Бесплатный фрагмент - За городом, у реки

За городом, у реки

I

Он гнал внедорожник уже несколько часов по пыльной дороге за город на юг, пролетая мимо уходящих круто в сторону съездов с дороги, поворотов на перекрёстках, мимо бетонных развязок, встречаемые теперь все реже и реже, обгонял почти стоячие тихоходные груженые, просевшие на задние колеса дачные автомобили, грузовики и, только когда увидел широкий горизонт голубого неба, скрытого до этого стеной темного леса — снизил скорость.

Илья выехал рано, в рабочий день. Дорога была свободной, встречались редкие машины, лишь иногда перед сужениями приходилось притормаживать, а потом снова давить на газ, так что он быстро выбрался за город в тот мир, без которого не представлял своей жизни. Снизив скорость, он мог в полной мере насладиться видом. Слева колосилось золотистое на солнце поле пшеницы. Илья вспомнил, как проезжал мимо весной: поле было вспахано, будто покрыто чёрным пуховым одеялом, готовым принять семя новой жизни. И вот теперь семена взошли. Неподалёку справа в просвете деревьев замелькал товарный поезд, направлявшийся в сторону города.

Приятно сознавать, что работа и всё, что касалось города, осталось позади и об этом не нужно думать. Там, куда он направлялся, не будет ни поездов, ни автомобилей, ни сотовой связи. Только он и река. Он и его родные места, его трепетное чувство одиночества.

Проехав поле, а за ним небольшой перелесок, Илья свернул на грунтовую дорогу. Погода вот уже несколько дней стояла тёплой, и легковые машины могли свободно проехать по дороге, что вела к лесу. Около двухсот километров позади. Оставалось ещё десять. Он съехал с трассы, осмотрелся на опушке. Потом поехал по заросшим просекам, углубляясь дальше в лес, объезжая берёзовую рощу. Вот три берёзы, кудрявые и высокие, с дрожащими на ветру почти прозрачными в солнечных лучах листьями. Дальше просека была совсем разбитой и узкой, колея глубокая, не проехать, а вокруг заросли дикой травы, горьковатый запах полыни, воздух пылен и сух. Илья подкатил внедорожник в тень высокого кустарника, достал рюкзак, сложенное в переноску удилище и пошёл пешком. Обогнув невысокий пригорок, заросший сочной травой, стал спускаться к реке, пробираясь сквозь заросли пыльного репейника.

Ближе к реке воздух изменился: стал нежнее. Веял лёгкий, еле приметный ветерок.

Илья подошёл к краю откоса, где росли высокие тёмные ивы. Вот бузина, и место на берегу, где он обычно ловил рыбу. Внизу узкой лентой вьётся речка, глубокая и совсем тёмная в этих местах. Она делает несколько крутых поворотов и пропадает из виду, убегая дальше, чтобы слиться с Окой. На противоположном берегу взгляду открывался простор: широкие поля, немного дальше густой тёмный лес, а совсем близко у реки кривые заросшие ивы и светлые стволы берёз между ними. Шумят листвой деревья, течёт река, во всём чувствуется покой и умиротворённость.

Сняв с плеч тяжёлый рюкзак и удерживая в руке удилище и садок, Илья медленно спустился по крутому склону. В прошлом году где-то здесь он прорезал лопатой траву, чтобы к реке вела узенькая тропинка. Теперь её не найти, всё заросло высокой дикой травой, бурьяном и репейником.

Спустившись к реке, он отыскал старое место у ровно спиленного и обтёсанного им самим ствола старого дуба, верхушку которого обломил в своё время ураган. Поставил рюкзак, разместил вещи. Наладив удилище, насадил наживку и закинул снасть. Удилище было хорошее, телескопическое, лёгкое. Без сильного замаха можно забросить метров на десять-пятнадцать от берега к середине реки, где водится крупная рыба. Илья посмотрел на старый пень у противоположного берега, вода почти покрывала его.

Поплавок замер на тёмной воде. Илья выжидал.

II

В ожидании всегда набегают мысли. Даже когда не хочется ни о чем думать, а просто созерцать. В этот раз мысли крутились вокруг вчерашнего дня.

Он стоял у входа в подземный переход, докуривал сигарету прежде, чем спуститься в метро. Слева красовалась гостиница, за спиной широкая, выложенная брусчаткой площадь. Он часто приходил сюда после учебы в институте, побродить вокруг: пройтись от площади по маленьким узеньким улочкам, и теперь остановился, как лет пять тому назад. Рядом с ним стояла молодая девушка и тоже курила. Одной рукой она держала сигарету, а другой, локтем, прижимала большую папку для бумаг. Оба стояли и глядели каждый в свою сторону. Девушка его не замечала, одета в бежевый пиджачок с узкими плечами. Белый топик под пиджачком, на котором красовались две большие буквы «D&G», приоткрывал внизу маленькую полоску животика. Илья подумал, что она симпатичная и вполне подходит для теста. Тогда он сказал тихо, но внятно:

— Привет. Поехали со мной на рыбалку?

По её лицу он видел, как она стала что-то мучительно вспоминать, вглядываясь в него.

Тем временем Илья окинул взглядом улицу, посмотрел по сторонам. Там впереди, за девушкой, если подняться вверх по улице на левой стороне расположено кафе. Почему бы туда не пригласить её. Но мысль о том, что все повторится остановила его. Кроме привлекательной обстановки зала, паре размытых фраз ему не о чем будет вспомнить, не останется никаких впечатлений.

Другое дело оказаться в этот момент на траве, когда над головой тенистые кроны деревьев, бескрайний небосклон, вокруг запах цветения. Вот куда ему хотелось увести девушку.

Его слова прозвучали действительно тихо, но достаточно, чтобы девушка их услышала. Она посмотрела на парня в сером костюме и галстуке яркого цвета и подумала, что ему от неё нужно.

— Я вас знаю? — наконец спросила голубоглазая шатенка, слегка наклонив голову набок и сводя брови.

Разумеется, она его не знала и не могла знать, хотя это был отличный повод, о чём он и сказал ей.

— Я спешу, — ответила она резко, — и шутить с вами не намерена.

На том разговор и закончился, что и следовало ожидать. Это означало «ничего». Какой уже ответ по счёту? Седьмой или восьмой.

Облегчённо вздохнув, что он вновь остался один, Илья с лёгким сердцем спустился в метро и был подхвачен толпой. Всё повторилось как прежде, снова и снова двигалось по спирали.

Поплавок качнулся, чуть двинулся в сторону и затих. Илья на секунду замер, но поскольку поплавок продолжал стоять без движений, проверил наживку и закинул удочку заново.

Забросить удочку и задать вопрос незнакомке: один и тот же знак. Забрасываешь и ждёшь. Почти всегда ничего. И всё-таки продолжаешь.

В прошлый раз, в августе, он приезжал сюда с Николаем.

Его друг был с женой, но она ни разу не спустилась к реке, весь день провела наверху под навесом, с книгой и термосом. Жена Николая была из тех женщин, которые умеют манипулировать, не присутствуя рядом. Она подходила к обрыву, окликала его и спрашивала: скоро ли он и не пора ли возвращаться.

Николай нервничал. Это было заметно по тому, как он поглядывал и на поплавок, и вверх по склону, где время от времени появлялась его жена. И от этих внезапных появлений её присутствие ощущалось сильнее, чем если бы она стояла за спиной.

Илью это злило, но только не Николая. Тот нашёл своё счастье: женился. Сейчас ему тридцать пять; знай себе, живи, воспитывай детей, радуйся семейной жизни. Но нет, тянет его на природу, посидеть на берегу с удочкой в руках. Дома семья, в городе привычная работа, рутина. Илья прекрасно видел его желание оттянуть возвращение, потянуть время, когда они оставались вдвоем.

В тот раз они сидели правее, у тех камышей, что начинались за кустом бузины. Наловили окуней и плотвы, сварили уху. Было вкусно, но жена Николая, спустившись под вечер к реке, не оценила похлёбку.

Когда она поднялась обратно, Николай сказал тихо:

— Семья, сложная структура. Либо ты еще женат, либо уже нет. Женщина в любом случае в выигрыше, даже если ты разойдёшься с ней. С ней уйдут дети, и если мужчина их любит, то будет страдать без них.

Он сказал это не горько, но обречённо, поглядывая на другой берег.

— Заметно мельче стало, — с досадой добавил Николай. — В прошлые выходные того мелкого пня совсем не было видно.

Илья промолчал, потому что не знал, что ответить. Но подумал: вот человек, который, как считал, нашёл «своё». Может быть, счастье это когда разделяешь вдвоем общие интересы и тянет быть вместе несмотря ни на что.

III

Сейчас Николая не было рядом. Тишина. И в этой тишине возникла простая мысль: можно быть женатым и всё равно одиноким. Можно быть одиноким и не быть покинутым.

Илья посмотрел на старый пень у противоположного берега. Вода касалось его края. Николай был прав, к лету речка обмелела. На том берегу среди высокой травы лежали поваленные в воду бобрами деревья. Из воды торчали старые пни с зеленовато-бурой отметиной на коре.

Илья радовался каждому дню, проведённому на берегу реки. Сотрудник аудиторской компании, он любил приезжать сюда в разгар лета, особенно в тёплые августовские дни, когда дышится легко и свободно, когда начинают цвести поздние травы и в воздухе разлит пряный запах растений. Всё вокруг пьянило, всё излучало тот самый последний летний всплеск любви: набухшие стебли растений, высокая трава, плотная сочная листва, даже воздух был полон сладковатым густым августовским ароматом, в котором смешивались семена растений, мелкие мошки, словом всё то, что щедро отдавал золотистый днём и бронзовый к вечеру чудесный последний месяц лета.

Здесь чувствуется, что жизнь определена природой и подчиняется ей. Во всём проявляется гармония: в отдельном стебле травы, в листве, в полёте осы, в покрытых паутинкой растениях на берегу, в разросшихся по склону колючих кустах репейника. В таких местах ощущаешь единение с природой. Эмоциональная сила земли проникает в тебя сквозь почву, траву, шум листвы, запах полевых цветов. Сюда Илья стремился каждые выходные.

В городе всё было иначе. Он видел это каждый день в метро: люди с мобильными телефонами, в наушниках, отрешённые от текущего мгновения. Сначала это был просто плеер, потом цифровые устройства с экранами для музыки, игр, чтения, и каждый так или иначе подключён к сети, не может без неё обходиться. Илья признавал, что и сам не мог: стало проще общаться, проще искать нужную информацию. Но каждый человек стал узнаваем, его местонахождение определялось автоматически. Подключаясь к сети, Илья чувствовал себя беспомощным, оголённым младенцем у всех на виду.

А потом это новое приложение на смартфоне, с помощью которого легко осуществим «поиск твоей идеальной пары». Каждый может найти себе идеал, близкого человека. Считается, что достаточно поместить свою фотографию, написать пару строк о себе и произойдет чудо — люди встретят любовь всей своей жизни. И вот уже второе приложение для знакомства, а чуда всё не происходит. Илья смотрел и думал: может ли устройство объяснить, что такое обаяние? Все разнообразие чувств разве можно вместить в электронную программу. На экране, на страничках приложения как осенние листья в танце, кружились лица девушек, их ясные глаза, открытые плечики, стройные фигурки. А какая из них будет той единственной?

Было время, когда Илья бродил по извитым улицам города, окутываемый разгорячённым сухим воздухом. Его звал город, тянули переулки, привлекали здания с красивым фасадом и старые, обветшалые дома, в которых ещё теплилась жизнь. Он исходил центр вдоль и поперёк, доходил до шумной площади вокзала, вдыхая запах гари. Смотрел, как вырывалось ему навстречу узкое синее небо, стиснутое каменными стенами зданий, и спрашивал себя: где та девушка, которая тронет его сердце?

Быть может, она живет не в этом городе, может быть даже в другой стране, где-нибудь во Франции или Италии, в Англии или Испании или, почем знать, может она живет себе спокойно в Торонто или в Манчестере или идет по соседней улице, или пьет кофе в доме напротив и не знает о его существовании. Одним словом, не угадаешь: она одна на миллион, искать которую — все равно, что искать иголку в стоге сена.

Девушки, которых он встречал у друзей, в клубах были по-своему хороши. И мог бы последовать вслед за знакомством неплохой вечер или бурная ночь, но обязательно будет утро. Холодное утро разочарования, когда симпатия между двумя людьми исчезает навеки.

Вот почему Илья сидел в стороне. Он не хотел лукавить, обманывать ни себя, ни других. Если незнакомая девушка присаживалась рядом, его охватывало беспокойство, чувство беспомощности перед инстинктами. Само влечение определено природой, от него никуда не деться. Но Илья не хотел быть рабом этой силы. Он сторонился обезличенных, поверхностных отношений, когда ничего нет кроме них, ничего другого, особенного, уникального. Когда однажды, проснувшись утром, ему будет не о чем говорить, и мысли будут только о том, чтобы она поскорее ушла.

Илья сидел на берегу реки и старался не думать о пыльных улицах, однообразных переходах в метро, городских мачтах электропередач. Все чаще он приходил к выводу, что город не создан для любви. Для работы, для дела — да, но не для любви. Не было в нем возможности встречать зарю, провожать закаты, устроившись на теплом бревнышке. Не здесь раскрываются чувства, не здесь веет душевным теплом, добротой, искренностью. Лишь в деревне или на лоне нетронутой людьми природы, где-нибудь в лощине среди скал проявляется красота души человека. Поле, лесная просека, утренний туман, запах костра, берег реки, вкус копченой рыбы — без этого душа не будет наполнена, не будет спокойна. Камешки на дороге, репейник вдоль обочины, жухлая трава, щебет птиц — это последнее, что остается, когда все теряешь и первое, с чего начинается остальное. Ничто уже не заменит этого мировоззрения, разве что его можно было бы с кем-нибудь разделить.

«Если когда-нибудь я решусь произнести важные слова моей жизни, думал Илья, те самые, которые обычно говорят любимой женщине, то я произнес бы их здесь, под дрожащими листьями ивы и березы, на мягком, согретом солнцем вереске. Взял бы ее за руку и увел с шумной улицы, прочь из города в далекий с густой тенью перелесок, где покачиваются на ветру ветви клена, а на освещенной солнцем поляне растет земляника».

На реке было тихо. Илья смотрел на отраженные в воде облака и думал о словах, произносимых при первом знакомстве. Тест, который четко обозначал грань между «все» и «ничего». Последний раз он воспользовался им вчера.

«Не хотите ли поехать со мной на рыбалку?» Он улыбнулся. Снимаются все дальнейшие вопросы. А главное вопрос доверия и увлеченности.

Илья вернулся в город, когда уже стемнело.

IV

Новая неделя близилась к закату. Пятница. В метро толчея. Интересно смотреть вокруг, замечать людей, вглядываться в лица. Красивое лицо заметишь сразу, в милое приятно вглядываться.

Вот девушка села напротив Ильи, немного левее. Лицо милое, одухотворённое, наполненное нежностью, в нём отразилась скрытая доброта. Но в чём? В улыбке? Во взгляде? Она не улыбается, и взгляда он не видит, потому что голова её наклонена, она читает книгу. Простую книгу в печатном переплёте. Держать обычную книгу, это совсем другое, другие ощущения по сравнению с электронной. Ладонь чувствует сначала шершавость, прохладу листа, потом его тепло. А может быть, всё дело в её чёлке, спадающей на лоб, и тенях у виска?

Илья поймал себя на мысли, что не находил ответа. Притяжение к ней было вполне очевидным, столь явным и таким забытым, далёким чувством. Похожие ощущения он испытывал у липы на опушке леса, и прогуливаясь по берегу реки, и на склоне холма, и когда внезапный ветерок шуршит в камышах, и когда исчезает под водой поплавок и ощущаешь приятную тяжесть в удилище. Ему казалось почти невозможным, что он может испытать то же чувство в метро, глядя на девушку.

Каким-то образом она почувствовала его взгляд, оторвалась от чтения, подняла голову и с интересом посмотрела в его сторону. У них, у женщин, это врождённое, ощущать взгляды. Девушка с маленькими ушками, весёлыми кудряшками только посмотрела, и этот взгляд проник и прикипел к сердцу. Тёмные волосы уложены назад и в сторону. Внешность заурядная: милые слегка оттопыренные ушки, небольшие глаза.

Илья понял, что должен с ней заговорить. Подойти, сказать хотя бы одно слово. Снова ли замкнётся круг или это та, которая сможет поверить?

На следующей станции в вагон ввалилась толпа, и за вошедшими людьми девушка потерялась из виду. Илья уже не видел ни её лица, ни колен, ни рук, держащих книгу. Неожиданно горько осознал, что ни сегодня, ни завтра, а уже возможно через минуту, никогда её не увидит. В этот момент внутри себя он ощутил, как тесен стал ему мир с его гнетущей тревогой и неопределённостью. Он был готов принять другой, неизведанный, грядущий этой минутой и в тоже время разделить с ней свой, родной и близкий. Стало необходимо взглянуть на девушку ещё раз, краем глаза увидеть, как снова мелькнут её лицо, плечо, лоскут платья, край книги.

Хотелось быть уверенным, что они оба находятся здесь, напротив, в вагоне метро, и оба едут вместе. При мысли о ней на душе стало беспокойно, но тепло и благостно. Илья словно очнулся, поскольку понял, что пропустил свою станцию, и всё ещё продолжал сидеть, поглядывать сквозь толпу через светлые полоски света на противоположную сторону вагона и во что-то верить. Должно быть, верил в чудо, хотя само одиночество, странная вещь: к нему привыкаешь и от него же бежишь.

Вагон выскочил из темноты тоннеля на очередную станцию, замелькали лица, скрипнули колёса. Двери распахнулись. Илья поднялся и пошёл следом за девушкой.

— Не хотите ли поехать со мной на рыбалку? — как всегда, задал он свой вопрос и, не дожидаясь ответа, мысленно направился прочь, вверх по ступеням эскалатора, поднимаясь всё выше и выше, и не оглядываясь, понимая и принимая эту жизнь так, как считал нужным.

— Может быть, для начала ты скажешь, как тебя зовут? — спросила девушка.

Их взгляды встретились.

Она смотрела на него без удивления, без насмешки, с тем ровным, тёплым вниманием, с каким смотрят на человека, которого давно ожидали, но не знали, когда он придёт.

— Илья, — сказал он.

— Алина.

Алина посмотрела на книгу в своих руках, ту самую, которую Илья видел сквозь полоски света в вагоне, и провела пальцем по корешку, словно проверяя, на месте ли.

— Я не люблю рыбалку, — добавила она. — Слишком долго ждать.

— Вы не любите ждать?

— Нет. Но мне интересно проверить, вдруг я сумею.

Они поднялись и пошли по тротуару просто вперёд, в вечер, в город, который не знал о них ничего, и в этом незнании была своя милосердная доброта.

Шаги звучали чуть гулко, не в такт, но близко друг к другу, и Илья подумал, что, может быть, в её словах и есть самое важное: не готовый ответ на вопрос, а желание подождать. И пусть пока этого будет достаточно.

Твои родные места

I

Я сидел в поезде. Под стук колёс и шелест рельсов хорошо думается. Один из тех моментов, когда вспоминается прошлое.

Даже сейчас, по прошествии тридцати лет, я хорошо помню и отца, и дедушку, и бабушку, с которыми мы жили вместе в одном доме, и младшего брата, который так и не родился, и мать, которая ждала ребёнка и пролежала долгое время в больнице, а, вернувшись, запила ещё сильнее. Будто вчера мне было восемь, будто вчера исполнилось пятнадцать.

Я закрываю глаза, и передо мной проносятся картины давно ушедшего времени. Интересно, спрашиваю я себя: вернувшиеся, всплывающие в памяти образы — это из-за того, что так монотонно стучат колёса поезда? Даже если бы могли запечатлеть эту жизнь на киноплёнке, всё равно бы лента когда-нибудь закончилась, с шумом пролетел бы последний отснятый кадр, перестала бы вращаться пустая бобина, в воздухе запахло камфарой — сладковатым запахом нагретой киноплёнки, а закадровый голос, мой голос, продолжал бы рассказывать и рассказывать — так много мыслей, чувств, эмоций сохранилось во мне. Помню запахи улицы, домов, вяленой и копчёной у костра рыбы, запах реки, сырости подъезда, тени деревьев у берега реки. Все вкусы той жизни сохранились во мне, ими наполнен был, когда жил в столице, ими переполняет меня и сейчас, к ним я возвращаюсь. И, конечно, в памяти лица, голоса тех людей, которых давно уже нет в живых. Никого не осталось из тех, кого я знал когда-то.

Что это за место, к которому меня тянет? Может, это часть души? Существует что-то особенное, что мне так необходимо, нечто ценное, к чему возвращаешься, нечто определённое, нерастворимое во времени, образы, которые уже утрачены: старые деревянные дома с красивым резным фасадом, окна со взглядом прошлого времени, деревянные ставенки — есть в них сила ручного труда, — или цветущие палисадники, сады на заднем дворе. Таков был и наш дом — красивый, резной, в котором мы все жили, но он сгорел. В огне погибли дедушка и бабушка, а вскоре умерла и мать. Так и не нашёл ответа, почему я вернулся сюда. Может быть, в этот раз мне удастся найти для себя ответ и успокоиться.

Вот я в городе и заново открываю его для себя; тут всё по-новому понятно, и только прошлое хранит свои тайны. В эту поездку я узнал, что случилось с отцом. Отец тогда не вернулся и считался пропавшим. Он знал, где стерлядь идёт, — места известные. Я ждал со слезами, что он вот-вот вернётся. И тогда, и много лет после. Ждал, что вернётся, найдёт меня. Назовёт по имени… Нашли только его катер с поднятым мотором. Ни вещей, ничего, что могли бы передать семье.

Отец увлекался рыбалкой, мать всегда была занята то на кухне, то работой в прачечной, дедушка с бабушкой помогали чем могли по дому, я был предоставлен сам себе: ходил в школу, играл с собакой. Говорят, чтобы свести концы с концами, отец спутался с какими-то мутными людьми. Теперь я догадываюсь, почему пропал отец.

Существует масса причин, из-за которых Волга может в скором будущем остаться без рыбы. Одна из них — браконьерство. Несколько десятилетий назад на Волге у Саратова ловилась стерлядь. Потом плотина Волгоградской ГЭС отрезала ей выход на привычные места нерестилища, и она стала пропадать. Сегодня стерлядь собираются разводить в водохранилище искусственно, но в то время об этом не думали. Кто-то хотел нажиться, а отец — прокормить семью. Он знал привычные места нерестилища. Долгое время он с гордостью приносил домой белугу, севрюгу, осетра, стерлядь, делился с соседями. Стерлядь — тот самый символ рыбных богатств края, та самая рыбёшка на голубом поле герба Саратова.

Теперь я понимаю, что отец не вернётся. Люди, которые хотели нажиться на рыбе, не оставляют свидетелей. Я хотел бы добраться до того места, где пропал отец, того берега, где нашли его лодку, увидеть своими глазами то место, где его не стало.

И всё же тогда было прекрасное время, оно прочно осталось в моей памяти. Тогда все были живы и жили вместе в деревянном доме на Пушкинской улице. Я помню их голоса, выражение лица бабушки, разговоры с отцом, матерью и дедушкой. Помню то утро, когда, выходя в палисадник, видел сидящего у крыльца деда. Смотрел, как он правил сеть или лесу с крючками. Большие они были — эти крючья, а не крючки. Не знал я тогда, на какую рыбу их вязали. Присаживался рядом, и он, проведя по моей голове рукой, учил меня завязывать леску с крючком. Много, слишком много меня связывало с этим городом, слишком много противоречивых эмоций вызывал.

В один из дней, проведённых в городе, я добрался до школы, в которой учился. Мне захотелось снова увидеть это здание, вглядеться в знакомые очертания фасада, кладку кирпичей, зайти во двор, снова ощутить в себе те чувства, возникшие у меня когда-то, — ту самую смесь волнения и предвкушения, с которой я каждое утро приходил в школу. Вспомнилась линейка на улице — построение в первом классе. Вспомнилась первая учительница, Анна Павловна. Хотелось снова быть тем мальчиком, который верил, что впереди всё обязательно будет хорошо, и который ещё не знал, сколько дорог ему предстоит пройти и сколько потерь пережить. Мне вдруг стало ясно: я пришёл не просто посмотреть на старое здание — я искал здесь частичку себя, того себя, который ещё не разучился надеяться и радоваться простым вещам.

Когда я зашёл внутрь школы, девушка, с виду учительница, спросила меня, что мне нужно. Я сказал, что учился здесь, назвал своё имя и фамилию, что жил на Пушкинской улице. Она меня вспомнила, вернее, моё имя связала с тем домом, в котором и она жила: мы были соседями. Девушка тоже учительница, а в детстве — Верунчик, маленькая девочка, которой тогда было четыре годика. Вспомнила, как боялась моей собаки; она и сейчас боится собак.

Вера была одета в тёмные брюки и блузку с жакетом, смутно помнила о том пожаре, рассказала мне, почему неожиданно не стало её матери, Анны Павловны. Я смотрел на неё, как шевелятся её губы, слушал её спокойный голос, а она всё говорила, говорила, и я всё это время думал, что она сейчас в возрасте своей матери — воспитательницы нашего класса, любимой учительницы. Как странно: теперь я старше Анны Павловны, и этот возраст уже не является для меня бесконечно недосягаемым, как раньше. Для нас, учеников третьего класса, Анна Павловна была взрослой, которую мы все бесконечно уважали и словам которой внимали. А в жизни она была просто молодой женщиной двадцати семи лет со своим внутренним миром, достоинствами, недостатками, страстями, своими взглядами на жизнь… О том, что с ней произошло, я тогда не мог знать. От нас, школьников, да, я думаю, в то время от всех, это постарались тщательно скрыть. Такие вещи не предают огласке, тем более был замешан другой учитель из этой же школы. Только мы ничего не знали. Одним утром, когда мы пришли в школу и разбрелись по классу, нам сказали без объяснения, что Анны Павловны не будет: просто она больше в школу не придёт, и вместо неё у нас уроки будет вести другой учитель.

II

Я встретился с Верой на следующий день, и потом мы виделись часто. Благо я мог позволить себе остаться в городе на долгое время.

Был прекрасный тихий вечер. Мы смотрели на Волгу, на то, как вдали скользили по реке нагруженные баржи. Мы оба любили Саратов. Я медленно облокотился на парапет рукой и ладонью почувствовал шершавую поверхность, ту самую, знакомую с самого детства, что теперь даже не вспомнить, когда впервые я дотронулся и запомнил её. Может быть, школьником, когда приходил не раз с дедом удить рыбу с первого яруса набережной? Или, может быть, ещё двухлетним ребёнком меня ставил на парапет отец солнечным летним днём, и я шёл, держась за его большую мозолистую руку, чему-то глупо радуясь, как радуются дети в этом возрасте, и эта шершавая поверхность сейчас напомнила мне его тёплую сильную руку — и теперь, и всегда напоминала мне его — отца? И страшно, и холодно стало в груди при мысли, что и меня когда-нибудь не станет: кто будет помнить обо мне? Бывает, что моменты, которые возвращаются из памяти, не в силах остановить. Я бы многое отдал, чтобы некоторые из них навсегда забыть.

— Ты играешь на пианино?

— Пианино? — удивилась она. — Нет, — она улыбнулась, — я не играю. А почему ты спросил?

— Помню, у вас дома было пианино, стояло у окна. Я прятался под ним, когда ночевал у вас однажды.

— Это мамино, это она играла. Оно сгорело в ту ночь. В ту ночь всё сгорело. Бабушка мне многое рассказывала, но, ты знаешь, сколько мне ни рассказывай, мне всегда мало.

Вера была чем-то похожа на меня: как и я, по крупицам собирала воспоминания о близких людях, вернее, о своей матери.

— Я часто слышал, когда приходил к вам, как играла Анна Павловна, и подумал, что, если ты стала, как и она, учительницей, то, возможно, тоже играешь на пианино.

— Столько слёз я выплакала по маме. Хотела работать в школе, как мама, и устроиться туда, где работала она.

— Как странно, что мы встретились.

— После долгих лет.

— После стольких лет кажется, что прожил несколько жизней.

Судьба вернула меня назад. Мы нашли друг друга, даже не задумываясь об этом, и не ожидая этого, и не надеясь найти. Мы даже не вспоминали друг о друге, не размышляли о том, как может сложиться судьба.

— Да и что мы могли помнить и о чём вспоминать, когда нам было так мало лет.

Вера призадумалась, а затем спросила:

— Хочешь знать, как я живу сейчас? Хочешь начистоту?

Девушка откровенно рассказала, что встречалась сразу с двумя. Один старше неё — директор филиала страховой компании, другой — молодой парнишка лет двадцати пяти. Зелёный юнец и жутко смешной. Директор показался ей галантным кавалером: приглашал в кафе, в театр оперы и балета, одевался в костюм. Она познакомилась с ним в школе: он — отец дочери, которая пошла в этом году в первый класс, и был женат. А с молодым парнишкой всё сразу было понятно — у него пока ещё ветер в голове.

Мог ли я серьёзно относиться к Вере, как понимать её? Я всё ещё не пришёл в себя после приезда, после яркой вспышки переживаний, которые переросли в чередующиеся мысли и образы. Тогда в голове неосознанно понял, что женщина способна обрести себя за несколько минут, а мужчине иногда для этого нужны годы самокопаний. Быть может, у меня до сих пор не было любимой женщины. В моих мыслях мелькали картины луга, открытого пространства с яркими сочными красками неба, кучевых облаков, и косой дождик, и ночные тени от фонарей, и потом, по непонятной мне причине, появились кружащиеся поливалки газонов, набережная, ротонда, липы, наш старый деревянный дом. Иногда достаточно подойти к берегу любой, даже самой мелкой речушки, уловить в воздухе родной запах реки или случайно в чужом городе увидеть ряды фонарей — и вот уже не остановить воспоминания: из памяти вновь возникают то вечерняя набережная, то парк Липки, то пылающие окна домов на чёрном небе, крики и плач женщин. Все эти предметы сменяли друг друга в несуразной последовательности и возникали неожиданно, как в калейдоскопе.

— Любила? — наконец спросил я после долгой паузы.

— Ну что ты, нет. Никого из них. Так сложилось. Мечтала провести несколько дней в Италии, съездить, посмотреть. И на море. Я вообще Италию люблю.

— А какая у тебя любимая страна? — спросила Вера.

— У меня нет любимой страны, наверно, только остались любимые места, где я хотел бы оказаться снова и снова. Это берег реки, простая просёлочная дорога, луга и холмы, иногда мощёная мостовая с опавшими листьями, которые кружит под ногами ветер.

— Тебе надо побывать в Италии, — сказала она. — Тебе бы там понравилось.

Я посмотрел на неё.

— Мне достаточно Саратова. Чем не Италия?

Мы рассмеялись и постояли немного в обоюдном молчании.

Был тёплый волжский вечер с мягким ветерком. Её край платья случайно коснулся моей руки. Я почувствовал лёгкое касание хлопка, посмотрел на профиль её лица. Вера глядела вдаль, а потом прислонилась ко мне плечом.

Я хотел было поднять руку и обнять, но не посмел это сделать, не мог пошевелиться и перевёл взгляд на противоположный берег, туда, куда она смотрела. Берег был тёмным и почти неразличимым в наступившей темноте. Вокруг нас было светло, горели фонари, и длинные тени от них касались наших ног. Наступило состояние, которое я всегда ненавидел, при котором я не мог сказать ни слова. На меня всегда так действовали неожиданные нахлынувшие эмоции, ощущение рядом женщины, к которой я становился неравнодушным.

Она смотрела на ребристые цветные полосы воды и, взяв мою руку в свою, приложила к себе.

— Так будет теплее, так будет лучше, — с мольбой произнесла она.