Бесплатный фрагмент - Забвение

Что, если боль можно стереть вместе с памятью? Лицо, голос, прикосновения — всё, что когда-то было целым миром, однажды может стать пустотой. Она нашла способ забыть. Осталось лишь пройти до конца путь, после которого ничто не будет прежним. Но можно ли действительно оставить прошлое позади, если оно продолжает жить внутри нас?

«Забвение» — художественный вымысел. Иногда нам кажется, что боль можно победить, стерев прошлое. Но, к сожалению, нет ничего лучше времени, чтобы пережить то, что продолжает жить внутри нас.

Жанр: психологический триллер, тёмная романтика, психологический хоррор.

Возраст: 18+

Тропы: любовь на грани одержимости, болезненная ревность, стирание памяти, любовь и предательство, цена забвения, прошлое, которое не отпускает.

ПРОЛОГ
ДО РАССВЕТА

Лунный свет проникал в комнату, ложась на кровать длинным бледным лучом. Он упал на мою руку, и кожа стала серой, почти прозрачной, будто принадлежала кому-то другому. Я подняла ладонь и медленно покрутила ею в воздухе, наслаждаясь этим свечением в полной темноте и наблюдая, как тени пальцев скользят по стене, то вытягиваясь, то сжимаясь, словно маленькие чёрные птицы.

В комнате было так тихо, что я слышала каждый свой вдох. Я повернула голову, смотря на человека, что лежал рядом, на человека, которого я забуду уже завтра. Свет луны до него не дотягивался, и он тонул во мраке, невидимый, лишённый черт, таким же, каким давно стал в моих мыслях. Я различала только тёмный силуэт плеча и смутную линию головы на подушке, и этого мне было достаточно.

Я думала, что в эту ночь захочу вглядеться в него в последний раз, запомнить линию плеча, изгиб губ, тепло его кожи, но вместо этого внутри не было ничего, кроме странной, звенящей лёгкости. Раньше я бы отдала многое, чтобы вот так лежать рядом и смотреть на него, а теперь смотрела так, как смотрят на мебель в комнате, из которой собираются съезжать.

Одинокая слезинка скатилась по моей щеке. Она была олицетворением конца, и мне не было от этого грустно, наоборот, я чувствовала невероятное успокоение: наконец-то я стану свободной, перестану ощущать себя зажатой и сломленной, перестану вздрагивать каждый раз, когда слышу шаги за дверью.

Слеза перетекла на шею, щекоча кожу и заставляя меня улыбнуться. Я не стала её вытирать, потому что это тёплое, щекотное прикосновение было единственным, что за долгое время принадлежало только мне.

Это была единственная ночь, когда я не могла уснуть не из-за сомнений, а из-за предвкушения, почти экстаза от того, что ждёт меня впереди. Раньше бессонница приходила ко мне с тяжестью в груди и бесконечными разговорами в голове, которые я проигрывала снова и снова, подбирая слова, расставляя запятые, пытаясь найти тот единственный вариант, при котором я окажусь права. А сейчас в моей голове была лишь тишина, и я мечтала, чтобы эта ночь тянулась как можно дольше, потому что за ней начиналась совсем другая жизнь.

Я повернулась на другой бок, спиной к парню, и отодвинулась ближе к краю, но мои глаза так и не закрылись. Всю ночь я смотрела в непроглядную тьму, слушая, как где-то в глубине квартиры отсчитывают время часы, и считала вместе с ними секунды, сама не зная зачем.

Когда лежать стало невыносимо, я медленно села, спустила ноги на холодный пол и встала с кровати. Мои движения были тихими и мягкими, словно мышь, которая пришла своровать кусочек сыра. Я задержала дыхание, обернулась и посмотрела на него: он лежал в той же позе, что и последние несколько часов, и даже не пошевелился.

Дверь в спальню закрылась с небольшим скрипом, и из-за неё не донеслось ни звука, и я подумала, что так, наверное, звучит идеальная тишина. Отпустив ручку, я развернулась и прошла дальше, к кухонному острову. В квартире пахло остывшим вечером, холодильник гудел, а за большим окном спал город, расцвеченный редкими огнями, и от этого вида мне показалось, что я осталась одна на всей планете, и мне было хорошо от этой мысли.

Электрический стеклянный чайник уже стоял наполненным. Я нажала на кнопку и наблюдала, как загорается яркий красный свет, как вода потихоньку набирает температуру и появляются первые пузырьки, которые гипнотизировали меня: они медленно поднимались вверх и растворялись, а за ними тут же появлялись новые, и так по кругу, пока чайник не отключился с тихим щелчком. Я простояла так, наверное, минут пять, не двигаясь, и очнулась только тогда, когда на кухне снова стало тихо.

Налив себе крепкий кофе, я сделала первый глоток. Горячий напиток обжёг мне язык, но я даже не дёрнулась. Это не было больно, ничего не могло причинить мне больше боли, чем та, что уже жила во мне, и я сделала второй глоток, потом третий, чувствуя, как жжение растекается по горлу.

В раковине стояли две тарелки и два бокала, и я вымыла их, как мыла каждый вечер, горячей водой, дважды, пока стекло не заскрипело под пальцами, и всё равно от моих пальцев пахло розмарином и чесноком.

Я обхватила кружку обеими руками и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: бледная девушка с растрёпанными волосами и слишком спокойными глазами. Я не узнавала её, и, возможно, именно поэтому мне так хотелось ей помочь.

Моё сердце было искалечено, душа стала тёмной, мысли нерадостными, я забыла, что такое быть собой, и пора это вернуть.

СЕАНС ПЕРВЫЙ. ЛИЦО

Увидеть его среди толпы незнакомцев было чем-то удивительным. Вокруг шло столько людей, что я не должна была выделить никого из них: они сливались в один пёстрый поток, кто-то спешил, прижимая к уху телефон, кто-то тащил тяжёлые пакеты, кто-то лениво брёл, глядя себе под ноги. Но мой взгляд остановился на нём, и всё остальное потеряло значение. Он был красив. Я никогда не видела настолько идеальных черт, на которые можно смотреть снова и снова, запоминая каждую мелочь, и мне было всё равно, как это выглядит со стороны.

Квадратный подбородок, но не настолько тяжёлый, чтобы он походил на персонажа из «Майнкрафта», а ровно такой, каким рисуют мужественных героев, когда не хотят перегнуть палку. Хорошо очерченная линия скул: они не были впалыми и не были слишком острыми, просто так чётко выделялись на его лице, что взгляд сам скользил по ним вниз, к линии челюсти, где под кожей двигалась тонкая мышца, стоило ему улыбнуться. Широкие, чуть пухлые губы, глядя на которые я сразу начала представлять неприличные вещи: как мягко они будут ощущаться на моих, как заставят меня забыть обо всём, кроме его прикосновений, как постепенно опустятся ниже, оставляя на коже дорожку из поцелуев, от которой побегут мурашки. Забавно, что уже тогда, при первой встрече, я придумывала то, чему ещё только предстояло случиться.

Пока я наблюдала, он улыбнулся кому-то в толпе, и на левой щеке появилась ямочка, неглубокая, почти незаметная, но именно из-за неё лицо перестало быть безупречным, как вырезанная из глянцевого журнала картинка, и стало живым. Тогда я и поняла, что пропала.

Но самыми чарующими оказались его глаза. Я до сих пор помню их цвет, хотя уже совсем скоро даже это воспоминание станет для меня недоступным. Они были похожи на засыхающий дубовый лист, который уже потерял насыщенную зелень, но ещё не стал коричневым: жёлтые, почти золотистые у зрачка и темнеющие к краю, и когда он поворачивал голову к свету, оттенок менялся, то светлел, то становился глубже. Я могла часами смотреть в них, разглядывая каждую крапинку, и никогда не уставала. Мне нравилось ловить его взгляд, замечать, как он смотрит на меня, и пытаться угадать, о чём он думает в эту секунду. Я никогда не уставала на него смотреть, и мне было немного страшно от того, как сильно мне хотелось, чтобы больше никто и никогда на него не смотрел.

Наши разговоры были вечными. Мы могли обсуждать что угодно, перескакивать с одной темы на другую, спорить о какой-нибудь ерунде до хрипоты, смеяться над глупыми шутками и снова возвращаться к серьёзным вещам. Начиная с мелочи, например с того, какой сорт кофе лучше, мы незаметно доходили до жизни, до страхов, до желаний и до того, какими хотели бы стать через несколько лет, и каждый раз я удивлялась, как мы туда добрались. Я любила слушать его, даже когда он рассказывал о вещах, в которых я ничего не понимала, любила, как менялся его голос, когда он увлекался, как он мог внезапно замолчать, задумавшись, а потом продолжить с того же места, словно в его голове всё это время шёл отдельный разговор. Рядом с ним мне не приходилось искать тему или подбирать слова: они появлялись сами, и я говорила с ним часами, не замечая, как за окном темнеет.

Но всё это скоро станет набором сведений, которые больше ничего не будут для меня значить. Его лицо исчезнет из моей памяти. Сначала я перестану различать мелкие детали, потом забуду точную форму губ, линию скул, оттенок глаз, а однажды, когда кто-нибудь попросит описать его, я не смогу вспомнить даже то, что когда-то считала в нём идеальным. Образ расплывётся, как фотография, которую слишком долго держали под дождём, и в конце концов от него не останется ничего.

Самое странное, что я сама согласилась на это. Я сама решила, что хочу забыть человека, которого когда-то считала самым важным в своей жизни, и теперь, когда до этого остались считанные часы, я изо всех сил пытаюсь запомнить его лицо, хотя в этом нет никакого смысла. Ведь совсем скоро я даже не буду понимать, почему когда-то смотрела на него с такой нежностью.

СЛОЙ ПЕРВЫЙ. ЗНАКОМСТВО

Я раздавала людям листовки с рекламой нового кафе, которое недавно открылось в центре города. Это была моя первая работа после окончания университета, и начало карьеры я представляла себе совсем иначе. Я потратила несколько лет на учёбу, мечтала стать поваром, стоять на кухне в белом кителе, придумывать новые блюда и однажды открыть собственное заведение, но мой работодатель решил, что прежде чем подпускать меня к плите, мне необходимо освоить искусство навязывать людям ненужную рекламу. Поэтому вместо кухни я оказалась на бульваре с пачкой листовок в руках и с заданием рассказать всему городу о кафе, о котором никто пока не слышал.

На улице стояла невыносимая жара. Солнце било по макушке, воздух был густым и тяжёлым, как кисель, пахло нагретым асфальтом и сладкой ватой из ближайшей тележки, а пот стекал по спине, заставляя футболку неприятно прилипать к коже, и я была уверена, что тёмные пятна уже видны всем прохожим. Я вытирала ладонью лоб, заправляла за уши волосы, которые лезли в лицо, и старалась смотреть на часы не чаще, чем раз в две минуты, хотя очень тянуло узнать, сколько мне ещё мучиться. Бутылка воды, которую я взяла с утра, давно нагрелась и по вкусу напоминала тёплый чай, но я всё равно делала из неё маленькие глотки, потому что другой у меня не было.

Я злилась. Нет, это было слабое слово: я была в бешенстве от того, что меня отправили заниматься тем, к чему я даже не готовилась, и от того, что я ничего не могла с этим сделать. Я стояла посреди улицы и протягивала прохожим бумажки, которые большинство из них даже не удосуживалось взять, а те, кто брал, через несколько секунд выбрасывали их в ближайшую урну. И ради чего всё это? Если бы я знала, что после университета меня ждёт подобное, я бы трижды подумала, стоит ли тратить на образование столько денег и времени, но сейчас мне оставалось только терпеть и надеяться, что когда-нибудь меня всё-таки допустят к тому, ради чего я училась.

— Возьмите, пожалуйста, листовку. У нас открылось новое кафе, — повторяла я уже в сотый раз, и голос звучал всё равнодушнее, как у автоответчика.

Мужчина в наушниках даже не повернул головы в мою сторону. Женщина с ребёнком вежливо улыбнулась, взяла рекламку, а затем, отойдя на пару шагов, отправила её в урну, и я долго смотрела ей вслед с таким лицом, будто она лично разрушила все мои надежды на светлое будущее. Потом тяжело вздохнула и протянула следующую листовку очередному прохожему, который отрицательно покачал головой, даже не замедлив шага.

Я уже могла по пальцам пересчитать людей, которые сохранили эти чёртовы бумажки, и всё чаще задумывалась, не проще ли разложить их по урнам самой и закончить работу в два раза быстрее. По крайней мере, тогда мне не пришлось бы изображать приветливого человека, которому безумно нравится стоять под палящим солнцем и приставать к незнакомцам.

Когда сил почти не осталось, я решила найти хоть какую-нибудь тень. Я мечтала прислониться спиной к чему-нибудь прохладному, выпить воды и постоять в тишине, не растягивая губы в улыбке перед каждым встречным. Я пошла вперёд, высматривая дерево или навес, который мог бы спасти меня от солнца, а листовки в моей руке уже размякли от влажных ладоней и скрутились по краям, и настроение опустилось куда-то ниже плинтуса. Бульвар жил своей жизнью: на лавках смеялись студенты, где-то неподалёку играл уличный музыкант, и мелодия то приближалась, то растворялась в гуле машин, и ни до кого из этих людей мне не было дела, как и им до меня.

Подняв голову, я заметила человека, стоявшего неподалёку. Точнее, сначала я увидела его глаза.

Они были странными. Настолько необычными, что на секунду я решила, что смотрю не на живого человека, а на кого-то, кого нельзя встретить в обычной жизни, на портрет, на который долго смотришь в музее и вдруг понимаешь, что он смотрит в ответ. Их оттенок невозможно было определить с первого взгляда, и в них было что-то завораживающее и что-то, от чего по спине пробежал холодок, несмотря на жару. Я хотела посмотреть и пройти мимо, но не смогла отвести взгляд.

Может быть, дело было в том, что он сам смотрел прямо на меня, почти не моргая, и смотрел так, будто знал, что я подойду. Может быть, я перегрелась на солнце и приняла за что-то особенное обычного незнакомца со странным взглядом. Но чем дольше я смотрела на него, тем сильнее тянуло рассмотреть его лицо целиком.

СЕАНС ВТОРОЙ. ГОЛОС

Он заговорил со мной сразу, как только мы оказались рядом, и с первых же слов я поняла, что пропала, потому что его голос заворожил меня раньше, чем я успела разобрать, что именно он говорит. Я даже не сразу заметила, что перестала думать о работе, о палящем солнце и о тени, которую так отчаянно искала. Всё моё внимание сосредоточилось на незнакомце, который стоял совсем близко и спокойно разговаривал со мной, будто мы были знакомы не первый день.

Его голос был низким, но не басовитым, с лёгкой хрипотцой на концах фраз, и в нём не было той грубости, которая часто встречается у мужчин с таким тембром. Наоборот, его хотелось слушать. Он говорил неторопливо, делая паузы там, где другой человек поспешил бы заполнить тишину, и я не собиралась ни перебивать его, ни задавать лишних вопросов, ни отвлекаться на что-то другое. Я стояла и слушала, забывая, что вообще-то должна работать, а не разглядывать незнакомого мужчину и ловить каждое слово.

Его голос напоминал мне мороженое, которое начинает таять в руках в самый неподходящий момент. Ты понимаешь, что оно вот-вот потечёт по пальцам, и уже не можешь думать ни о чём другом, кроме желания слизать ту каплю, которая готова упасть. Примерно так я себя и чувствовала рядом с ним. Я мечтала, чтобы он продолжал говорить, даже если разговор окажется совершенно бессмысленным, и в тот момент согласилась бы слушать его хоть о погоде, хоть о ценах на продукты, хоть о том, почему люди до сих пор выбрасывают мусор мимо урны.

Я ещё никогда никого так не слушала. Меня перестало раздражать солнце, хотя ещё несколько минут назад я была готова проклясть всё на свете, перестала мешать тяжёлая пачка листовок в руках, и даже пот на спине превратился в мелочь, о которой не стоит думать. Я по-прежнему стояла посреди улицы, где было слишком много людей и слишком мало тени, но чувствовала себя в совсем другом месте, в маленькой комнате, где есть только его голос и я. И всё это из-за мужчины, имени которого я даже не знала.

Я не знала, кто он, откуда пришёл и почему вообще решил заговорить со мной. Не знала, чем он занимается, какой у него характер и есть ли у него привычка вот так легко располагать к себе незнакомых людей. Я не могла объяснить, почему мне так спокойно рядом с ним, хотя мы успели обменяться всего несколькими фразами, но мне нравилось это чувство, и я даже не пыталась от него избавиться.

В тот момент он был просто незнакомцем с необычными глазами и потрясающим голосом. А я — девушкой с пачкой рекламных листовок, которая искала тень.

Сейчас я пытаюсь вспомнить этот голос, прокрутить его в голове, как запись, и с ужасом замечаю, что он уже начинает расплываться: тембр ещё остаётся, а слова уже нет. У меня на телефоне была настоящая запись, три минуты и сорок секунд, которую я сделала, пока он разговаривал с кем-то из друзей и не видел, и вчера вечером я её удалила. Скоро исчезнет и тембр. Завтра, когда кто-нибудь заговорит со мной низким голосом, у меня не дрогнет ни один нерв, и я не пойму, что когда-то готова была слушать такой голос часами.

СЛОЙ ВТОРОЙ. ПЕРВОЕ ПРИКОСНОВЕНИЕ

— Вы покраснели, мисс, — заметил незнакомец.

Он улыбался мне, слегка прищурив глаза, и от этой улыбки мне стало ещё жарче. Может быть, дело и правда было в солнце, которое продолжало беспощадно палить над головой, и я попыталась убедить себя в этом, но неловкость никуда не делась, особенно когда он сделал небольшой шаг ко мне.

— И, кажется, вы уже успели перегреться, — добавил он, внимательно посмотрев на моё лицо.

Я не успела возразить: он поднял руку и коснулся моего лба. Движение было таким естественным, будто он делал это уже не в первый раз, хотя мы познакомились несколько минут назад. Его пальцы оказались прохладными, чуть шершавыми, и я замерла, не зная, как правильно реагировать. Отстраниться? Сделать вид, что ничего особенного не произошло? Или стоять и смотреть на него как полная идиотка?

Самое странное, что я не отстранилась. Мама с детства говорила мне, что нельзя позволять чужим людям прикасаться к себе, и я всегда считала это правило очевидным, но сейчас оно рассыпалось у меня в голове, как карточный домик. Мы не знали друг друга, он был посторонним мужчиной, который решил, что может ко мне прикоснуться, и я позволила ему это. В другой ситуации я бы возмутилась или хотя бы спросила, что он себе позволяет, но вместо возмущения я чувствовала растерянность, смешанную с непривычным волнением, от которого сводило живот.

— Я работала, — наконец ответила я, и собственный голос показался мне чужим: тише обычного, с едва заметной дрожью, которую я очень надеялась скрыть.

Мужчина кивнул: ответ был очевиден.

— Я заметил. В ваших руках довольно внушительное количество листовок.

Он указал на пачку бумаг, которую я всё это время прижимала к груди. Я посмотрела на неё и едва не закатила глаза. Листовок было столько, что они, казалось, никогда не закончатся: за всё время моей работы пачка уменьшилась совсем ненамного, и я начинала подозревать, что мне придётся раздавать их до самого вечера. Люди брали бумажки без интереса, одни выбрасывали их сразу, другие не удостаивали меня даже взглядом, и всё это ради кафе, которое ничем не отличалось от десятков других в городе.

Рядом по бульвару продолжали идти люди, кто-то нечаянно задел меня плечом, где-то зазвенел велосипедный звонок, но всё это доносилось до меня будто через толщу воды. Я слышала только собственное дыхание, ставшее слишком громким, и его, спокойное и ровное, и мне вдруг стало стыдно за то, как неровно дышу я сама. Я попыталась выровнять дыхание, но от этого стало только хуже.

Я переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть взгляд: то смотрела на мужчину, то на листовки, то снова возвращалась к его лицу. Я пыталась что-нибудь сказать, но каждый раз, когда в голове появлялась мысль, я тут же сомневалась, не прозвучит ли она глупо. В итоге я молчала, хотя обычно не считала себя стеснительной.

Ладони становились влажными, листовки липли к коже, и я сильнее сжала их пальцами, надеясь, что он не заметит моего волнения. Но стоило нашим взглядам встретиться, как сердце устроило в груди акробатические трюки. Ещё несколько минут назад я злилась на жару, на прохожих и на свою работу, а теперь стояла перед мужчиной, которого знала от силы десять минут, и не могла связать двух слов.

Его голос всё ещё действовал на меня непонятным образом: густой и тёплый, как мёд, от которого невозможно отказаться. Прикосновение к моему лбу продолжало ощущаться даже после того, как он убрал руку, и я поймала себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове этот короткий момент. Господи, я ведь даже не знала его имени. Что со мной происходило?

— Я могу помочь вам от них избавиться, — вдруг предложил мужчина.

Он слегка приподнял бровь, будто придумал что-то невероятно гениальное, и по выражению его лица было видно, что он и сам прекрасно понимает, насколько хороша его идея. Я посмотрела на него, на листовки, снова на него. Неужели кто-то правда собирался добровольно помочь мне с этой неблагодарной работой?

— Зачем вам это? — спросила я, и вышло резче, чем я хотела.

— Вы так выразительно ненавидите эти бумажки, что я не смог пройти мимо, — ответил он, и в уголках его глаз собрались тонкие морщинки. — Считайте, что я спасаю вас от теплового удара.

Я поверила ему сразу. Не потому, что знала его или могла судить, насколько он надёжен, а потому, что в тот момент он казался человеком, который способен решить любую проблему, даже такую нелепую, как огромная пачка рекламных листовок посреди раскалённой улицы.

— Эрнест, — представился он и протянул мне руку.

— Наннет, — ответила я, вкладывая в неё свою ладонь. — Но все зовут меня Нан.

— Нан, — повторил он, будто пробуя имя на вкус, и мне показалось, что никто и никогда не произносил его так.

В ту секунду я решила, что этот человек будет моим, и мне даже не пришло в голову спросить, согласен ли он.

И, кажется, именно это меня окончательно добило.

СЕАНС ТРЕТИЙ. ИМЯ

Есть вещи, которые остаются с нами гораздо дольше, чем должны. Иногда это случайная фраза, иногда запах чужих духов в метро, а иногда всего лишь имя: несколько букв, которые сами по себе ничего не значат, пока однажды не начинают принадлежать человеку, без которого ты не представляешь свою жизнь.

Его имя всегда звучало для меня особенно. Я любила произносить его вслух, любила, как оно ложилось на язык и как менялось в зависимости от того, что я хотела сказать. Иногда я называла его обыденно, окликая через всю комнату или пытаясь привлечь его внимание, а иногда шептала так тихо, что он едва мог расслышать, и всё равно знала, что он поймёт: я обращаюсь именно к нему.

Я любила это имя настолько, что порой ловила себя на мысли, как хорошо оно звучало бы рядом с другим именем, именем нашего сына. Когда-то я действительно представляла себе такое будущее: мальчика с глазами цвета дубового листа, который бежит к нам по коридору, и его голос, который окликает: «Папа». Не знаю, насколько всерьёз я об этом думала, но сама мысль казалась мне естественной, будто всё уже было решено и мне не нужно было ничего придумывать или выбирать.

Эрнест Лоунд Гертхам.

Я могла повторять его про себя несколько раз подряд, и оно ни капли не теряло своего звучания. Наоборот, каждый раз оно подходило своему владельцу ещё больше: в нём было что-то от его внешности, от голоса, от той уверенности, с которой он держался, оно собирало всё, что я знала об этом мужчине, в одно целое, и я никогда не задумывалась, можно ли было назвать его иначе. Для меня он всегда был Эрнестом.

Иногда я думала, что имя может рассказать о человеке больше, чем он сам, и любила искать в нём особый смысл, перебирая слоги, как бусины. Мне нравилось, как оно звучало, когда я звала его, как он отзывался и как смотрел на меня, стоило мне произнести эти звуки. Даже сейчас, когда я пытаюсь разобраться в собственных мыслях, мне трудно отделить его имя от всего, что с ним связано.

Оно было частью наших разговоров, наших встреч и тех моментов, о которых я предпочла бы не рассказывать посторонним. Я произносила его, когда хотела привлечь его внимание, когда сердилась, когда смеялась над его шутками, и, конечно, в те минуты, когда мне было мало быть рядом и хотелось, чтобы он понял всё без объяснений.

Я слышала это имя и там, где не должна была: на улице, когда незнакомая женщина окликала сына, в очереди за кофе, в сериале, который работал фоном на кухне. Каждый раз сердце вздрагивало и тянулось на звук, как цветок к окну, и каждый раз я быстро понимала, что обращаются не к нему. Но на одну секунду он снова оказывался рядом.

Забавно, сколько всего может уместиться в одном имени. Сколько воспоминаний, чувств и мыслей оно способно потянуть за собой, даже когда человек, которому оно принадлежит, давно не находится рядом.

Его полное имя я выучила за одну ночь, раньше, чем он успел назвать его мне, и тогда мне казалось, что это просто любопытство.

Завтра я прочитаю эти буквы на листе бумаги и ничего не почувствую. Для меня это будет чужое имя чужого человека, и я смогу произнести его вслух, не дрогнув, так же спокойно, как называют улицу или номер автобуса.

СЛОЙ ТРЕТИЙ. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

В день нашего знакомства Эрнест действительно помог мне справиться с моей неблагодарной работой. Он делал это так легко, будто раздавать листовки на раскалённой улице было самым увлекательным занятием на свете: останавливал людей одной фразой, шутил, и те брали бумажки и даже читали их, чего со мной не случалось ни разу за весь день. Мы разговаривали, смеялись и шутили, пока не разобрались со всей пачкой, и я даже не заметила, как пролетело время, хотя ещё недавно была уверена, что этот день не закончится никогда.

С ним всё становилось проще. Меня уже не так раздражало, что люди берут листовки без интереса, а потом выбрасывают, я перестала мысленно проклинать кафе, ради которого стояла на жаре, хотя по-прежнему считала, что подобных заведений в городе слишком много. Теперь у меня была компания, с которой можно было пережить это испытание.

Когда последняя листовка ушла, из дверей кафе нам помахала девушка в тёмном фартуке, то ли администратор, то ли официантка, я так и не поняла. Эрнест улыбнулся ей так же легко, как улыбался мне, и кивнул, а я вдруг отметила про себя, что он улыбается чужим людям с такой же лёгкостью, и тут же отругала себя за эту глупую мысль.

Когда мы закончили, я чувствовала себя так, будто провела на улице не несколько часов, а целую неделю. Ноги гудели, кожа горела от солнца, во рту пересохло от бесконечных разговоров, но расходиться я не собиралась. Я всё ещё хотела слушать Эрнеста, смотреть на него и узнавать, что он скажет дальше, и, наверное, поэтому, когда он пригласил меня на свидание, я согласилась почти сразу.

Я была счастлива. Я не пыталась скрыть это от себя, не придумывала разумных причин отказаться и не делала вид, что мне нужно подумать. Мне хотелось пойти с ним, и этого оказалось достаточно. В тот момент я даже не представляла, что в таком решении можно сомневаться: он нравился мне, мне было хорошо рядом с ним, а теперь у нас появилась возможность встретиться снова, уже не потому, что мы случайно оказались на одной улице, а потому, что оба этого хотели.

И вот сегодня у нас должно было состояться первое свидание.

Я ждала его с таким нетерпением, что время решило надо мной поиздеваться. До назначенного часа оставалось много времени, а мне казалось, что я уже опаздываю. Я то смотрела на часы, то хваталась за какое-нибудь дело, то снова возвращалась к мыслям о встрече, и стоило мне отвлечься хотя бы на пару минут, как в голове появлялись вопросы: а вдруг я выберу не ту одежду? А вдруг опоздаю? А вдруг он передумает?

Последняя мысль мне совсем не нравилась, и я отгоняла её всякий раз, когда она возвращалась. Эрнест сам меня пригласил. Сам предложил встретиться. Не было никакой причины придумывать себе проблемы заранее, но разве влюблённого человека когда-нибудь останавливала логика?

Я успела помыться раза три, пока ждала назначенного времени. В первый раз мне показалось, что я недостаточно хорошо смыла с себя жару и усталость после работы, во второй я уже не помнила, что собиралась исправить, но всё равно нашла повод снова оказаться в ванной, а потом мне просто нужно было чем-то занять руки, потому что сидеть на месте и ждать становилось невыносимо.

Одежду я выбирала почти час. Платье из шкафа я меняла на другое, потом возвращала первое обратно, вертелась перед зеркалом, оценивая, не слишком ли открыты плечи и не слишком ли строго закрыты колени, и в итоге остановилась на простом тёмном платье, в котором выглядела и серьёзно, и немного небрежно, как мне хотелось думать.

Я проверяла время, поправляла волосы, разглядывала себя в зеркале, пытаясь понять, заметит ли Эрнест, как сильно я волнуюсь. Хотелось выглядеть хорошо, но не так, будто я полдня потратила на сборы, хотя, если честно, именно этим я и занималась.

Это было всего лишь первое свидание. Обычная встреча двух людей, которые недавно познакомились и решили провести вместе немного времени, ничего особенного, если смотреть со стороны. Но для меня этот день значил гораздо больше, чем я готова была признать даже самой себе.

И пока стрелки медленно приближались к назначенному времени, я всё чаще ловила себя на улыбке. Мне не терпелось увидеть Эрнеста снова, услышать его голос, посмотреть в его необычные глаза и узнать, каким он будет сегодня: без солнца, листовок и случайной встречи, которая началась с нескольких слов посреди улицы.

Он заехал за мной сам, на чёрном автомобиле, серьёзном и строгом, таком же, как и сам Эрнест. Он вышел с водительского места в сером костюме: брюки были идеально выглажены, на них даже виднелась ровная стрелка, пиджак сидел на нём как родной, а рубашка обтягивала красивое тело, и верхняя пуговица была расстёгнута ровно настолько, чтобы я могла увидеть кусочек его бархатной кожи. На его фоне я казалась себе несуразной, совсем не подходящей ему на роль спутницы, и я невольно одёрнула платье, пытаясь спрятать неуверенность.

На его лице снова расплылась улыбка, от которой у меня начали подкашиваться ноги. Я смотрела на него с благоговением, уж слишком глубоко этот мужчина запал в мою душу.

— Ты невероятно выглядишь, — почти пропел он, и я почувствовала, как щёки заливает румянец.

Это было неописуемое чувство: слушать его, особенно когда комплименты адресованы мне.

— Спасибо, ты тоже, — с волнением и трепетом проговорила я.

Эрнест протянул руку, и я, не медля ни секунды, вложила в неё свою ладонь. Я сжала её чуть сильнее, чем положено на первом свидании, и он удивлённо улыбнулся, но не отнял руки. Его прикосновение было мягким, нежным и посылало дрожь по всему телу.

Мне кажется, я даже задержала дыхание. Я смотрела прямо на него, на этот притягательный взгляд, пока его рука медленно скользила вверх, сначала к локтю, потом к спине, а затем опустилась на талию и чуть сжала её, словно я уже принадлежала ему. Думаю, так оно и было: я действительно целиком и полностью стала его, стала заложницей его глаз, голоса и лица.

СЕАНС ЧЕТВЁРТЫЙ. ВКУС

До процедуры остались считанные часы, а я никак не могла перестать вспоминать. Всё о нём сохранилось в моём сознании чётко, будто наяву, и от этого было больно, эта боль терзала меня до самой глубины и не давала ни вздохнуть, ни отвлечься.