
Последний гром вождя
Небо раскололось без грома — с отвратительным, влажным хрустом, будто исполинский топор врубился в сырую трубчатую кость. От этой вибрации заныли зубы, а кровь в жилах застыла прежде, чем из расползшейся трещины хлынуло то, чему не было имени в орочьих наречиях.
Вождь стоял на вершине кургана, вросши коваными подошвами в красный суглинок.
Самый высокий и широкий орк клана Железного Рева. Плечи шире матерого пещерного медведя, шлем увенчан рогами реликтового мамонта, а в ладонях — двуручный секач из метеоритного железа, столь неподъемный, что трое крепких воинов едва волокли его по земле.
Его звали Гром. Не за рык и не за ярость. За то, что каждый его шаг на поле брани отдавался в грунте глухим утробным дрожанием. Сама твердь прогибалась под его весом.
Маленький орчонок — еще без имени, потому что клановое имя давалось лишь после первой кровавой охоты на взрослого зверя, — вжался в расщелину под корнями древнего дуба. Извилистые узловатые корни пахли прелым мхом, смолой и его собственным едким детским страхом. Он видел каждую секунду бойни. Слишком четко. На всю оставшуюся жизнь.
Сперва пришли тени.
Это не были твари из плоти. Черные, плоские, словно лоскуты содранной ночи, они струились вниз по склону холма. Они не приминали траву, но зеленые стебли под ними мгновенно обращались в сухой антрацитовый пепел, будто их опалили паяльной лампой.
А следом небо лопнуло окончательно.
Из рваной дыры полезли они. Уродливые, сшитые наспех из кусков чужих тел и обожженного металла. Сотни мутных, сочащихся сукровицей глаз торчали на спинах, на бедрах, под суставами, как чумные гнойники. Пасти разверзались в самых немыслимых местах — на животах, предплечьях, ребрах. И все они визжали одновременно на частотах, от которых барабанные перепонки лопались, а из ушей текла теплая сукровица.
Гром не отступил ни на шаг. Он шагнул навстречу скверне.
Черное лезвие топора блеснуло — не на солнце, солнца на небе больше не существовало, — а своим собственным, багровым внутренним жаром. Так светится сталь вождя, знающего, что этот рассвет для него последний, но не отдающего ни пяди родного кургана.
— За Железный Рев! За клан! За землю предков! — разорвал вой тишины голос вождя.
Тысяча глоток отозвалась ревом, от которого с веток дуба посыпалась кора. Тысяча топоров, блеск клыков, зеленая лавина свирепой орочьей плоти рухнула со склона навстречу теням.
Орчонок, затаив дыхание, прижался щекой к сырой коре. Сердце колотилось в горле тяжелым молотом.
Первая волна теней прошила боевые порядки орков, словно раскаленный шомпол — кусок сырого сала. Они не рубили плоть — они выпивали жизнь. Зеленая кожа воинов на глазах чернела и шла трещинами, глаза вскипали и вытекали белесой жижей, глотки застывали в беззвучном спазме. Могучие бойцы валились на землю пустыми, иссохшими чучелами, внутри которых шевелилась черная плесень.
Но Гром рубил.
Каждый его взмах был ударом молнии. Метеоритная сталь с глухим чавканьем рассекала сшитых тварей пополам. Черная смоляная жижа хлестала во все стороны, с шипением прожигая камни и оставляя дымящиеся воронки. Вождь рычал низко, хрипло, выплевывая выбитые клыки: — Не пройдете, падаль! Это наша земля!
За его спиной на гранитном выступе держала оборону мать. Шаманка клана.
Ее руки были воздеты к разорванному небосводу, пальцы в кольцах из резной мамонтовой кости дрожали от колоссального напряжения, веки были плотно сомкнуты. Губы лихорадочно шептали слова на древнем праязыке духов — заклинания, передававшиеся по женской линии через сорок поколений. Вокруг нее вихрем закручивалось пламя — не привычный алый огонь кострищ, а ядовито-зеленый, изумрудный, цвета весенней листвы и первобытной орочьей ярости. Потоки пламени хлестали тварей, заставляя их шипеть, корчиться и пятиться назад.
Гром прорубил коридор к главному колоссу.
Тварь вздымалась над холмом размером с двухэтажную крепостную башню — гора вздувшейся плоти, соединенная железными скобами, с десятками хаотично бьющихся лап. Все ее пасти синхронно ревели в уши вождя: — Ваша земля — наша гниль! Ваши души — наше мясо!
Топор Грома вошел в центр ее грудины с сухим треском пробитой брони — по самую рукоять.
Черная жижа хлынула густым нефтяным фонтаном, окатив вождя с головы до ног. Исполин завыл сотней сорванных глоток. Гром рванул секач на себя, выламывая кусок дымящегося мяса вместе с пульсирующим черным ядром, похожим на склизкий булыжник.
И в эту секунду небо над курганом треснуло окончательно.
Сверху хлынул свет. Но не золотой и не белый. Черный свет небытия — сияние изнаночной пустоты, где никогда не существовало жизни, тепла или надежды. Врата Ничто распахнулись прямо над вершиной холма.
Мать закричала. Первый раз за всю бойню. Не от боли ран — от леденящего ужаса застигнутой врасплох души.
Черный луч коснулся ее вытянутых ладоней. Она не сгорела. Не рассыпалась искрами. Она начала исчезать по слоям, стираемая самой тканью чужого измерения. Сперва истаяли пальцы с костяными кольцами, оборвав напев заклятия. Следом погас зеленый огонь шаманки. Затем растаяло тело, и на долю секунды в воздухе повисло лишь ее лицо — глаза, полные слез и последней материнской мольбы, обращенные прямо к корням старого дуба.
— Беги… — донесся до орчонка затухающий шепот. — Беги, маленький… Живи…
Гром резко обернулся. Увидел пустоту на камне.
Крик вождя сотряс кроны деревьев: — НЕТ!
Секач выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнув о кремень. Огромные, покрытые застарелыми боевыми шрамами руки потянулись к пустому месту, хватая остывающий воздух.
Слишком поздно. Матери больше не существовало.
Гром рухнул на колени прямо в суглинок, где секунду назад стояли ее сапоги. Пальцы сдирали ногти о щебень, комья земли летели в стороны. Из его груди вырывался звериный, надрывный вой вожака, у которого вырвали хребет.
Тварь позади него шевельнулась.
Гигантская пасть на ее брюхе распахнулась бездонным кровавым мешком, обнажив ряды крючьев. Вождь не успел подобрать оружие. Не успел подняться.
Он лишь повернул голову в сторону дубовых корней. Взглянул прямо в щель.
Их глаза встретились на долю удара сердца.
В желтых зрачках Грома не было паники. Не было страха перед смертью. В них горел последний, нерушимый наказ отца: «Живи».
Пасть сомкнулась. Раздался глухой, чавкающий хруст. Вождь исчез. Исчез его клан. Исчезло все, что орчонок знал с первого вдоха.
Небо с шипением затянулось. Черная дыра схлопнулась. Тени растаяли в наступивших сумерках.
На холме воцарилась могильная тишина. Лишь дымились лужи черной жижи да пахло гарью.
Орчонок остался один.
В темной тесноте под корнями дуба он свернулся тугим клубком, прижав колени к подбородку и обхватив голени дрожащими лапами. Глаза были широко распахнуты, не мигая всматриваясь в темноту.
Он не спал. Сон ушел навсегда.
Стоило опустить веки, как перед глазами снова вставал взгляд отца и беззвучный наказ: «Живи».
А как жить, когда твой мир сожрали за один закат? Жить — значило помнить каждую каплю крови на топоре и крик матери.
Он лежал в оцепенении, продрогший до костей, пока ночной холод сковывал овраг.
И сквозь звон в ушах вдруг пробился звук.
Мягкий, вкрадчивый шаг. Хруст сухой ветки. Шуршание прелых листьев.
Орчонок замер, сжавшись еще сильнее. Пусть находят. Пусть доедают то, что осталось от клана.
Шаги затихли у самого входа в нору.
Влажный, горячий нос осторожно ткнулся ему в перепачканную сажей щеку.
Дохнуло густым, терпким запахом: лесной мох, звериная шерсть, парное молоко и железо старой крови.
Орчонок поднял глаза.
Перед ним стояла волчица.
Огромная, серая, с широкой мордой, тронутой сединой былых зим. Ее янтарные глаза светились в полумраке корней ровным, древним, не знающим зла огнем. Она не оскалила клыки. Не зарычала. Лишь тяжело и мерно дышала.
Шершавый горячий язык бережно прошелся по его щеке, слизывая грязь, копоть и соленые дорожки первых, запоздалых слез.
Зверь отступил в темноту.
Через минуту волчица вернулась. В пасти она бережно держала кусок свежего оленьего мяса, от которого еще поднимался пар. Мягко опустила добычу на мох прямо перед его ногами. Сделала шаг назад, не спуская с него янтарных глаз.
Орчонок смотрел на мясо. Затем — на седую морду зверя.
Медленно, преодолевая сковавшую пальцы дрожь, протянул исцарапанную лапу. Вцепился зубами в волокна. Горячий сок и сырая соль обожгли пересохшее горло. Слезы хлынули ручьем, обжигая лицо и смешиваясь с пищей.
Он глотал куски, задыхаясь от беззвучных рыданий.
Волчица опустилась на брюхо рядом с ним. Не наваливаясь всей тяжестью, но прижавшись теплым, плотным боком к его озябшей спине.
Жар ее живого тела пробился сквозь оцепенение, растапливая лед в груди.
Орчонок зарылся лицом в густую жесткую шерсть на ее загривке. Прижался изо всех сил, слушая мерный, сильный ритм ее сердца.
Он был жив. Он больше не был один в вымершем лесу.
Так начинался путь Загожа.
Молоко Лютни
Он потерял счёт дням под узловатыми корнями. Сутки, трое, неделя — в выжженном мире время лишилось смысла, сгорело вместе с клановым курганом, листвой дубрав и родительскими телами.
Голод вползал медленно. Не резкой режущей болью, а тяжёлой, студёной тошнотой. Желудок ссохся в тугой, одеревеневший узел. Горло драло сухостью.
Слёзы выгорели в тот миг, когда шаманку стёрло чернильное марево, а вождь рухнул в бездонную утробу твари, бросив последний наказ: «Живи». Внутри осталась лишь гулкая пустота да прерывистый, свистящий хрип — лёгкие с трудом втягивали воздух, пропитанный гарью.
Мягкий шорох на границе оврага раздался в сумерках.
Орчонок не шелохнулся. Пускай рвут. От старого мира не осталось ничего, за что стоило бы цепляться детскими пальцами.
Но вместо запаха гнили дохнуло живым жаром: прелая листва, морозная хвоя и сытная молочная теплота.
Серая волчица с широкой седой мордой и немигающими янтарными зрачками застыла в пяти шагах. Она не скалилась. В мощных челюстях лежал кусок оленины — парной, истекающий густой тёмной сукровицей.
Опустив мясо на мох, хищница отступила и улеглась на брюхо, положив тяжёлый подбородок на лапы.
Орчонок замер. Сердце колотилось в рёбра, словно кованый молот. Он медленно протянул перепачканную сажей руку, боясь спугнуть наваждение.
Пальцы нащупали плоть. Горячая, упругая.
Вцепился зубами. Солоноватый сок с металлическим привкусом растёкся по дёснам. Он глотал волокна торопливо, давясь спазмами в иссушённом горле. Новые слёзы всё-таки брызнули из глаз — жгучие, солёные, смывающие корку пепла со щёк.
Волчица наблюдала молча.
Когда последний хрящ исчез, зверь поднялся, подошёл вплотную и шершавым широким языком огладил его исцарапанный лоб. Проверила дыхание, развернулась и растворилась в тумане.
На следующую ночь она вернулась не одна.
Позади серой тени переступали лапами трое щенков. Угловатые, лобастые, с круглыми пытливыми глазами, они жались к материнским бокам, но не скулили — перенимали волчью науку безмолвия.
Хищница снова бросила добычу.
Щенки уставились на зелёного детёныша без страха. Самый мелкий — с широкой белой отметиной на клиновидной грудке — неуклюже засеменил вперёд и ткнулся влажным кожаным носом в его колено. Орчонок не отшатнулся. Осторожно опустил ладонь на пушистый загривок.
Мать легла на бок, открывая набухшие соски. Щенки с глухим чавканьем припали к брюху. Орчонок сжал в кулаке свой кусок мяса. Ел уже размеренно, глядя на возню выводка, пока стужа отступала от входа в нору.
К пятой ночи дистанция истаяла.
Волчица позволила ему лечь в общее гнездо. Он уткнулся лицом в её густой подшёрсток, вдыхая густую смесь молока, хвои и лесного зверя. Белогрудый щенок закинул морду ему на локоть, грея лапы.
Впервые после гибели племени орчонок уснул глубоко, без кошмаров с черными провалами в небе.
В тишине под корнями дуба мерно вздымались бока зверей. Он слушал это общее дыхание и кожей чувствовал: у него снова есть логово.
Имя от Старого Клыка
Минул сезон. На нижних ярусах расколотого мира время текло иначе — его мерили не оборотами светил, а рубцами на шкуре и числом пережитых стычек.
Орчонок больше не отсиживался в норе. Он научился двигаться за волчицей бесшумной тенью, ступая след в след на расстоянии трёх прыжков. Стоило ей прянуть ушами — он падал на грунт, сливаясь с серыми камнями. Замирала с прижатой к траве холкой — он нырял за валуны, не издавая ни звука.
Молодняк рос на глазах. Они учились драться всерьёз: сбивали его с ног короткими тычками в подколенки, трепали за края кожаных штанов. Орчонок кувыркался через голову, поднимался, перехватывал щенячьи загривки и прижимал к земле, показывая зубы в коротком ответном оскале. Белогрудый стал его постоянным напарником — спал в обнимку, делил хрящи, огрызался на чужаков.
Голод перестал быть слепой мукой, превратившись в острое охотничье чутье. Волчица притаскивала вырезки тварей, выбиравшихся из каменных трещин: жилистое, жёсткое мясо, отдающее горелой серой. Зелёные мышцы наливались крепостью, пальцы огрубели, на ладонях наросли плотные мозоли.
Старый Клык явился в полнолуние, когда на скалы лёг иней.
Это был колосс даже по меркам хищников древней чащи. Пепельная, почти седая шерсть на мощном загривке стояла дыбом, бока полосовали глубокие багровые борозды от когтей пустотных тварей. Левый глаз затянуло бельмом в рваной глазнице, но правый — янтарный, холодный — буравил пространство насквозь.
Мать подняла морду, но не шелохнулась.
Вожак приблизился неторопливой, тяжёлой поступью. Земля под его шагами чуть слышно вибрировала. Он остановился в двух шагах от орчонка.
Тот не опустил плеч. Выпрямился во весь свой пока ещё небольшой рост, выставил челюсть с едва прорезавшимися нижними клыками и выдержал взгляд матёрого волка.
Старый Клык наклонил массивный лоб. Влажный нос шумно втянул воздух у шеи найдёныша, изучая запах чужака, пропитанного волчьим молоком и гарью павшего клана.
Пасть вожака приоткрылась, выпустив низкий, утробный рокот. Не ярость — испытание.
Орчонок вскинул подбородок и ответил хриплым, гортанным рыком из самой глубины диафрагмы. Звук был ещё незрелым, но в нём уже угадывалась несокрушимая порода Грома.
Один глаз вожака блеснул пониманием. Он коротко бросил взгляд на волчицу и качнул мордой.
Мать поднялась, подошла к орчонку и ткнулась носом в его макушку. Щенки с визгом окружили их плотным кольцом.
Старый Клык отступил на гребень скалы, задрал морду к разорванному небосводу и затянул вой.
Долгий, трубный, сотрясающий гранитные плиты. К нему мгновенно присоединилась волчица, следом тонко заголосили щенки.
Эхо металось между скалами, собирая стаю в единый кулак.
Орчонок слушал этот гул и вдруг осознал: в переливах волчьей песни выковывалось его новое начало.
Вожак оборвал напев, опустил голову и выдохнул единственное слово — рубленое, тяжёлое, точно удар лезвия о камень:
— Загож.
Звук прокатился по костям, прошил нутро насквозь и встал на место выбитой памяти.
Орчонок запрокинул голову навстречу ветру и подхватил перекличку стаи. Горло драло, но голос окреп, вплетаясь в общий хор:
— За-гож!
Он больше не был безымянным сиротой под корнями дуба.
Старый Клык нарёк его именем, которое отныне звенело сталью впереди каждого шага.
Сильнее волков
Загож рос не по дням — по ночам.
Днём он отлёживался в глубоких базальтовых расщелинах, под обугленными корнями выжженных рощ, куда даже твари нижних кругов не совались: там не оставалось ни глотка воды, ни клочка сырой плоти. Ночь же становилась школой выживания.
Стая не знала слов. Она учила кровью, голодом и короткими тычками морд.
Лютня — волчица, первой лизнувшая его зарёванную щёку под дубом, — заменила мать. Она не знала снисхождения. Приволочёт кусок жилистого мяса, от которого разит серным чадом, и швырнёт в пыль перед его носом. Не поднесёт — именно бросит: «Хватай сам. Или сдохни».
Загож брал. Сперва робко, сдирая ногти о жилы. Потом рвал зубами, вгрызаясь в ещё тёплую тушу, выбивая из волокон горький солоноватый сок.
Щенки стали братьями по логову. Они не знали жалости. Трепали за пятки, хватали за уши, сбивали с ног короткими ударами костистых лбов. Упал — поднимайся. Заскулил от боли — получи чувствительный прикус в загривок: «Заткнись. Терпи». Он огрызался, прижимал их к камням, учился отвечать хваткой на хватку.
Старый Клык воспитывал иначе.
Вожак держался в стороне — монументальный, пепельно-седой, с пустой заросшей глазницей, похожей на след от удара клевца. Смотрел единственным янтарным глазом — тяжело, не моргая. Стоило Загожу оплошать, вожак поднимался. Шаг — и суглинок вздрагивал под коваными когтями. Утробный рык прижимал к земле надёжнее каменной плиты.
Орчонок учился быстро — не из гордости, а из звериного нежелания сдохнуть.
Он перенял волчье чутьё. Сперва различал лишь тепло Лютни — прелую шерсть и парное молоко. Затем научился ловить в воздухе кислый смрад порождений трещин — застарелую гниль, жжёную серу, чужую запёкшуюся сукровицу. Позже стал чуять живую добычу: мелкую дрожь испуга, испарину на загривке, перестук сердца за сотни шагов.
Он переломил орочью поступь. Больше не топал вразвалку, сотрясая камни. Двигался бесшумно, низко припадая к насту, ступая с носка на подушечки стоп. Дышал коротко, скупо, не выдавая себя облачками пара.
Учился убивать. Начинал с юрких пещерных гадов и падальщиков. Лютня показывала приём: расчётливый бросок из тени, клыки в уязвимый сустав шеи, резкий рывок в сторону — и хребет перебит. Загож повторял. Промахнулся, упустил тварь — зубы волчицы тут же смыкались на его шее: «Дрянь. Заново». Снова сплоховал — получал оплеуху лапой Старого Клыка, от которой летел кувырком на острый щебень и сплёвывал кровь.
Первый серьёзный бой настиг их у водопоя.
Твари разлома выследили логово. Трое уродливых созданий размером с матёрого секача — бесформенные туши из сросшихся кусков чужого мяса, усеянные слепыми бельмами и слюнявыми пастями. Они не торопились, сжимая кольцо.
Лютня предупреждающе прижала уши. Щенки сбились за её спиной в плотный клубок, оскалив мелкие иглы зубов. Старый Клык выступил вперёд с глухим хрустом старых суставов.
Загож встал вровень с вожаком.
Он уже перерос молодняк. Плечи раздались вширь, сухожилия на руках натянулись канатами, а ногти на пальцах загрубели, превратившись в крепкие изогнутые когти.
Головная тварь метнулась вперёд, разевая брюшной мешок. Загож не стал орать боевой клич клана. Он ударил молча — стелющимся волчьим броском.
Челюсти сомкнулись на толстой трахее чудовища. Чёрная, дымящаяся дрянь брызнула в лицо, обжигая дёсна. Тварь завизжала всеми глотками, полоснула когтями по его предплечью, распарывая кожу до мяса, но Загож лишь глубже вонзил зубы и крутанул шеей, выламывая хрящ.
С фланга вслепую ударила Лютня, вырывая глазной узел на холке монстра. Белогрудый щенок мёртвой хваткой повис на задней лапе твари, глухо урча от ярости. Точку поставил Старый Клык: мощный прыжок ветерана обрушился сверху, челюсти вожака сокрушили основание черепа, и туша рухнула в пыль.
Бой стих так же быстро, как начался.
Загож разжал челюсти, выплюнул ошмётки чёрного мяса и поднял взгляд.
Старый Клык стоял над поверженным врагом, тяжело роняя пену с брылей. Единственный жёлтый глаз вожака буравил молодого орка. Секунду спустя старый волк коротко, одобрительно мотнул мордой.
Загож запрокинул голову к разорванному грозовому куполу и затянул вой.
В нём больше не слышалось детского писка. Это был густой, утробный, раскатистый бас молодого матерого зверя. Стая подхватила клич. Многоголосый хор покатился над мёртвыми распадками, разнося весть: у этого логова появился новый клык.
Он рос с каждой луной, с каждым глотком горькой крови поверженных врагов. Он становился крупнее и свирепее волков. Не ради славы — ради того, чтобы однажды не остаться лежать в придорожной грязи.
Двадцать имён стаи
Стая насчитывала ровно двадцать волков. Не бескрайняя орда из старинных преданий, но слаженный боевой отряд нижних ярусов, чей запах заставлял окрестную нечисть убираться в глубокие норы.
Клан отца звался Железным Рёвом в честь вождя Грома, чей шаг когда-то сотрясал курганы. Того мира больше не существовало — он сгинул в день прорыва скверны. Но уроки выживания теперь воплощали эти двадцать серых теней, принявших зелёного приёмыша в свою цепь.
Во главе стоял Старый Клык. Матерый вожак держался позади строя: прикрывал отход, на привалах не смыкал ока, сканируя горизонт с каменных уступов. Он редко подавал голос, но короткого движения его ушей хватало, чтобы стая замирала как вкопанная.
Рядом держалась Лютня — основа стаи. Она не спорила за первенство, но её слово в логове оставалось законом. Она выкармливала Загожа собственным молоком, когда тот едва волочил ноги, делилась лучшей вырезкой и без пощады учила терпению.
Остальные восемнадцать волков носили имена, данные Старым Клыком за повадки и доблесть:
Гром — самый массивный кобель после вожака. Широкогрудый, с тяжёлыми лапами, он первым признал Загожа равным, толкнув влажным носом в бок. Шёл напролом, принимая на себя главный удар в свалке.
Стрела — поджарая, длинноногая разведчица. Она не знала усталости, уходила далеко вперёд и первой чуяла засады. Именно она научила Загожа растворяться среди камней.
Кровавый Зев — некрупная, но свирепая волчица с огненными искрами в глазах. Готовая вцепиться в любого за свой кусок, она признала Загожа без драки, укладываясь спать у его ног.
Брат — тот самый щенок с белым пятном на груди. Рождённый среди пепла, он не помнил чистого неба и безоглядно доверял Загожу, засыпая мордой на его груди.
Тень — бесшумная чёрная волчица, прикрывавшая левый фланг Старого Клыка.
Огонь — рыжеватый кобель с рваным ухом, бросавшийся в самую гущу драки без раздумий.
Камень — кряжистый серый волк с широким лбом, живой таран при прорыве вражеских заслонов.
Ветер — лёгкая на лапу волчица с белыми чулками, заметавшая следы стаи на снегу и перевалах.
Клык — молодой яростный волк с торчащими нижними резцами, неотступно копировавший повадки вожака.
Пепел — ветеран с затянутыми катарактой глазами, чей чуткий нос читал воздух лучше любых зрячих очей.
Рык — могучий зверь с голосом, подобным обвалу в каньоне, заставлявшим мелких тварей цепенеть от ужаса.
Кровь — стремительная яркая волчица, без колебаний делившаяся добычей с молодняком.
Тишина — белая, словно призрак, охотница, убивавшая противника до того, как тот успевал издать хоть звук.
Секач, Буря, След, Уголь и Морок — сплочённое ядро стаи, держащее строй во время затяжных переходов.
Двадцать зверей. С Загожем — двадцать один.
Здесь не существовало пустых споров о власти. Был тот, кто шёл в авангарде, и тот, кто держал тыл. Тот, кто находил тропу, и тот, кто взламывал оборону добычи.
Загож перестал быть ведомым. Память о погибшем клане жгла нутро холодной яростью, превращаясь в неукротимую силу. Он научился опережать стаю: первым чуял опасность, первым взлетал на хребты чудовищ, первым вскрывал глотки вожакам вражеских стай.
Он раздался в кости. Пальцы превратились в грозное оружие с чёрными обсидиановыми когтями. Рык окреп, обретя сокрушительную глубину отцовского голоса. Он в одиночку заваливал гигантских тварей из распадков, но делил мясо по справедливости стаи: сперва старикам и кормящим, затем остальным.
Однажды ночью Старый Клык тяжело опустился рядом с ним на каменном карнизе. Вожак долго всматривался в молодого орка уцелевшим янтарным глазом, а затем тихо, глухо выдохнул: — Ты вырос сильнее меня, Загож.
Орк не стал спорить. Лишь молча положил широкую зелёную ладонь на холку старого волка.
Старый Клык коротко лизнул его колено и добавил: — Помни закон: клыки даны вожаку не для того, чтобы рвать своих. Они нужны, чтобы держать стаю единым хребтом.
Загож утвердительно опустил подбородок. Он знал: когда придёт срок и Старый Клык ляжет на последний снег, этот закон станет его собственным клеймом.
Неудачная охота
Беда подкралась без грохота и треска скал. Она пришла в вязкой, липкой тишине, какая бывает перед тем, как ломается хребет замысла.
Стая голодала третьи сутки. Добыча скатилась в нижние трещины — туда, где между базальтовыми слоями сквозила мертвая стынь. Лютня вернулась ни с чем. Ее янтарные глаза потускнели, напоминая остывающие угли. Подростки жались к ее исхудавшим бокам, мелко дрожали, но держали волчье безмолвие.
Старый Клык поднял тяжелую седую морду. Из перебитой глотки вырвался хриплый приказ: — Идем.
Двадцать теней скользнули в морок. Загож шел головным — бесшумно, низко припадая к насту, читая воздух впереди вожака.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.