцеловал. В губы. Коротко поцеловал, как-то по-родственному.
— Красивая песня, — сказал Андрей. — Запиши для меня.
От похвалы мать раскраснелась и сразу похорошела.
— Записать? — переспросила она. — Зачем?
— Будем петь вместе, — улыбнулся Андрей. — На два голоса.
— Думаешь, у нас получится?
— Не сомневаюсь.
Андрей встал и затоптал костёр.
— Пора домой.
Наша процессия тронулась к деревне. Впереди я на коляске, за мной Андрей и мать. Я не сомневалась: одной рукой Андрей толкал коляску, другой обнимал мать.
Всё-таки удивительный человек, чем-то похожий на Аню. Такое впечатление, что у них обоих — огромный запас любви. Бескорыстной и искренней.
Ближе к ночи я и Андрей сидели на крыльце. Аня мыла посуду, мать улеглась с книгой. Сначала мы с Андреем слушали деревенские звуки. Залаяла собака, всхрапнула лошадь, где-то дрались коты. Потом заговорили о песнях.
— Хочешь, спою любимую? — спросил Андрей.
Я кивнула. Мы сидели плечом к плечу, и сердце сжимали новые ощущения. Нет-нет, бурления в крови не было. Разум контролировал эмоции, и я понимала: той любви, о которой пишут в книгах, в моей жизни не будет. Видимо, это надо понять и смириться.
Меня волновало моё состояние. Я чувствовала, с приездом Андрея во мне что-то изменилось. Отчаяние и протест пропали, их место заняла мысль: жили бы одной семьёй — я, мать, Андрей, Аня. Собирались бы за столом, вели бы неспешные разговоры. Аня и Андрей дарили бы свою любовь, глядишь, и мы с матерью изменились бы. Научились бы видеть благодать, которая сейчас, увы, нам недоступна.
Притянув меня к себе, Андрей прошептал в ухо:
— Эту песню надо петь тихо. Знаешь, почему?
Я пожала плечами. Неизъяснимое блаженство наполнило мою душу, и стало покойно, как никогда.
— Потому, что она — волшебная.
Андрей запрокинул голову и, не отрывая взгляда от неба, запел:
— Есть десяток звёзд над головой…
Прижавшись к Андрею, я впитывала тепло, и меня заполняло ощущение счастья.
«Неважно, какое это тепло — мужское или женское, — думала я. — Просто ТЕПЛО. С большой буквы. Оно необходимо для сердца. Чтобы не замёрзло, чтобы стучало в ответ».
Мне кажется, в тот вечер мои глаза светились в темноте. Как звёзды, о которых пел Андрей. Не могли не светиться, ведь в душу вошло тепло. А вместе с ним — свет. Ведь свет и тепло связаны друг с другом. Значит, одно привлекает другое.
— Эти десять звёзд — как маяки. На краю неведомой земли…, — пел Андрей.
Я смотрела на звёзды и думала о матери, о себе, об Ане с Андреем. Я знала, они появились неслучайно. Видимо, и им, и нам с матерью надо было прожить вместе какой-то кусок жизни. И что-то понять.
— А наши песни слушают леса, — повысил голос Андрей. —
И в чаще леса прячется беда…
Где-то промычала корова, Аня громыхнула кастрюлей.
«Пусть прячется беда, — слушая Андрея, думала я. — В глубокий колодец, в чащу леса, на дно реки. Хватит. Нахлебались беды досыта. И я, и мать».
— Ну, как? — улыбнулся Андрей. — Понравилось?
— Да, — выдохнула я. — Твоя песня заставляет думать.
Андрей прижал меня ещё крепче.
— Тебе никто не говорил об уме?
— Что-то не то сказала? — насторожилась я.
— Наоборот.
Андрей улыбнулся.
— Ты — не по годам умная девушка.
— Скажешь тоже, — ответила я (мы перешли на «ты» в первый же день). — В моей голове — одна только ерунда. И порой недобрая.
— Ой ли?
Мы рассмеялись одновременно. Андрей звонко, я — с бульканьем в горле. И вдруг Андрей замолчал. Он развернул меня и посмотрел в глаза. В его взгляде мерцала ночь. Не тёмная — с далёкими звёздами.
— В отличие от матери ты — живая, — сказал Андрей.
— Странное утверждение, — ответила я.
— Лариса, к сожалению, спит.
— Может, и так.
Сказала и запнулась.
— Таких, как Лариса, много, — продолжил Андрей. — Спят наяву. Некоторые уходят, не проснувшись. Грустно. Верно?
— Аня сказала, мать как потерянная. Бродит по лесу, а выйти не может.
— Анюта — мудрая. Я это сразу понял. Есть в ней что-то глубинное, от земли.
На этой «ноте» наш разговор закончился. Вышла Аня и, подхватив меня, унесла в мой закуток. Андрей ушёл спать на сеновал. Устраиваясь в своей кровати, я посмотрела через занавеску на мать. Она лежала на диване с закрытыми глазами. То ли спала, то ли притворялась. Мать не поймёшь. Однако «заноза» засела. «Спит наяву». Верно. Но что с матерью происходит? Здорова ли она?
Этот вопрос прозвучал впервые, и тому были причины. С момента рождения у меня было особое положение. Я — больная, мать — здоровая; я могу похандрить, мать обязана «держать лицо».
27 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
В памяти остались картинки из лета:
1)
Жара. Блики на воде. Крик грачей.
Аня купается в реке.
Я лежу на берегу и смотрю в небо.
— Та-ша-а-а-а!
Я повернула голову.
Аня — на перекате. Волосы — в мокрых кудряшках, на теле — гирлянда из водорослей. Большая, тучная. Как мать-Земля.
2)
Август. Вечер. Ползёт туман. Вот он добрался до деревни и улёгся на крыши. Мы с Аней смотрим в окно. Кажется, кроме тумана, и нет ничего.
— Я буду с тобой всегда, — говорит Аня.
Мне стало щекотно. Будто попала в сказку.
— Зимой будем жить в городе, летом — в деревне.
Я вздохнула.
— Зимний вечер, газоны в снегу…
— Снег, летящий на землю.
— Его послал Лунный Заяц.
— Кто же ещё?!
— Мы снимем варежки и подставим руки…
— И поймаем снежинки.
— И загадаем желания.
— Верно.
— У меня два желания. Первое — ходить, второе — сочинять сказки.
— Твои желания исполнятся, — уверенно говорит Аня и, подумав, добавляет:
— Увидишь.
Мне стало тепло. Может, и впрямь исполнятся?
28 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Меня разбудил телефонный разговор.
— Да-да, слышу, — сказала Аня. — Что же вы раньше не позвонили? Через сколько приедете? Да вы что?! И сразу назад? Всё. Поняла. Собираюсь.
Аня дала отбой и влетела в мою комнатушку.
— Проснулась? Вот и отлично. Андрей едет. Три часа на сборы, и тут же в Москву. Вот беда-то.
Я плохо соображала со сна, однако Анино беспокойство меня всколыхнуло.
— Почему беда?
— Яблоки не успею собрать.
«Нашла о чём волноваться».
Аня подняла меня с кровати и усадила на горшок.
— Я мигом. Сумки принесу, и назад.
«Что за спешка? — сидя на горшке, думала я. — Переночевал бы в деревне, а завтра поехали бы».
Аня вернулась в комнату и разразилась длинной тирадой.
— Ну, не могу. Москвичи вечно спешат. Всё у них на лету. Разговоры, дела… Даже любовь. А утром опять круговерть. Дорога, работа, встречи. Чокнуться можно. Ни поговорить, ни приласкать, ни в душу заглянуть. Им, видите ли, не-е-е-когда.
Аня скрутила куртки и, бросив их в сумку, продолжила:
— И Андрей — такой же. Нет, чтобы из Москвы позвонил. Куда там. Выехал, и молчок. Теперь ему двадцать километров осталось. Пока тебя умою, одену, и приедет.
Я дёрнулась и опрокинула горшок.
— Стоп, — воскликнула Аня. — Не шевелись.
Она подскочила ко мне и бросила в лужу полотенце.
— Потом выброшу. Или на тряпки пойдёт.
Я всхлипнула.
— Не переживай. Мало ли что бывает. Я, например, однажды в толчок провалилась.
Чем закончилась эта история, я не узнала. За окном показался джип. Аня метнулась ко мне и, посадив на кровать, схватилась за тряпку.
— Права мамка, — вздохнула Аня. — Заторопка со спотычкой рядом живут.
«Ну и словечки. И где только их берут?»
В комнату вошёл Андрей.
— Здравствуйте, барышни, — сказал он.
— Добрый день, — ответила Аня. — Вы, как ракета.
Я дёрнулась и изобразила улыбку.
— К вечеру в Москву надо вернуться.
— Что за спешка?
— Лариса заболела.
— Батюшки мои, — всполошилась Аня. — Что случилось?
— Аппендицит. Похоже, с осложнением.
Андрей взял меня на руки и добавил:
— К реке сходим — ладно? А ты, Аня, собирайся.
— Да-да. Я живо.
До берега мы доехали молча. Андрей остановился у липы и, вытащив меня из коляски, посадил на траву. Мелкая рябь покрывала воду, и мне казалось, что река щурится на солнце. Тишина и покой. Ивы полоскали в воде узкие листья, в заводи застыли кувшинки.
— Скоро налетит ветер, ивы заледенеют, и берег укроет белый саван, — сказал Андрей.
Я сморщилась, как от зубной боли. Не люблю слово «саван».
— Но мы-то знаем, что будет дальше, — продолжил Андрей. — Четыре месяца сна, за ним — пробуждение. Запахнет весной, забурлит вода, проснутся деревья, и мир преобразится. Берега накинут зелёные кружева, и россыпь мать-мачехи возвестит о начале нового цикла.
Андрей усмехнулся.
— Или старого? — спросил он. — Ведь всё повторяется.
— Нового, — ответила я.
— Верно. Посмотри на реку. Минуту назад она была другой. Поняла, о чём речь?
Я кивнула. Всё ясно. У каждого мига — своя картинка. И у человека тоже. Малейшее изменение в сознании, и ты — другой. Взять, например, меня. До пятнадцати лет сидела в болоте. Вокруг колыхалась мёртвая вода, в голове — застой. Казалось, кроме болота и нет ничего. Стоило подтянуться, подняться на кочку, как всё изменилось. Я увидела лес, поляну с цветами, почувствовала дуновение ветра. Это что — новая жизнь? Но она была раньше. Где-то рядом. И трясина была. И я — в ней. Жуткое испытание. Может, это — расплата? За мои мысли, ненависть, злые слова.
Однако в любом болоте есть дно. Это очевидно. В каком-то близко, в каком-то далеко. Мне повезло. Я выползла на поверхность и увидела свет. Но зачем?
Я взглянула на Медведицу. Та же прозрачная вода, те же кувшинки, тот же песок. И в то же время другие. Река — тоже живое существо.
— Веришь в Бога? — спросил Андрей.
— А ты? — вопросом на вопрос ответила я.
Андрей просветлел лицом.
— Верю.
Во мне шевельнулась зависть. И я хочу верить. Старые мысли ушли, а новые… они — сырые, незрелые.
— Можешь ответить на вопрос? — спросила я. — Есть ли смысл у страданий?
Покосившись на меня, Андрей сказал:
— Однажды Будду спросили: «Отчего происходят страдания?» Он ответил рассказом: «Охотника поразили стрелой. Он застонал и упал. Нужно ли в этот момент спрашивать, откуда стрела, и из чего она сделана? Конечно, нет. Охотник постарается извлечь стрелу и встать на ноги». Так же и в жизни. Если человек страдает, надо вынуть стрелу, а потом задавать вопросы.
То ли день был такой, то ли в воздухе витало что-то особое, но разговор получился серьёзным. Андрей говорил, я слушала.
Однако что-то отвлекало. Может, дурное предчувствие?
Ни одного слова о матери, только отвлечённые темы.
Андрей смотрел на реку и рассказывал о себе.
— Когда-то я был другим. Жил для внешнего мира, отдавал ему своё время. Меня волновали успех, внешний вид, мнения окружающих. Что сказали? Как посмотрели? О чём думают?
Я ощутила боль. Она появилась в груди и рвалась наружу. Будто нарыв.
— Полное рабство. Понимаешь?
Я кивнула. Знакомое состояние.
— Потом умер сын. Я погрузился в себя и неожиданно понял: внутреннее видение и есть моя суть. Его невозможно достичь, пока мысли и действия подчинены внешнему миру.
Андрей взглянул на меня. Дескать, понимаю, о чём идёт речь? Затем добавил:
— Знаю, о чём думаешь. Дескать, мне бы твои заботы. Встать бы на ноги, пойти…
Я промолчала. Что говорить? Кто не болел, не поймёт. Как бы хотелось пожить в мире, из которого ушёл Андрей. Посмотреть на людей, пообщаться, куда-то бежать, с кем-то спорить. Хотелось бы уставать от движений, недосыпа, толпы, многолюдности, шума, суеты. Андрею легко говорить — он свободен. Захотел, вышел на люди; захотел, погрузился в себя.
— Уйдя от внешнего мира, я услышал тишину.
Андрей встал с травы и поднял руки. Казалось, потянулся к облакам. Или к солнцу. А может, к Вселенной? Не оборачиваясь, добавил:
— Тишина — голос души.
«Вот удивил, — подумала я. — Если верить словам Андрея, душа безмолвна. Ну уж, нет. Я-то знаю, как она многословна. Бубнит и бубнит целыми днями».
Андрей посадил меня в коляску, и мы поехали к деревне. И в это время раздался звонок. Андрей достал мобильник.
— Слушаю, — сказал он.
Одно только слово, за ним — тишина. Ни крика петухов, ни мычания коров, ни плеска реки. Я напряглась.
«Почему он молчит? Почему не отвечает?»
На меня опустился страх. Чёрный, липкий, будто горячий асфальт.
— Понял, — наконец отозвался Андрей. — К вечеру приеду. Раньше не получится. Я далеко — за триста километров от Москвы.
Андрей дал отбой и застыл. Я чувствовала, что этот звонок связан с матерью. Я была в этом уверена.
Ошеломлённо взглянув на меня, Андрей глухо сказал:
— Лариса умерла.
Тело пронзила судорога, к горлу подошла тошнота.
Не-е-е-е-е-ет!!! Не может быть! Не верю!
Я попыталась встать.
Как бы ни так.
«Мать! Ты не могла умереть! КАК ЖЕ ТЕПЕРЬ Я?»
— Вчера отвёз Ларису в больницу, — пробормотал Андрей. — Хирург сказал, перитонит. Опасно — да, но, чтобы угроза смерти… — нет, такого не говорил.
Мы подъехали к дому, и взгляд упёрся в наполненный яблоками таз.
— Гляньте сюда. Разве не красота?! — воскликнула Аня.
Да уж. Яблоки из сказки о мёртвой царевне.
Путь в Москву помню плохо. В памяти остались руки Андрея, вцепившиеся в руль, и плач Ани. И ещё песня Высоцкого. Она вырвалась из приёмника, когда машина выехала из деревни.
Я несла свою беду по весеннему по льду.
Надломился лёд, душа оборвалася.
Камнем под воду пошла, а беда — хоть тяжела,
Да за острые края задержалася…
29 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Ночь. За окном — две звёзды. Будто глаза. Тёплые и живые.
— Мама-а-а, — крикнула я. — Не уходи-и-и-и!
Ветер открыл окно, забились занавески. Стекло растворилось, и мощные потоки воздуха заполнили грудь. Я вылетела в окно, как птица.
— Лечу-у-у-у!
Внизу проносились равнины, леса, реки. Не успев насладиться полётом, пошла на снижение. Ноги дотронулись до земли, побежали. Медленней, ещё медленней… Бег перешёл на шаг. Я оглянулась. Среди леса мелькнула тропа. Она вела к узкой полоске пляжа.
Я села на камень и заплакала. Я плакала не от жалости к себе. И не от боли. Я плакала от счастья. Огромное, бесконечное счастье окружало меня. И мне хотелось стать лучше и чище. Хотелось стать такой же светлой, как это озеро, как эта земля, как это прозрачное небо.
30 декабря, день
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
За две недели работы за компьютером я избила костяшки пальцев в кровь, однако всё, что хотела записать, записала. Теперь моё прошлое никуда не уйдёт.
В предпоследний день уходящего года запишу только дайджест.
2011 год:
— 28 августа умерла мать.
— Если бы не Аня и Андрей, попала бы в дом инвалидов.
— Научилась входить в транс. А может, это — осознанные сны? В них я летала, ходила, прыгала. Незабываемые ощущения.
— До настоящего человека мне далеко. Душа мелковата. В ней не хватает любви, доброжелательности, сопереживания.
30 декабря, вечер
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Мы с Аней переехали на дачу Андрея. Его дом — в ближайшем Подмосковье, на окраине коттеджного посёлка. На участке — гараж, баня, огромные сосны. В доме — большая мастерская, где Андрей пишет картины, гостиная с камином, библиотека, три спальни и зимний сад. По моим понятиям, настоящий дворец.
Меня поселили на первом этаже. Стоит открыть глаза, вижу небо, сосны и снегирей. Они прилетают к рябине. Яркие грозди и ветки, стучащие в окно. Под ними лежит снег. Нетронутый.
Аня расположилась в соседней комнате. Лушка спит то у меня, то у Ани. Лушке на даче нравится. Впечатлений — на миллион. То птицы прилетят, то сосулька упадёт, то собаки залают.
31 декабря
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Сегодня мне исполнилось шестнадцать лет. По этому случаю Аня испекла торт. Андрей подарил планшет и открытку.
В открытке такие слова:
Наташа, милая, с Днём Рождения!
Пусть твои чувства наслаждаются миром.
Пусть ум, питаемый чувствами, не чувствует себя хозяином.
Пусть разум обрабатывает новые знания.
Пусть Душа набирается опыта.
Пусть в твоей жизни звучит музыка.
Пусть пламя свечей отбрасывает причудливые тени, а пузырьки шампанского, сверкая в иллюминации, поднимаются вверх и лопаются, не оставляя следа.
Пусть, пусть, пусть!!!
Ибо… ИЗ НИТОЧКИ СВЕТА РОЖДАЕТСЯ ВЕЧНОСТЬ.
Смотрю в окно и плачу. Первый день рождения без матери.
Часть II. Бабушка Даша
Глава 1. Январь 2012
3 января
Здравствуй, отец! Это я — Таша.
Гуляли с Аней в лесу. Солнце светило в лицо, мороз пощипывал щёки. Тишину нарушали Анины шаги.
— Скрип-скрип. Скрип-скрип.
— Слышишь, как звенит воздух? — обдав меня жарким дыханием, спросила Аня.
Я улыбнулась. Странное ощущение — мороз и тепло одновременно.
Аня полезла в карман, что-то достала. Я обернулась. Анины глаза, как зимнее небо.
— Семечки взяла снегирям, — сказала Аня.
Где-то хрустнула ветка. Казалось, ещё мгновение, и на поляне появятся двенадцать месяцев. Разведут костёр, усядутся в круг и начнут певучие разговоры. У Января волосы белые как снег, в руке — посох.
Я поклонюсь и скажу:
— Здравствуйте!
— Здравствуй, девица, — ответит Январь. — Зачем пришла?
— Фиалки ищу.
— Не время ещё.
— Если фиалки не найду, ноги отсохнут.
Январь передаст посох брату и, сдвинув брови, скажет:
— Братец Март, сядь-ка на моё место.
Взмахнёт Март посохом, взовьётся огонь, и произойдёт чудо. Деревья покроются почками, зазеленеет трава, и на поляне появятся фиалки.
— Цоки, цоки, — послышался Анин голос.
Я оглянулась и увидела белку. Она сидела на дереве и смотрела вниз.
— Угощайся, красавица.
Аня протянула ладонь с семечками. Белка сиганула вниз, пролетела по снегу и, остановившись перед коляской, встала на задние лапки.
— Эка, какая учёная, — улыбнулась Аня.
5 января
Здравствуй, отец! Это я — Таша.
На Новый год Андрей подарил Ане книгу «Кухня народов мира». Похоже, попал в самое яблочко. Теперь в нашем меню появились новые блюда: жульен, консоме по-парижски, жареный сыр, плов, каймак, фрикасе…
Аня оказалась хорошей ученицей. Чего только не печёт.
— Где талант пропадает, — сказал Андрей.
— Почему пропадает? — ответила Аня. — Вот попрактикуюсь и устроюсь в ресторан.
Мы с Андреем переглянулись. Такая перспектива пугает и его, и меня. И вот почему: Аня для нас — земля, солнце и небо одновременно.
Глава 2. Февраль 2012
6 февраля
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
В мастерскую Андрея заглядываю чуть ли не каждый день. Приеду на коляске, припаркуюсь в углу и включаю органы чувств.
Здесь всё необычно. Воздух пропитан запахом красок, повсюду стоят подрамники, на стенах висят акварели. Сюжет акварелей один и тот же: солнце и мачеха. Разница — в количестве цветов. На первой акварели — один цветок, на второй — два, на последней — штук двадцать.
— Чьи это рисунки? — спросила я.
— Сына, — ответил Андрей.
Всё ясно: мачеха для сына Андрея была символом света.
Но может быть, в рисунках другой смысл? Например, природа — мать, а жизнь — мачеха.
Пока я размышляла, Андрей мыл руки. Затем подошёл к картине, стоявшей в углу. Отбросив покрывало, взглянул на меня.
— Узнаёшь?
— Мама! — воскликнула я.
Волосы, скользящие по плечам. Безупречный овал лица. Прямая спина. Красавица. Фея. Принцесса. Или Мадонна.
Меня пронзила новая мысль. Мать была моим раздражителем, болью и смыслом жизни одновременно. Выходит, моя любовь к матери ковалась на наковальне страданий. Но разве такое бывает?
— Того, кто заставляет страдать, мы любим особо, — глядя на портрет, сказал Андрей.
14 февраля
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
До переезда на дачу мой мир был куцым, унылым, однообразным. Он был ограничен квартирой, сквером и проспектом Вернадского. Лёжа в комнате, я постоянно хандрила. Мать заходила накоротке, и наше общение не доставляло радости ни ей, ни мне.
Оживление привносила Аня. Её оптимизм удивлял и мать, и меня.
«Радуется ерунде, — размышляла я. — Восход, закат, воробьи, хорошая погода… У самой — ни квартиры, ни семьи. И тем не менее куда ни посмотрит, видит „сплошную“ красоту».
Теперь знаю: у Ани — светлое видение мира. Оно заложено изначально. А у меня — тёмное.
Но почему? Неужели из-за болезни?
15 февраля
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Каждый вечер наша небольшая семья собирается у камина в гостиной. Слово «семья» вырвалось ненароком. Просто не знаю, как нас называть.
Три одиноких человека образовали некое братство. По вечерам Аня вяжет, Андрей рисует, я сижу с книгой и читаю. Порой мы разговариваем. О чём? Да обо всём. Вот, например, вчерашний разговор.
— Помню, зашла к бабе Дуне и говорю: «Хочу учиться, — начала Аня. — Всё равно где — в техникуме или в институте».
— Учись, — ответила баба Дуня.
— Мамка ругает: «Какая тебе учёба?! Замуж надо идти».
— И что ты сказала? — спросил Андрей.
— Стою на своём — хочу учиться.
— Тогда слушай сказку, — сказала баба Дуня. — В этой сказке — посыл. Дескать, иди к цели и никуда не сворачивай.
— Ну, не томи, — улыбнулась я.
— Как-то весной маленькая улитка стала взбираться по вишнёвому дереву. «Ты что — разве не видишь? — спросил воробей. — На дереве нет вишен». «Когда доберусь, будут», — ответила улитка.
— Замечательно, — воскликнул Андрей.
Помолчав, он спросил:
— Учиться не передумала?
— Моя учёба ещё впереди, — ответила Аня.
23 февраля
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Сегодня — День защитника Отечества.
— Давай слепим снежную бабу, — предложила Аня. — Она и будет подарком Андрею.
— Зачем Андрею снежная баба? — удивилась я.
— Для радости.
Аня одела меня и, посадив в коляску, вывезла на лужайку.
— Здесь мы и слепим. Гляди, сколько снега.
— А ты умеешь? — спросила я.
— Умею, — ответила Аня. — Я их каждую зиму леплю.
— Зачем?
— Нравится.
Аня рассмеялась.
— Первую бабу я слепила лет в пять. Слепила не одна — с мамкой.
Представив маленькую Аню, я улыбнулась. Румяная, плотная, кровь с молоком.
— В тот день мамка возьми и расскажи о Снегурочке. Мне эта сказка понравилась. Вот и пристала с расспросами: как Снегурочка выглядит, откуда появилась?
— Из снега слепили, — ответила мамка.
— Давай и мы слепим, — предложила я. — Вдруг наша Снегурочка оживёт?
Мы вышли за калитку, мамка слепила комок и покатила его по дороге. Я помогала как могла. Толкала, пыхтела, добавляла снега. Спустя полчаса у нас было три шара. Мамка поставила их друг на друга и велела делать из снега колбаски — руки Снегурочки. Пока я лепила руки, мамка занялась лицом. Сразу скажу, не больно хорошо у неё получилось. Оно и понятно: глаза — картошки, нос — морковь, на голове — изъеденная молью шапка.
— Снегурочка? — удивилась я.
— Нет, — ответила мамка. — Снежная баба.
— И как её назовём?
— Фросей.
Фросю я навещала ежедневно. И каждый день замечала перемены: то варежки появились, то платок, то волосы из мочалки, то капроновые банты. Фрося нравилась нашим соседям, вот её все и украшали, как могли.
Я разговаривала с Фросей, лепила игрушки, стряхивала с бантов снег. Так продолжалось до марта. После оттепели от Фроси осталась куча тряпья и несколько пуговиц.
— Куда подевалась Фрося? — расплакалась я.
— Поднялась на небо, — ответила мамка.
— Зачем?
— Чтобы исполнить твоё желание.
— Я же ничего не загадала-а-а!
Мамка собрала тряпки и, выбросив их в ведро, сказала:
— В будущем году слепим другую Фросю. Ей и шепнёшь своё желание.
Аня повернулась ко мне и опять рассмеялась.
— Теперь каждый год леплю снежную бабу и шепчу ей в ухо желание.
Аня принялась катать снежные шары, а я, щурясь на солнце, сидела в коляске и улыбалась. Анины истории вызывали мощный прилив тепла. И всё потому, что льдинка, сидевшая в сердце, растаяла.
Аня вытащила меня из коляски, сунула в руки два уголька и поднесла к снежной бабе.
— Теперь твоя работа.
— Какая?
— Делай глаза.
Я воткнула угольки в шар, и снежная баба подмигнула. Дескать, привет-привет.
— Принеси кисточку с красной краской, — попросила я Аню.
— Зачем?
— Попробую нарисовать рот и узоры.
— Что-то новенькое, — улыбнулась Аня.
Спустя несколько минут я уже рисовала губы и сарафан. Всё это время Аня держала меня на руках.
— Как назовём?
— Фросей, конечно.
Посадив меня в коляску, Аня пошла в дом. Вернулась она с павловопосадским платком. Накинув платок Фросе на голову, Аня спросила:
— Скажи, красота?!
Я кивнула. Фрося походила на барыню.
Через полчаса приехал Андрей. Поставив машину в гараж, он вышел на лужайку и остановился перед снежной бабой.
— Это что за чудо?
— Барышню тебе слепили, — ответила Аня. — В подарок.
— Фросей зовут, — добавила я.
Андрей схватил нас с Аней в охапку и расцеловал.
— Вот спасибо. Такого подарка я не получал.
— Шепни Фросе желание, — сказала Аня.
— О-о-о, — рассмеялся Андрей. — Она и желания выполняет?
— Самые сокровенные.
Глава 3. Март 2012
8 марта
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
На восьмое марта Андрей подарил нам с Аней подснежники. Поставив цветы в вазу, Аня запела:
— Пью за первый подснежник…
— Ария князя Орловского из оперетты «Летучая мышь», — улыбнулся Андрей.
— Правда? — удивилась Аня. — Я и не знала. По радио услышала и выучила.
— Хороший слух, — сказал Андрей и положил на стол узкий конверт.
— Здесь ваш второй подарок — билеты на «Принцессу цирка».
— Когда идём? — обрадовалась Аня.
— Завтра.
Дёрнувшись в кресле, я прошептала:
— И я?
— И ты.
— Но как?
— Как все, — ответил Андрей.
10 марта
Здравствуй, Отец! Это я — Таша.
Вечерняя Москва, театр Оперетты, «Принцесса цирка». Ничего подобного раньше не видела. Будто с Луны свалилась. Шестнадцать лет в Москве, а в театр не ходила. И вот прикоснулась к волшебному миру.
Огни, бархатный занавес, и среди всего этого — я.
КАК ВСЕ
Слушала, сопереживала, хлопала.
— Цветы роняют лепестки на песок, — по дороге домой пела Аня. — Никто не знает, как мой путь одинок…
Андрей вёл машину и улыбался. Поход в театр и ему подарил радость.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.