Бесплатный фрагмент - Зачарованный лес совести

История о внутреннем мире человека — о том, как мы учимся нести ответственность за свои поступки и как в нас живёт совесть

Василиса Храмовицкая

I. Прогулка

Однажды девочка решила погулять по лесу и спросила разрешение у мамы. Мама разрешила, но предупредила, чтобы она не заходила далеко в чащу леса.

И она пошла. Только ели… Тишина… Такая густая, что казалось — можно взять её в ладони и размять между пальцами, как снег.

Девочку звали Мира. Или, может, не Мира — имена в этих краях забывались быстро, как следы на утреннем снегу. Но девочка точно носила корону. Не потому, что была принцессой. Просто корона пришлась ей по душе — тяжёлая, золотая, с камнями, которые ловили свет и прятали его в себе. Платье у неё было голубое. Не небесное, нет — глубже. Как цвет того момента, когда день уже ушёл, а ночь ещё не пришла. И волосы — кудри, что путались в ветках и отпускали их неохотно.

Она шла и считала ели. Потому что когда считаешь, не думаешь. А когда не думаешь — не боишься.

Но потом — лианы… На елях… Лианы? В декабре?

Мира остановилась. Лианы не растут на елях! Это знают даже дети, что никогда не выходили за ограду сада. Лианы любят тепло, влагу, ласковое солнце. А здесь — снег, холод, и ели, что тянутся к небу, как молитвы без ответа.

Она подошла ближе. Лиана свисала с ветки, извиваясь, словно ждала. Мира протянула руку — и наступила.

Хруст был тихий. Почти невинный. Как будто кто-то сломал карандаш в соседней комнате.

— Ой, — сказала Мира. А потом — шипение. И «лиана» оказалась хвостом.

II. Лиана

Змею не было видно сразу. Только хвост — зелёный, переливающийся, с чешуйками, что ловили свет не хуже, чем корона Миры, но держали его дольше. Хвост дёрнулся, исчез под снегом, и повторилось шипение — уже издалека.

Мира замерла…

Сердце стучало в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Она знала, что надо бежать. Назад. К дому. К маме, что печёт пироги и поёт песни, которых нет в книжках. Но ноги сами повернули к тому месту, куда уполз хвост.

Потому что хвост был… обрубленным. Кончик — тот, что остался под её ботинком — лежал на снегу, вялый, безжизненный. А змея уползала без него, оставляя извилистый след, похожий на слёзы, что кто-то пытался стереть.

— Прости, — прошептала Мира.

— Я не хотела…
Змея не ответила. Змеи не отвечают. Они уползают.

И Мира побежала за ней.

III. Дом у пня

Дом змеи оказался пнём. Не домом в человеческом смысле — не с окнами и дверью, без дыма из трубы и без запаха ужина. Пень был огромным, с дуплом, в котором помещалась целая жизнь.

Мира заглянула внутрь. Там было тепло. Не от огня — от чего-то другого. От присутствия. От того, что внутри кто-то есть, и это оказалась — семья.

На столе — три тарелки. Три ложки. Три стакана с чем-то тёплым и дымящимся. И трое змей.

Мама — изумрудная, с глазами, в которых плавали целые озёра. Папа — тёмный, почти чёрный, с чешуйками, что отливали фиолетовым при свете лампочки-ягодки, свисавшей с потолка.

И между ними — она. Та, чей хвост Мира обрубила. Маленькая. Зелёная. С крыльями.

Да, крыльями. Прозрачными, как мыльные пузыри, но крепкими, как стекло. Они сложены за спиной, и от них исходит едва заметное свечение — словно змея недавно летала, или собиралась, или просто помнила, как это — быть свободной.

— Что это? — спросила мама. Голос её был мягким, как пух под подушкой.

— Дочка, — папа повернул голову, и его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — остановились на хвосте дочери:

— Ты поранилась?
И маленькая змея, которую Мира решила звать Лианой (потому что так она появилась), покачала головой.

— Нет. Просто… — она отвела глаза, и увидела девочку и добавила:

— Ой! У нас гость…

Мира вошла. Снег с её ботинок таял на пороге, образуя лужу, в которой отражалось что-то, чего не было в комнате, — небо, может, или другое небо.

IV. Шнурок

Хвост Лианы был обрублен, как ветка, что отломил ветер.

Кончик остался лежать на снегу и некоторое время шевелился. Мира подобрала его, когда он затих. Ей было страшно и удивительно, но она спрятала хвостик в карман — жалко, да и неясно, что теперь делать. Миру начала мучить совесть.

Когда она вошла в дом у пня, она вытащила из кармана не только отрубленный хвост, но и свой синий толстый шнурок. Она всегда носила его с собой — мало ли, пригодится: может, заплести косу, или что-то связать, или сделать бант.

— Я могу попробовать пришить — сказала Мира и замялась.

Все посмотрели на хвост Лианы — на месте обрубленного хвоста он уже почернел. И Мира вдруг заметила, что кончик засох, посинел и стал совсем безжизненным.. Пришить отрубленный кончик обратно было невозможно, он слишком отсох.

Тогда Мира сказала:

— Я могу пришить вместо хвоста этот шнурок. Он не живой, но будет держать форму.

Лиана посмотрела на неё, потом на маму и папу. Те молчали. Иногда молчание — это разрешение.

Мира присела на корточки. Пальцы дрожали, но не от холода — в доме у пня было тепло, как молоко с мёдом. Она нашла иглу с нитками на столе и начала аккуратно пришивать шнурок к месту обруба. Шнурок легко входил в чешую, словно сам хотел стать частью змеи.

— Получилось, — прошептала Мира.