Бесплатный фрагмент - За городом, у реки

Ловцы ветра

Как поймать ветер? Это всё равно что пытаться удержать в ладонях дыхание рассвета… Тонкая материя, почти призрачная — на грани чувства, едва осязаемая. Она обретает плоть лишь в холоде, пробирающем до костей, в тепле, ласкающем кожу, в тугом парусе, который рвётся вперёд, повинуясь стихии.

Ветер, как поток воздуха, меняет мир вокруг: рисует на воде рябь, гнёт деревья, срывает шляпы с прохожих, наполняет паруса. Он непредсказуем: сейчас он здесь, наполняет грудь, а в следующий миг растворяется, будто его и не было. Мне нравятся порывы ветра. Наша жизнь такая же быстрая, скоротечная.

Поймать ветер — означало бы успокоить себя: как будто поймать свою мечту. Но ветер ускользает — и счастье длится лишь мгновение. Счастье, как и ветер, не бывает вечным… Разве что удастся удержать его хоть ненадолго — тут уж кому как повезёт.

Близость двух людей — такая же тонкая материя: её не измерить, не взвесить, не разложить на формулы. Но она есть — в случайном касании, в молчаливом понимании, в том, как два человека становятся нужны друг другу, словно части одного целого. И, как ветер, она ускользает, оставляя лёгкую грусть и воспоминание о тепле.

Солнце давно скрылось за горизонт. После заката на берегу своя прелесть: лёгкий шелест прибоя и тёплый морской воздух словно созданы для размышлений, для ожидания внутренней гармонии. Вечерами уходить ото всех, оставаться наедине с океаном стало моей привычкой. Я сижу на песчаной полоске пляжа, вдали от огней отелей. Здесь тихо, лишь едва слышен отзвук волн — будто море шепчет свои вечные тайны. Позади растворились звуки музыки и шум отелей, впереди — мерцающие огоньки, отражённые в волнах, будто светлячки, заблудившиеся в воде.

Под конец дня мы заходим в бар, чтобы расслабиться, пропустить по стаканчику — всё, что у нас обычно заведено перед сном. А перед тем как подняться в номер, я выхожу к морю. Океан много значит для меня: его потоки ветра и волны кажутся дыханием далёких островов. Когда-то я был готов уехать куда глаза глядят, броситься в волны, не раздумывая. Но теперь понимаю, что мне всегда не хватало не просто ветра и солёного вкуса волн, а особого внимания, которое возникает рядом с близким человеком. Вглядываясь в мерцающие волны, я ловлю себя на мысли, что их вечное движение уже не волнует моё воображение так остро, как раньше. Океан больше не заводит меня до сумасшествия, как несколько лет назад, когда я прилетел в Майами на встречу с другом. Дело не в количестве прожитых лет, а в какой-то внутренней перемене, которую я до сих пор пытаюсь осознать.

***

Тот год был наполнен солнцем, ветром и смехом. Мы прилетели во Флориду, этот солнечный штат, утопающий в цветах и свете. Какие же мы были смешные — молодые, задиристые, полные энергии! Я и Павел были пьяны не только крепким алкоголем, но и воздухом свободы, нашей дружбой, безумной любовью к ветру и волнам. Приятно осознавать, что была возможность жить на полную катушку, не оглядываясь назад.

С Павлом мы не виделись лет пятнадцать: после школы он уехал в Америку и только около десяти лет назад мы вновь нашли друг друга. Наша дружба началась ещё в школьные годы, когда мы вместе ездили в спортивный клуб и учились кататься на виндсёрфинге на старом неповоротливом «Мустанге». Я до сих пор благодарен судьбе за то, что она свела меня с Павлом.

После долгого перелёта из Москвы мы с Марго вышли в зал прилёта. Она, как всегда, была нетерпелива: ерзала в кресле самолета, возмущалась теснотой, а теперь задержалась, чтобы переодеться в новую блузку цвета морской волны — купила в вашингтонском аэропорту при пересадке и ни секунды не сомневалась в своём выборе. Такой у неё характер — прямой, бескомпромиссный, и в те времена он мне нравился.

Павел ждал нас у выхода — высокий, крепкий, в широких шортах, с широкой улыбкой. Рядом стояла его девушка Полина — она прилетела на день раньше, её улыбка была по-голливудски ослепительной.

Мы обнялись, и слова были лишними: «Братан, как я рад тебя видеть… Столько лет…»

Вскоре появилась Марго — эффектная, как всегда. Девушки обменялись быстрыми оценивающими взглядами. Мы посидели в кафе, а через час уже мчались из аэропорта на побережье в красном седане «Chevrolet» с открытым верхом — настоящей американской машине, о которой мы с Павлом когда-то мечтали. Представляли, как летим по шоссе, слушая старый добрый рок-н-ролл, будто перенеслись в 50–60-е годы.

Дорога вела нас к Мексиканскому заливу, к западному побережью Флориды. Вокруг было столько солнца, цветов, вечнозелёных пальм, птиц, которых я никогда раньше не видел. Этот край напоминал далёкий рай, игру воображения, но к нему мгновенно привыкаешь: уже через час кажется, что жил тут всегда и не можешь представить, что через несколько дней придётся уехать.

По приезде мы с Марго разместились в уютном домике прямо на побережье, всего в двухстах метрах от берега. Первое, что поразило меня, когда я вышел к заливу, — белый, мелкий, приятный на ощупь песок.

— Главное — это ветер, — сказал я, всматриваясь в накатывающиеся волны.

— Нет, — возразила Марго, растягиваясь на шезлонге. — Главное — плюхнуться вот сюда, чтобы никто не мешал, и потягивать коктейль.

— Ты можешь делать всё, что тебе угодно. Но поверь, нет ничего лучше, чем выйти в море, почувствовать ветер и парус.

И мы с Павлом выходили: катались с утра, а если оставались силы — и вечером. Волны появлялись постепенно: сначала пологие, затем высокие, с барашками на гребне. Одновременно крепчал ветер — он гнал их к берегу, усложняя выход в море. Парус жадно глотал воздух, громко хлопал и рвал вперёд, унося доску в море. Между волнами доска скользила плавно, но резко дёргалась и круто наклонялась каждый раз, когда срывалась с гребня. Сила ветра через парус наполняла мускулы, заставляла каждую мышцу напрягаться. Чем сильнее был ветер, тем сильнее росло напряжение в руках и во всём теле. Но ради этих ощущений, ради восторга и моря мы и приехали сюда. Павел и я забывали обо всём, растворяясь в ритме моря и ветра.

Так было в первый день, и во второй… А на третий ветер стих. И многое изменилось.

Сначала я заметил, что между девушками будто пробежала чёрная кошка. Полина больше не подсаживалась к Марго, их смех звучал реже, а очаровательная улыбка Полины при взгляде на нас исчезла. В наступившем безветрии мы развлекали себя как умели: сидели под шатром в тени, пили «Jack Daniel’s», пританцовывали под «Aerosmith», изощрённо ругались по-английском и ждали, когда же наконец задует ветер. Полина сначала сидела с нами, но вскоре ей надоели наши однообразные разговоры. Всё чаще между ней и Павлом возникали недомолвки. По утрам она бегала вдоль пляжа, а вечерами замыкалась в себе, и её прежняя открытость словно растворилась в морском тумане. Марго, напротив, оставалась такой же яркой и ироничной: загорала, растянувшись на песке, попивала коктейли.

Только под вечер другого дня ветер наконец вернулся. Мы почувствовали эту перемену мгновенно: из расслабленных и беззаботных мы превратились в сосредоточенных, готовых принять вызов природы. Мы рванули в море.

Я поднял парус. Как описать то состояние, которое сразу возникло во мне? Это было волнение, страсть, возбуждение — всё смешалось в единый поток. Когда встаёшь на доску и берёшь в руки парус, время замирает. Я почувствовал, как долгожданный порыв ветра ударился в парус, мышцы напряглись, и я стал единым целым с доской, парусом и морем. Как музыкант чувствует свой инструмент, так и я чувствовал виндсёрфинг. Наполняя парус, стихия ветра несла меня в бесконечное водное пространство. Не было ни прошлого, ни будущего — только симфония ветра, ощущение движения и я, всего лишь частичка огромного мира, подхваченная этой дикой, неукротимой стихией. Всё остальное исчезло. Осталась лишь пустота — и это пронзительное, неразрывное чувство единения с морем и парусом.

Вернувшись на берег, усталый, я затащил доску на песок и уловил явную перемену: девушки сидели в отдалении. С какого-то момента Полина стала избегать нас. Я видел, как она морщилась, если мы оба попадали в её поле зрения, а если мы подходили, она умолкала и старалась увести Павла в сторону. Мы с Марго тоже были парой, и со стороны казалось, что мы счастливы. Мы не скрывали своих чувств: целовались, обнимались у всех на глазах. Но Полина считала это безнравственным, и меня почему-то жутко веселил её образ «ангельской девы».

— Что-то вы приуныли, девушки, — сказал я, вытираясь полотенцем.

Полина демонстративно отвернулась, а у Марго зазвонил мобильный телефон. Между Полиной и Марго тоже будто пробежала чёрная кошка: их разговоры становились короче, взгляды — холоднее. Однажды они поспорили о чём-то женском, что оказалось для обеих вопросом принципов, и ни одна не захотела уступить — с тех пор любые темы невольно возвращали Полину к этому спору, поэтому им было проще вовсе не разговаривать. Мне же даже нравилось это напряжение. Я ловил удовольствие в том, чтобы слегка поддеть Полину, увидеть, как в её глазах вспыхивает раздражение. Она видела в наших с Марго отношениях легкомыслие, считала, что я плохо влияю на Павла, что наша страсть к ветру и морю — это бегство от настоящей жизни. Её попытки предостеречь, защитить, вразумить казались мне наивными, и я не скрывал иронии.

Полина вдруг повернулась ко мне и сказала:

— Не понимаю я вас и никогда не пойму.

— А что ты хочешь понять?

— Ну, Марго, понятно, она может влюбиться. А ты? Впрочем, такие, как ты, никого не любят. Вы остаётесь одни. И твоя Марго скоро от тебя уйдёт.

— Послушай, что ты к нам привязалась? Если хочешь знать моё мнение о тебе, то ты слишком узко видишь мир.

— Мы с Павлом думаем пожениться, а ты плохо на него влияешь.

— Просто смешно. Я знаю Павла пятнадцать лет, а ты… без году неделя, верно?

Она хмыкнула и убежала.

Кто-то заметил акулий плавник. На мгновение время остановилось — будто мир затаил дыхание, и даже волны застыли в неестественной тишине. Никто не мог поверить, что такое возможно: здесь, в этих знакомых водах, где мы столько раз купались и ловили волну, вдруг возникла эта смертельная угроза. Павел был на доске — он как раз поднимался на гребень, балансируя с привычной лёгкостью, и ещё не видел опасности. Его силуэт на фоне бирюзовой воды казался частью идиллической картины, которая в одну секунду превратилась в кошмар. Плавник стремительно приближался, рассекая воду с холодной, безжалостной точностью. Мы все закричали, срывая голоса, размахивали руками, пытались предупредить, но было уже поздно.

Когда Павла дотащили к берегу, мы увидели куски живой плоти — это было как кадры из фильма «Челюсти», только без спецэффектов, без прикрас, без надежды на счастливый конец. Его боль и наш ужас смешались в один комок, который застрял в горле. Это был не просто человек — это был мой лучший друг.

— Ужасно, это ужасно, — повторяла Марго, будто пытаясь убедить саму себя в реальности происходящего.

Спасатели наложили жгут, повязки, увезли Павла на скорой. Утром он умер от потери крови. Тем же утром Марго уехала, бросив на прощание: «Как всё это ужасно».

Мы с Полиной молча смотрели вслед отъезжающему такси. Я остался, чтобы похоронить друга.

— Что же ты не уехал? — спросила Полина, глядя на меня исподлобья, когда такси скрылось за поворотом.

— Похоже, ты оказалась права, — невозмутимо произнёс я, засовывая руки в карманы. — Она уехала, как ты и говорила.

— У неё есть муж, а у тебя никого. Даже друга.

— Много ты знаешь. Она в процессе развода. Ты так говоришь, будто считаешь, что я виноват в его смерти?

— Нет, я так не считаю, — тихо ответила она, опуская глаза. — Я просто его любила и старалась оградить его от тебя и от вашего сёрфинга. Как же я была глупа.

— Поверь, когда есть боль утраты, единственное, что остаётся, — это смириться с ней, пока она окончательно не разрушила тебя изнутри.

Мы вернулись в Россию. Всё произошедшее тем летом повлияло на каждого из нас по-своему. Марго вернулась к мужу. Жизнь шла своим чередом, но что-то внутри нас навсегда изменилось.

Как-то Полина попросила меня научить её кататься на виндсёрфинге. Я даже удивился такому желанию. Сижу сейчас в баре, потягиваю «Remy Martin» и смотрю на Полину другими глазами, чем прежде. Я привык к её маленьким капризам и нечастому ворчанию. Без неё мне было бы совсем тоскливо. Она научилась управлять парусом, проводит со мной всё время, и в конце концов мы стали больше, чем друзья. Нас что-то связывает, и это не просто виндсёрфинг. Но что именно у нас общего, я пытаюсь понять.

Перед тем, как вернуться в номер, мы сидим в баре и просто молчим. Она любит выпить мартини, а я — коньяк и выкурить сигару. Иногда она уходит раньше, берёт полотенце и сумочку и говорит, что идёт в номер. Я знаю: в эти минуты ей нужно побыть одной, обдумать свои мысли. И я благодарен ей за то, что не требует от меня их разгадки. Мне достаточно того, что мы есть друг у друга.

Днём мы сияем радостью, ловим последние лучи солнца, хватаем мгновения счастья. Солнце, море, белый песок — здесь даже краб, выползший из норы, кажется частью этой вечной танцующей стихии.

Под вечер мы становимся другими — не такими, как днём, когда идём под парусом и солнце блестит в наших лицах. Океан нам нужен — без него нет ни жизни, ни счастья. В нас есть что-то общее — тонкая, едва уловимая связь, как ветер, который нельзя поймать, но можно почувствовать. Быть постоянно счастливыми не получается, но осознание этого спасает нас от отчаяния.

***

Вот уже несколько лет я вместе с этой женщиной, и этот факт меня удивляет. В какой-то момент мы остались вместе, хотя и не можем объяснить почему. Между нами — странная сила: будто магниты — то тянут друг к другу, то отталкивают. Мы хотим быть рядом и одновременно нуждаемся в одиночестве. И именно в этом противоречии — наше обретённое счастье. Внутри я остался прежним: всё тот же свободолюбивый ловец ветра с загорелым лицом, каким был на пляже Флориды.

Несколько минут я провожу на берегу, босиком бреду по песчаной полоске пляжа, унося с собой все лишние мысли. Не торопясь, я поднимаюсь к ней — той, чьи волосы и кожа пахнут солнцем, морем и покоем. Останусь рядом, так и не сумев до конца понять, почему не могу без неё жить.

Она говорит, что у меня много идей, как провести лето, — видимо, ей нравится проводить его вместе со мной.

Мы проживаем жизнь так, как получается прожить её сегодня. И пусть мы не можем поймать ветер навсегда — мы научились ценить те мгновения, когда он наполняет наши души.

Твои родные места

I

Я сидел в поезде. Под стук колёс и шелест рельсов хорошо думается. Один из тех моментов, когда вспоминается прошлое.

Даже сейчас, по прошествии тридцати лет, я хорошо помню и отца, и дедушку, и бабушку, с которыми мы жили вместе в одном доме, и младшего брата, который так и не родился, и мать, которая ждала ребёнка и пролежала долгое время в больнице, а, вернувшись, запила ещё сильнее. Будто вчера мне было восемь, будто вчера исполнилось пятнадцать. Я закрываю глаза, и передо мной проносятся картины давно ушедшего времени.

Интересно, спрашиваю я себя: вернувшиеся, всплывающие в памяти образы — это из-за того, что так монотонно стучат колёса поезда? Даже если бы могли запечатлеть эту жизнь на киноплёнке, всё равно бы лента когда-нибудь закончилась, с шумом пролетел бы последний отснятый кадр, перестала бы вращаться пустая бобина, в воздухе запахло камфарой — сладковатым запахом нагретой киноплёнки, а закадровый голос, мой голос, продолжал бы рассказывать и рассказывать — так много мыслей, чувств, эмоций сохранилось во мне.

Я помню запахи улицы, домов, вяленой и копчёной у костра рыбы, запах реки, сырости подъезда, тени деревьев у берега реки; все вкусы той жизни сохранились во мне, ими наполнен был, когда жил в столице, ими переполняет меня и сейчас, к ним я возвращаюсь. И, конечно, в памяти лица, голоса тех людей, которых давно уже нет в живых. Никого не осталось из тех, кого я знал когда-то.

Что это за место, к которому меня тянет? Может, это часть души? Существует что-то особенное, что мне так необходимо, нечто ценное, к чему возвращаешься, нечто определённое, нерастворимое во времени, образы, которые уже утрачены: старые деревянные дома с красивым резным фасадом, окна со взглядом прошлого времени, деревянные ставенки — есть в них сила ручного труда, — или цветущие палисадники, сады на заднем дворе.

Таков был и наш дом — красивый, резной, в котором мы все жили, но он сгорел. В огне погибли дедушка и бабушка, а вскоре умерла и мать. Так и не нашёл ответа, почему я вернулся сюда. Может быть, в этот раз мне удастся найти для себя ответ и успокоиться.

Вот я в городе и заново открываю его для себя; тут всё по-новому понятно, и только прошлое хранит свои тайны. В эту поездку я узнал, что случилось с отцом. Отец тогда не вернулся и считался пропавшим. Он знал, где стерлядь идёт, — места известные. Я ждал со слезами, что он вот-вот вернётся. И тогда, и много лет после. Ждал, что вернётся, найдёт меня. Назовёт по имени… Нашли только его катер с поднятым мотором. Ни вещей, ничего, что могли бы передать семье.

Отец увлекался рыбалкой, мать всегда была занята то на кухне, то работой в прачечной, дедушка с бабушкой помогали чем могли по дому, я был предоставлен сам себе: ходил в школу, играл с собакой. Говорят, чтобы свести концы с концами, отец спутался с какими-то мутными людьми. Теперь я догадываюсь, почему пропал отец.

Существует масса причин, из-за которых Волга может в скором будущем остаться без рыбы. Одна из них — браконьерство. Несколько десятилетий назад на Волге у Саратова ловилась стерлядь. Потом плотина Волгоградской ГЭС отрезала ей выход на привычные места нерестилища, и она стала пропадать. Сегодня стерлядь собираются разводить в водохранилище искусственно, но в то время об этом не думали. Кто-то хотел нажиться, а отец — прокормить семью. Он знал привычные места нерестилища.

Долгое время он с гордостью приносил домой белугу, севрюгу, осетра, стерлядь, делился с соседями. Стерлядь — тот самый символ рыбных богатств края, та самая рыбёшка на голубом поле герба Саратова.

Теперь я понимаю, что отец не вернётся. Люди, которые хотели нажиться на рыбе, не оставляют свидетелей. Я хотел бы добраться до того места, где пропал отец, того берега, где нашли его лодку, увидеть своими глазами то место, где его не стало.

И всё же тогда было прекрасное время, оно прочно осталось в моей памяти. Тогда все были живы и жили вместе в деревянном доме на Пушкинской улице. Я помню их голоса, выражение лица бабушки, разговоры с отцом, матерью и дедушкой. Помню то утро, когда, выходя в палисадник, видел сидящего у крыльца деда. Смотрел, как он правил сеть или лесу с крючками. Большие они были — эти крючья, а не крючки. Не знал я тогда, на какую рыбу их вязали. Присаживался рядом, и он, проведя по моей голове рукой, учил меня завязывать леску с крючком. Много, слишком много меня связывало с этим городом, слишком много противоречивых эмоций вызывал.

В один из дней, проведённых в городе, я добрался до школы, в которой учился. Мне захотелось снова увидеть это здание, вглядеться в знакомые очертания фасада, кладку кирпичей, зайти во двор, снова ощутить в себе те чувства, возникшие у меня когда-то, — ту самую смесь волнения и предвкушения, с которой я каждое утро приходил в школу. Вспомнилась линейка на улице — построение в первом классе. Вспомнилась первая учительница, Анна Павловна. Хотелось снова быть тем мальчиком, который верил, что впереди всё обязательно будет хорошо, и который ещё не знал, сколько дорог ему предстоит пройти и сколько потерь пережить. Мне вдруг стало ясно: я пришёл не просто посмотреть на старое здание — я искал здесь частичку себя, того себя, который ещё не разучился надеяться и радоваться простым вещам.

Когда я зашёл внутрь школы, девушка, с виду учительница, спросила меня, что мне нужно. Я сказал, что учился здесь, назвал своё имя и фамилию, что жил на Пушкинской улице. Она меня вспомнила, вернее, моё имя связала с тем домом, в котором и она жила: мы были соседями. Девушка тоже учительница, а в детстве — Верунчик, маленькая девочка, которой тогда было четыре годика. Вспомнила, как боялась моей собаки; она и сейчас боится собак.

Вера была одета в тёмные брюки и блузку с жакетом, смутно помнила о том пожаре, рассказала мне, почему неожиданно не стало её матери, Анны Павловны. Я смотрел на неё, как шевелятся её губы, слушал её спокойный голос, а она всё говорила, говорила, и я всё это время думал, что она сейчас в возрасте своей матери — воспитательницы нашего класса, любимой учительницы.

Как странно: теперь я старше Анны Павловны, и этот возраст уже не является для меня бесконечно недосягаемым, как раньше. Для нас, учеников третьего класса, Анна Павловна была взрослой, которую мы все бесконечно уважали и словам которой внимали. А в жизни она была просто молодой женщиной двадцати семи лет со своим внутренним миром, достоинствами, недостатками, страстями, своими взглядами на жизнь… О том, что с ней произошло, я тогда не мог знать. От нас, школьников, да, я думаю, в то время от всех, это постарались тщательно скрыть. Такие вещи не предают огласке, тем более был замешан другой учитель из этой же школы. Только мы ничего не знали.

Одним утром, когда мы пришли в школу и разбрелись по классу, нам сказали без объяснения, что Анны Павловны не будет: просто она больше в школу не придёт, и вместо неё у нас уроки будет вести другой учитель.

II

Я встретился с Верой на следующий день, и потом мы виделись часто. Благо я мог позволить себе остаться в городе на долгое время.

Был прекрасный тихий вечер. Мы смотрели на Волгу, на то, как вдали скользили по реке нагруженные баржи. Мы оба любили Саратов. Я медленно облокотился на парапет рукой и ладонью почувствовал шершавую поверхность, ту самую, знакомую с самого детства, что теперь даже не вспомнить, когда впервые я дотронулся и запомнил её. Может быть, школьником, когда приходил не раз с дедом удить рыбу с первого яруса набережной? Или, может быть, ещё двухлетним ребёнком меня ставил на парапет отец солнечным летним днём, и я шёл, держась за его большую мозолистую руку, чему-то глупо радуясь, как радуются дети в этом возрасте, и эта шершавая поверхность сейчас напомнила мне его тёплую сильную руку — и теперь, и всегда напоминала мне его — отца? И страшно, и холодно стало в груди при мысли, что и меня когда-нибудь не станет: кто будет помнить обо мне?

Бывает, что моменты, которые возвращаются из памяти, не в силах остановить. Я бы многое отдал, чтобы некоторые из них навсегда забыть.

— Ты играешь на пианино?

— Пианино? — удивилась она. — Нет, — она улыбнулась, — я не играю. А почему ты спросил?

— Помню, у вас дома было пианино, стояло у окна. Я прятался под ним, когда ночевал у вас однажды.

— Это мамино, это она играла. Оно сгорело в ту ночь. В ту ночь всё сгорело. Бабушка мне многое рассказывала, но, ты знаешь, сколько мне ни рассказывай, мне всегда мало.

Вера была чем-то похожа на меня: как и я, по крупицам собирала воспоминания о близких людях, вернее, о своей матери.

— Я часто слышал, когда приходил к вам, как играла Анна Павловна, и подумал, что, если ты стала, как и она, учительницей, то, возможно, тоже играешь на пианино.

— Столько слёз я выплакала по маме. Хотела работать в школе, как мама, и устроиться туда, где работала она.

— Как странно, что мы встретились.

— После долгих лет.

— После стольких лет кажется, что прожил несколько жизней.

Судьба вернула меня назад. Мы нашли друг друга, даже не задумываясь об этом, и не ожидая этого, и не надеясь найти. Мы даже не вспоминали друг о друге, не размышляли о том, как может сложиться судьба.

— Да и что мы могли помнить и о чём вспоминать, когда нам было так мало лет.

Вера призадумалась, а затем спросила:

— Хочешь знать, как я живу сейчас? Хочешь начистоту?

Девушка откровенно рассказала, что встречалась сразу с двумя. Один старше неё — директор филиала страховой компании, другой — молодой парнишка лет двадцати пяти. Зелёный юнец и жутко смешной. Директор показался ей галантным кавалером: приглашал в кафе, в театр оперы и балета, одевался в костюм. Она познакомилась с ним в школе: он — отец дочери, которая пошла в этом году в первый класс, и был женат. А с молодым парнишкой всё сразу было понятно — у него пока ещё ветер в голове.

Мог ли я серьёзно относиться к Вере, как понимать её? Я всё ещё не пришёл в себя после приезда, после яркой вспышки переживаний, которые переросли в чередующиеся мысли и образы. В тот момент мне подумалось: быть может, у меня до сих пор не было душевной опоры в жизни, любимой женщины.

В мыслях замелькали картины луга: открытое пространство, яркие краски неба, кучевые облака, косой дождик. Потом, по непонятной мне причине, всплыла набережная: кружащиеся поливалки газонов, ротонда, липы и наш старый деревянный дом.

Иногда достаточно подойти к берегу любой, даже самой мелкой речушки, уловить родной запах реки или случайно в чужом городе увидеть ряды ночных фонарей — и воспоминания уже не остановить. В памяти мелькают вечерняя набережная, парк Липки, пылающие окна на чёрном небе, крики и плач женщин — всё это сменяется в несуразной последовательности, неожиданно, как в калейдоскопе.

— Любила? — наконец спросил я после долгой паузы.

— Ну что ты, нет. Никого из них. Так сложилось. Мечтала провести несколько дней в Италии, съездить, посмотреть. И на море. Я вообще Италию люблю.

— А какая у тебя любимая страна? — спросила Вера.

— У меня нет любимой страны, наверно, только остались любимые места, где я хотел бы оказаться снова и снова. Это берег реки, простая просёлочная дорога, луга и холмы, иногда мощёная мостовая с опавшими листьями, которые кружит под ногами ветер.

— Тебе надо побывать в Италии, — сказала она. — Тебе бы там понравилось.

Я посмотрел на неё.

— Мне достаточно Саратова. Чем не Италия?

Мы рассмеялись и постояли немного в обоюдном молчании.

Был тёплый волжский вечер с мягким ветерком. Её край платья случайно коснулся моей руки. Я почувствовал лёгкое касание хлопка, посмотрел на профиль её лица. Вера глядела вдаль, а потом прислонилась ко мне плечом.

Я хотел было поднять руку и обнять, но не посмел это сделать, не мог пошевелиться и перевёл взгляд на противоположный берег, туда, куда она смотрела. Берег был тёмным и почти неразличимым в наступившей темноте. Вокруг нас было светло, горели фонари, и длинные тени от них касались наших ног. Наступило состояние, которое я всегда ненавидел, при котором я не мог сказать ни слова. На меня всегда так действовали неожиданные нахлынувшие эмоции, ощущение рядом женщины, к которой я становился неравнодушным.

Она смотрела на ребристые цветные полосы воды и, взяв мою руку в свою, приложила к себе.

— Так будет теплее, так будет лучше, — с мольбой произнесла она.

И с этим было трудно поспорить. Я собрался спросить, кому будет лучше, но сразу понял, что мой вопрос прозвучит глупо.

Я забрал её с собой. И уже дома, в столице, когда Вера была близка так, что между нами, не осталось ни воздуха, ни тени прошлого, мне вдруг стало так спокойно на душе, как никогда раньше. Как будто оказаться вдвоём в другом измерении, где время течёт иначе, а все тревоги остаются по ту сторону двери. Тот момент, когда уже ничего не нужно, потому что было всё: и любимая женщина, и упоение жизнью, и безмерное ощущение взаимного запоздалого счастья.

Терять и находить

I

Мне вспоминается история давнего знакомого, с которым выпал случай повстречаться в поезде Москва — Петрозаводск. И вроде бы ничего особенного в его истории нет, если не считать чем-то особенным откровенный разговор о жизни. Как бы то ни было, передо мной раскрылась его жизнь и бездна чувств, никогда ранее самим не испытанных и не изведанных, — чувств незнакомых прежде людей, о которых говорил мой знакомый. Сейчас, по прошествии нескольких лет, вспоминая его историю, я открыт новым людям, новым впечатлениям. Я верю, что теплота души человека, её природная искренность обязательно сохранится, и чувство полноты жизни в одном из своих проявлений — как, например, любовь, где бы оно ни было и сколько бы времени для этого ни потребовалось, — рано или поздно обязательно вернётся к каждому человеку вновь, быть может, даже с удвоенной силой.

Была осень. Воздух прохладен и свеж. За мутным окном вагона, через платформу напротив, стоит электричка. За ней ярко горят прожекторы станции. Я устроился в купе загодя до отправления поезда: пришёл, когда никого не было, первым вышел на длинный перрон и первым подал билет на проверку проводнику. Повесил куртку в пустом купе и подумал, что мне снова придётся коротать вечер с незнакомыми людьми. Скоро они подойдут: шумно, как водится, пройдут по тамбуру, заглянут в купе. На перроне ли, или уже в вагоне поезда, я стал тяготиться ожиданием момента, который наступает, когда не знаешь, с кем придётся продолжать путь. Точно не знаю. Редкий случай выпадает, если в компании, среди пассажиров, попадётся одновременно разговорчивый и интересный собеседник: начинаешь его с интересом слушать, и необъяснимо, как под его незатейливой болтовнёй незаметно вовлекаешься в процесс разговора. Впрочем, что касается меня, я с удовольствием мог занять себя книгой.

В купе на столике лежат газеты и журналы. Я от нечего делать взял первый попавшийся журнал и стал листать. Сначала появилась пара: муж с женой, а затем Морозов с небольшой сумкой на плече.

Вот уж с кем я не ожидал встретиться, так это с Владимиром Морозовым. Некоторое время мы работали вместе. Владимиру за пятьдесят, он на двадцать лет старше меня. Я обрадовался, что снова увидел его. Он был прекрасный собеседник и удивительный человек.

— Вот так встреча!

Морозов искренне улыбнулся, мы пожали друг другу руки. Так повелось, что его все звали по фамилии; привык так называть его и я.

Поезд тронулся в путь. Все расселись в купе в ожидании проводника. За окном мелькнула станция, затем начало какой-то улицы, дома. Мы болтали, иногда сидя за столиком, иногда стоя в тамбуре. Ему было о чём мне поведать. Большую часть пути проезжали ночью, и у нас достаточно оказалось времени для разговоров.

Он работал инженером, ремонтировал оборудование нашей фирмы, а ещё втайне от начальства занимался неофициальным ремонтом медицинских тонометров. Я узнал это, поскольку частенько спускался в его коморку в подвальном помещении и заставал его за этой работой. В конце 1998 года, в самый разгар кризиса, я уволился и с тех пор его не видел, хотя первое время мы общались по телефону.

По прошествии трёх лет с тех пор, как я ушёл из фирмы, мне было интересно узнать о его судьбе. Один раз я даже приехал на старую работу. Приехал так, от нечего делать, — узнать, не рванула ли в воздух фирма (в последнее время она совсем напалмом дышала), захотелось поболтать с теми, кто остался из старого коллектива.

Спустившись в тот раз в подвал к Морозову, я был поражён его спокойным отношением к жизни. Даже когда грянул дефолт в 1998 году и резко упала зарплата, он и не думал менять работу. Я не считаю, что он был покорным, неприхотливым, немым работником, одним словом, рабом, как это могло показаться на первый взгляд, — но то, как он жил в своей каморке, меня потрясло. Это было прошлой зимой. Меня поразила убогость обстановки. На электрической плитке с тёмными разводами высохшей краски стояла закопчённая, местами до черноты, алюминиевая кастрюля с погнутыми краями и выгнутым дном. В ней он варил картошку и сосиски. Тут же, на столе, представлявшем собой металлический каркас с деревянной доской, освещённом широким окном старого исследовательского института, в котором фирма арендовала помещения, стояли никому не нужный pH-метр, старые весы с грузиками. Фирма давно уже ничего не производила, многие инструменты давно устарели. Никто не знал, как долго она просуществует. Морозов был одет в потрескавшиеся дешёвые кроссовки с надорванными краями, дырявые. Носил две куртки: одну поверх другой, поскольку не имел ничего зимнего, и вытянутый, свалявшийся свитер. Приходилось экономить.

Я никогда ему этого не скажу, но он выглядел действительно ужасно, выглядел как нищий. Плохо платили в тот год и даже около года после: так «заботились» о сотрудниках. Впрочем, не в руководстве фирмы была в том вина. Просто неудачный был год… Мягко сказать, неудачный.

— Как ты ушёл, зарплату уменьшили вдвое. Стало тяжело, — Морозов задумался и посмотрел на меня ясными глазами. — Ты никогда не ел говяжьи ножки? Мы покупали их с женой, потому что они были дешёвые: варили суп из них, готовили холодцы.

— Всё старались экономить для сына, — говорил он. — Как умерла жена, теперь о нём забочусь.

У него был сын, который учился в институте и где-то на кафедре подрабатывал лаборантом.

Мне было искренне жаль Морозова… Чем бы я мог выразить своё искреннее сочувствие? Я достал бутылку водки, но он наотрез отказался.

— Все, наверное, косо на меня смотрели, что я ушёл тогда из фирмы.

— Ты сделал выбор, который каждый бы сделал на твоём месте, — сказал я. — Из всего первого состава остался я один, разумеется, исключая руководство.

Мы разговорились. И мне, и ему это было нужно.

Про смерть его жены я услышал от него впервые. Ему было трудно вспоминать об этом, но он рассказал, и с первых его слов я понял, что это был рак. Она слегла внезапно. Болела около полугода, а последний месяц — особенно мучительно. Морозов сидел у постели.

— Она, когда была в сознании, старалась меня утешить, думала обо мне. Говорила, чтобы я особенно не волновался, что сейчас встанет и пойдёт на кухню готовить обед, только ещё немножко полежит в кровати. А сама только руку могла поднять, даже не могла наклоняться, переворачивалась с трудом, ходила под себя. А в последние дни совсем говорить перестала, только было слышно, как она тихо шептала, подзывая меня…

Тут я не могу описать того состояния, что охватило в вагоне Морозова. Нет слов, чтобы описать выражение его глаз и лица, увиденные мною в ту минуту. Он наклонился так, что я не мог многого видеть; плечи его затряслись. Когда он успокоился, то продолжил:

— Каждую неделю приезжал к ней на кладбище. В глазах темнело. Участки, один за другим, ряды памятников, кресты: белые, чёрные, проржавевшие и никелированные, поросшие травой извилистые дорожки. Одновременно было и странно, и страшно понимать, что я к этому привык. Если можно сказать, привык к беспросветной тьме, к пустым дням, что проходили день за днём незаметно. Смещались даты, терялся в голове календарь событий. Весь ужас был в том, что я ни к чему уже не стремился, и мне начинал нравиться сложившийся порядок вещей: это некоторое беспамятство, стёртые грани, безрассудство.

— Я всё это тебе рассказываю, — продолжал Морозов, — чтобы ты понял, в каком состоянии я находился. В некоторой мрачной обречённости от наступления завтрашнего дня, — сказал он, подумав. — Меня ожидало вчерашнее утро, заурядный день, и я знал, что день этот закончится таким же вчерашним вечером. Я ненавидел сны. Всё продолжалось более полугода. Меня спасли от безумства только мысли о сыне. В какой-то момент мне стало казаться, что жизненные силы стали покидать меня. Меня охватила сначала паника, бессмысленная суета, а затем всё оборвалось, кончилось слабостью и безволием. Окружающие люди, события — всё смешалось в пространстве, как в беспробудном сне. Знаешь, при желании каждого человека можно сломать. У каждого найдётся нечто, от чего он не сможет отказаться. Осознание безысходности каждого часа, каждой прожитой минуты теперь в прошлом, хотя в целом мир перестал быть интересен мне — в том плане, что меня уже ничем не удивить. На тот момент я почувствовал, что жизнь уже прожита… Можно было легко покончить с собой. Тогда-то и пришло понимание того, что наступило время прощания. Пора было моей Машеньке, моей милой Машеньке уйти. Уйти от меня, из моей оставшейся жизни. Не удерживать её больше в себе. Я понял, наконец, что означало окончательно проститься: отпустить от себя её образ, перестать жить прежними чувствами и оставить только воспоминания о прошлом, горячо любимом, близком человеке.

Долгое время я не мог привыкнуть к мысли, что Машеньки нет. Ведь мы жили вместе более тридцати лет. Чего только мы не пережили? Чего только с нами не случалось! Всякое было. И даже не поверишь: хотели развестись, — Морозов даже в этот момент улыбнулся. — Да, развестись. Пришли оба в ЗАГС для развода и… не смогли войти внутрь. Так любили друг друга, что постояли, потоптались на месте, развернулись и пошли вместе домой.

Я смотрел на него и не заметил уже и тени на его светлом лице. Подумал, сколько сил нужно иметь, чтобы выбраться из того эмоционального вакуума, в котором он находился, и теперь так просто, с улыбкой говорить о жизни.

— Это жизнь, — любил повторять Морозов. — Просто жизнь.

— Как дела на работе? — спросил я его, когда мы из тамбура вошли в купе.

— Намного лучше, чем было раньше. Но всё равно долги остались. Машенька год не платила за квартиру по забывчивости, а потом и по болезни, а мне вспомнить было не до этого. Да я и никогда не следил за квартирой, за оплатой: всё она успевала делать. Были ещё и другие долги, о которых я узнал только после её смерти… В общем, тысяч на пять долларов. А для меня, ты сам понимаешь, просто катастрофа в тот год после кризиса.

Мы помолчали под стук колёс и шелест рельсов.

— Тебе помочь? — спросил я серьёзно. — Я могу…

— Спасибо, Андрей, всё в порядке. Я уже занял у друзей, выкручиваюсь потихоньку. На работе стали лучше платить.

— Я так и не понял, почему ты не ушёл тогда, в тот год, не стал искать другую работу, — сказал я недоумённо.

— Привык я работать там, где меня знают, где есть от меня польза. Но скажи мне: кому я нужен в свои пятьдесят пять? Кто меня возьмёт? Я знаю всё про свой возраст и то, что уже никому не нужен.

— Ну, по-разному бывает.

— Люди привыкли ко мне. И на фирме, и те, кому я тонометры чиню. Много не беру, ты меня знаешь, а так, куда им идти: старикам, инвалидам, пенсионерам — везде всё дорого, а я ремонтирую за символическую плату. Кроме них, ещё врачи обращаются. Электронику их смотрю: кардиографы, анализаторы медицинские. Они бюджетники, рассчитывать на крупные суммы не могут — вот и обращаются ко мне. Однако за кресло, положение я своё не держусь. Ничего жалкого я не видел в жизни, как человека, который «держится за кресло». Может быть, замечал, как, приходя утром на работу, некоторые садятся, кряхтя и поглаживая подлокотники своего любимого кресла?

Поезд нёс нас на север. Мы оба ехали в командировку в Петрозаводск, каждый по своим делам. За окном давно стемнело, и в отражении окна, будто в параллельном мире всего происходящего, я наблюдал, как наши соседи — супружеская пара — пили чай. Вскоре они закончили, мы пересели к столу и принялись за еду сами.

II

Мы пили растворимый кофе со сливками, какие обычно подают в маленьких пластиковых упаковках.

— Разве это кофе? — досадовал Морозов. — А сливки? Одна сплошная химия, как, впрочем, и всё остальное, что продаётся в городе. И дня не пройдёт, как продукт испортится. В свое время мне довелось пожить несколько лет в Сибири. Бывало, нальёшь сливки в туес, а наутро они лишь густеют. Перевернёшь туес, а сливки не выливаются и хранятся долго: натуральные продукты.

Я внимательно смотрел на Морозова. Худоба, которую я привык в нём видеть, прошла, лицо приобрело здоровый вид. Обувь у него теперь опрятная, но не дорогая, и сам он выглядит хорошо, но всё так же бедно.

И тут я неожиданно заметил у него красивые часы: на запястье его блеснул браслет. Вначале я их не примечал, настолько гармонично они сидели на руке — верный признак хорошего вкуса. Внешне часы чем-то напомнили одни из тех, которые я одно время продавал в бутике на Новом Арбате, когда работал продавцом, но в той коллекции именно таких, как на руке у Морозова, не встречал. Я присмотрелся.

Часы Raymond Weil — дорого и со вкусом. Очень удачный выбор. Продавцом я держал в руках похожие: циферблат прямоугольной формы, на циферблате римские цифры и маленькое окошко с датой.

— Красивые часы, — сказал я.

— Часы? — рассеянно произнёс он. — А… Это подарок.

В этот момент он улыбнулся той задумчивой улыбкой, которая сопутствует приятным воспоминаниям. Лицо его в этот момент приняло благостное выражение. Минуту назад он был сосредоточен, напряжён, а сейчас впервые расслабленно улыбнулся.

— Разреши посмотреть?

— Пожалуйста.

По той интонации, с какой он это сказал, и по его внимательному взгляду, следившему за моими руками, я понял: часы ему были дороги как память, как нечто близкое сердцу, что невозможно от себя отпустить даже на время, а вовсе не потому, что они дорого стоили.

— Стоят не меньше двух-трёх тысяч долларов, — заключил я, опытным глазом посмотрев на часы. — Ты, наверное, не знаешь, но после того как я ушёл из фирмы, я успел поработать в магазине продавцом часов дорогих марок. Выглядят вполне роскошно.

— Могу лишь представить себе их цену. Но знаешь, я сначала не хотел их брать в качестве подарка.

— Это почему?

— Трудно поверить, что самостоятельная, богатая женщина, проживающая в Англии, искренне заинтересуется мной — рядовым инженером из России, привыкшим к нужде, сводить еле-еле концы с концами. Это её подарок. Такие дорогие подарки я никогда не принимал. Ни от мужчин, ни от женщин, тем более богатых женщин. Ведь если задуматься: зачем я ей нужен? Что она нашла во мне? Кроме долгов, у меня ничего в жизни нет. Ну, сын, работа… Да мало ли таких, как я?

— Вы привыкли работать, своим трудом зарабатываете на жизнь, ещё воспитываете сына, — начал я было рассуждать.

Но тут он рассказал о ней, об этой женщине, не слушая меня, не воспринимая моих слов. Ему самому хотелось выговориться, поделиться со мной своими переживаниями, эмоциями. И он выплеснул их наружу.

— С ней я ощутил себя лет на тридцать моложе. С ней действительно хотелось оставаться таким. Быть, разговаривать, чувствовать, одним словом, продолжать ощущать движение жизни.

Он заметил её в очереди у окна с надписью «Расчёты за коммунальные платежи».

Тут, в помещении жилищного хозяйства, с утра была толчея: люди суетились и выстраивались в длиннющие очереди за копиями финансово-лицевого счёта, регистрировали сделки, получали документы для приватизации жилья.

— Она была с пожилой матерью-старушкой, которая сидела на стуле поодаль, а сама оформляла приватизацию. Уже не молодая женщина, но выглядела очень хорошо: ухоженное лицо, уложенные волосы, короткая стрижка. Подумал: ухоженная, но не холёная; в возрасте, но не старая.

Тёмные волосы с проседью, причём отдельные седые волосы не пучком где-нибудь у висков, как это часто бывает, а кругом, по всей голове, делали её очень привлекательной, даже несмотря на поперечные морщины на шее. С первого взгляда было видно, что женщина вовсе не стеснялась седины, держалась непринуждённо. Тёмно-голубого, почти синего цвета глаза её, подчёркнутые джинсовой курткой, были красивы, и голос звучал весело, но не звонко, а, напротив, спокойно и ровно. Она посмотрела на меня, и я понял, что она устала. Устала, как и я, от жизни, а возможно, от чего-то другого, что я не мог, разумеется, знать, а только почувствовал это. Её выдавали не столько глаза, сколько тихий голос.

Голос её был приятный, спокойный, женский — давно не слышал такой рядом, несколько лет. По голосу, по интонации многое можно сказать о человеке. Я помог ей разобраться с бумагами: благо прошёл через оформление этих бумаг полгода назад, когда также оформлял квартиру. Потом она попросила помочь с протекающим краном, так и сказала: помочь разобраться с краном, потому что нет мужских рук, которые могли бы взяться за это дело. Мне важно было общение с самыми разными людьми, к тому же в помощи я никогда не отказывал. Так что на следующий день я пришёл к ним домой. Тогда и познакомились лучше, разговорились. Через месяц она снова приехала, и мы встретились вновь. С того вечера и начались наши отношения.

— Ещё не старая развалина, — пошутил он, — ещё как привлекательная. Уже шея в морщинках, но лицо выглядит свежо, открыто. Ясные, чистые глаза. Голубые глаза. Быть старой — тоже неплохо. Это не только естественно, но ещё и увлекательно. Надо уметь, учиться принять старость и быть привлекательным в любом возрасте; всё зависит от человека.

Не знаю, что произвело на меня тогда впечатление, — продолжал он, — цвет ли глаз, голос или её движения… Может быть, тёплая, комфортная обстановка, интерьер в квартире её мамы (важно, когда женщина умеет создать в доме уют). Или когда она просто села напротив?

— Знаешь, ещё одно, что хочу сказать тебе? — оживился Морозов. — Есть вещи, которые чувствуешь за версту, но объяснить не можешь. Не было кокетства с её стороны, насмешек, намёков — ничего такого, абсолютно. Знаешь ведь, как женщины смотрят, поглядывают с кокетством. Вот этого не было… И одета очень скромно. Широкое серебряное кольцо и часы с браслетом — кажется, это и был весь её набор. Красивой женщине не надо говорить, что она производит впечатление: она сама это знает, читая по твоим глазам. Ей главное — твоё внимание. Важно то, как это внимание звучит с твоей стороны.

Во всём её облике была привлекательность, обаяние, свежесть в лице — к которой стремятся все женщины, крася губы, накладывая макияж, надевая кольца, перстни, золотые цепочки. Но не всем это удаётся: напротив, многие добиваются лишь жалкой моложавости. Я не думаю, что это только из-за того, что она жила за границей.

— Вы говорили, что жила она в Англии, в Лондоне. Что-нибудь интересное о себе рассказала?

— Ну конечно. Говорила, что регулярно занимается йогой, ходит на курсы. У них там это модное увлечение. У неё спортивная фигура — было видно, что она держит себя в тонусе. Да и что другое она могла бы мне рассказать? Жизнь там немногим отличается от нашей. Избыток веса и неумеренность в своих желаниях — вот бич современного общества. А ещё неуравновешенность. Рассказывала, что у них тоже есть рыбные и мясные оптовые рынки, ягодные фермы в сезон. Сейчас, говорит, сезон ягодных ферм.

— Не знаю, — продолжил сомневаться он, — у нас у обоих сложившаяся жизнь, взрослые дети, а она предложила переехать к ней. Говорила, что откроет общий счёт в банке.

Он подумал и затем добавил:

— Карьера состоялась. Жизнь сложилась. Зачем я ей нужен, для чего? — вновь спрашивал себя Морозов. — Для свободного времяпровождения? Всё это либо иллюзии, либо я в чём-то заблуждаюсь. Такие женщины, как правило, выбирают молодых мужчин или богатых. Разве поймёт она, как мы живём, и надо ли ей это понимать? Вот и я, когда она приехала в очередной раз, не сразу её понял и не принял подарок — дорогие золотые часы. Когда появляются деньги, крупные суммы, и начинаешь их тратить, вот тогда вскоре понимаешь, что все земные удовольствия заканчиваются быстро. И настаёт время, когда удивить и порадовать себя уже нечем.

III

Вскоре мы легли спать. В купе было темно — хоть глаз выколи. Шуршали колёса, поскрипывала в такт лёгким покачиваниям обивка купе, убаюкивая, нагоняя сон.

Морозов не сразу уснул: он думал о своей женщине, о глубоко забытых старых чувствах, что посетили сейчас его. Ещё недавно было полное спокойствие от понимания того, что всё пройдено, прожито. А теперь — новое ощущение позабытых чувств.

«Она стеснялась, определённо стеснялась меня, своих эмоций; это было понятно по тому, как она смущённо отворачивала своё лицо, — подумал он, засыпая. — Уж не знаю, почему, по какой женской причине (потому как женской логики не бывает, а бывает причина), но то ли она сказала, то ли я сам понял — и мы оказались вдвоём». Об этом он никому не рассказывал, а только сейчас на секунду припомнил, как его руки скользнули по спине — гибкой и рельефной, как он придерживал её за талию и чуть ниже; иногда она наклонялась, иногда двигалась назад, и в этот момент чувствовал её сильнее…

Он погрузился в сон — столь непохожий на предыдущие и так теперь желанный.

Мне не спалось. Я был рад за Морозова: у него стала налаживаться жизнь, хоть как-то он смог ожить, стал улыбаться. Но его слова о том, что невозможно влезть в чужую душу, заставили меня задуматься. Да, чужая душа — потёмки. И чужую голову себе не переставишь. Оставалось верить в то, что эта женщина с ним не играла и не использовала его как вещь.

Она просто присела напротив. Да, именно. Когда она пригласила Владимира вечером к себе и они вошли в комнату — в освещённую люстрой гостиную, — она села в кресло, непринуждённо облокотилась на подлокотник. У неё действительно были серебристо-пепельные волосы. Одета скромно, а движения — раскованные, плавные. Юбка в белый горошек. Купила её в бутике во Франции, куда ездила отдыхать с дочерью, хотя цена в магазине была совсем не скромной.

Она села напротив него и подумала, что он неплохой мужик. Да, именно так и подумала. Медленно, про себя проговорила и слегка улыбнулась своим мыслям. Это было правильное слово. Звучит по-детски, наивно? Затем закинула ногу на ногу и снова улыбнулась своим мыслям: «Выражаюсь немного грубо. Я и не думала, что могла бы так выражаться. Хотя я давно перестала чему бы то ни было удивляться, а сейчас удивляюсь сама себе. Глупо? Нет, вовсе нет».

В Англии, в Сити, про мужчин она совсем не могла так подумать: вообще не было причины рассуждать. Всё было понятно. Даже не приходило в голову подобрать похожее слово. Мужчины — да, но не мужики. Всех она видела насквозь. Давно она перестала знакомиться: её перестали волновать новые встречи. Хотя она не прекращала общение, знакомство с новыми мужчинами не волновало её, как раньше. Она хорошо знала, что «новое разочарование» будет хорошо забытым старым разочарованием, непробиваемой скорлупой привычек нового знакомого. Список предложений мужчин к ней всегда был так похож и тривиален. И как следствие — однообразные отношения, приводящие к одному и тому же: либо роль очень хорошей приятельницы, либо время от времени любовницы — без искренних, глубоких чувств и переживаний, к которым она стремилась.

Она научилась хорошо чувствовать мужчину на расстоянии. Читать по глазам. Доверять не словам, а своему чутью.

Вот и сейчас она стала понимать, что между ними возникло сразу нечто, что неожиданно привлекает, связывает двоих. Она читала это по его глазам.

Владимир Морозов рассказывал о себе, о бывшей жене, о своей теперешней жизни. Она слушала внимательно, и слова его были близки. Только она в своей жизни никого не теряла, разве что свою мечту и себя саму. Но никогда она никому не признается в этом, даже себе, чтобы не расстраиваться понапрасну. Трепет в душе остался, и наравне с ним появились новые чувства. Она подумала, что этот человек заслужил многое в своей жизни. В свою очередь, рассказала Владимиру о себе.

Хотя она и работала в Сити, в основном это было выполнение формальных обязанностей.

У неё было всё: сложилась карьера, устроена дочь. Но не было счастья — кроме дочери и работы, и отрезка времени между работой и домом. И было это не так уж мало, разве что неспокойная душа вырвалась, пытливо искала чего-то…

Ещё она любила шоколад.

— У нас какой-то шоколадный бум, — сказала она. Шоколадную коробку она положила к себе на колени.

— Я не нашла объяснения тому, что меня тянет в Россию каждый год, — рассказывала она. — У дочери уже сложилась своя жизнь в Англии, свой круг интересов, она мыслит по-другому. Россия её не привлекает. Я тоже привыкла, но тяга в Россию осталась, несмотря на то, что у меня тут пока жива старушка-мать. Дело даже не в том, что мама осталась здесь: рано или поздно мне придётся её увезти. И я её хорошо понимаю: она уезжать не хочет. Многие русские делают деньги в России и тратят их в лондонских фешенебельных магазинах моды, совершают «покупки при закрытых дверях». А что они оставляют после себя и для кого? Делать деньги для себя и делать что-то полезное для других — разные вещи, разный взгляд на работу. Я, наверное, другая.

Не знаю, как объяснить то, что, когда приезжаю, обхожу места, где когда-то жила. Иногда достаточно сесть на лавочку в парке около института, в котором училась, закрыть глаза, поднять голову, потянуть носом воздух… и становится спокойно на душе. Так продолжается до следующего раза. Это желание возникло недавно, наконец-то обрело своё воплощение. Видимо, я изменилась.

— Я решила сделать тебе небольшой подарок, — как-то сказала она Морозову. — Ты сам решай, брать его или нет. Решила подарить эти часы.

Она протянула ему небольшую коробочку. Она решила, что должна подарить что-нибудь ему от себя лично. Решила это ещё у стойки регистрации, когда в очередной раз вылетала домой. Она снова подумала, что этот человек заслужил многое в своей жизни.

У стойки регистрации билетов она вдруг вспомнила, как двадцать лет назад так же стояла тут в Шереметьево и мечтала об Англии, об этой сказочной стране, о том, что переезжает туда жить навсегда. Лондон, сам город, представлялся ей особенным местом, не похожим ни на какие другие города, — местом, где могли реализоваться её светлые мечты, с которым она связывала надежды будущей счастливой жизни. Местом, где идёт серебряный дождь и туман блестит вдоль Темзы, где уже радостно от того, что виден кусочек светлого голубого неба — столь необычайно редкого. Местом, где можно пройтись в полном одиночестве и покое в ухоженном городском зелёном сквере и послушать речь какого-нибудь чудака, — тот самый «London town», город, о котором она прочла всё или почти всё и о котором так красиво пел один её любимый «битл».

Она думала, что со временем полюбит Джорджа, своего мужа, с которым прожила несколько лет после переезда в Англию, что всё делается правильно, всё идёт своим чередом. Но для семейного счастья замужества мало: чего-то не хватало, чего-то главного — как не хватает в цепочке последнего звена, в картине решающего мазка, последнего кусочка для окончания пазла. Тогда это были иллюзии, которые она потеряла. Жадный муж-эконом, его привычки: футбол и пиво — всё это в прошлом.

И потом она не просто знала — видела на свете людей, полностью реализовавшихся в жизни, самодостаточных; их по праву называли счастливыми. Недавно она сравнивала себя с ними — такой уж у неё был характер. И всего-то она достигла, и всё у неё было: интересная работа, дом, который она снимала в очень тихом, спокойном районе Лондона, недалеко — спортивный клуб и кинотеатр, и дочь — вполне взрослый человек, устроена в жизни. Но себя она никак не могла назвать счастливой. Она много думала об этом и старалась забыть, не возвращаться к подобным вопросам.

А сейчас — лёгкий трепет в душе и совсем другие мысли. Всё осталось как прежде, и всё изменилось. Жизнь осталась, но волнения за другого человека появились. Это и было новым — давно забытым чувством.

Что же сейчас? Сейчас она хотела быть с ним, и пусть завтра уже будет за тысячу километров. Его не будет рядом, но он так близок, как никто другой. Она знала, что он тоже думает о ней. Потому что это она смогла вернуть его к нормальной жизни, можно сказать, спасла от глубочайшей депрессии. В этой, как она считала, моральной помощи она смогла реализоваться как женщина, и в этой поддержке смогла почувствовать свою душевную силу. Она стала нужной, и чувство этой поддержки, нарастающей любви было главным, определяющим для последующей жизни. В этом она увидела всё то, чего ей не хватало многие годы, о чём она давно забыла и не думала даже вспоминать.

А ещё она могла бы совершить легкомысленный поступок. По крайней мере, ничего не имеет против. Хотя легкомысленных поступков стало меньше, потому что они всегда с неизбежностью приводили к досадному одиночеству, оставляя её наедине со своими мыслями и чувствами, которых накопилось достаточно. Но сегодня она поняла, что произошло что-то другое. Не нужно было себя убеждать, как это обычно случалось с ней раньше, что внезапно возникшая страсть явилась маленькой толикой грядущих отношений — желанных и всеобъемлющих. Они действительно были, появились как взаимное доверие и убеждённость, что они оба созданы друг для друга.

«Нет, — убеждала она себя, — легкомысленно было бы не думать об этом, оставить всё как есть и не задумываться о будущем, о том, чтобы быть вместе».

Она сидела снова в кресле, но уже в самолёте. Самолёт набирал скорость и вскоре взмыл в небо. Женщина наклонилась к иллюминатору, волосы её слегка коснулись стекла. Взлётная полоса и аэропорт быстро удалялись, а из иллюминатора на неё пристально смотрело отражение другой женщины. Та другая казалась ей далёкой, юной, потерянной во времени, с которой она легко рассталась, переезжая жить в чужой город, другую страну, и которая удивительным образом появилась сейчас в смутном отражении.

Идеального ничего нет, думала в этот момент она, в чём-то требуется компромисс. Ничего, что живём далеко друг от друга, — но мы встречаемся. Из таких встреч состоит жизнь, в этом её ценность. Мы уже взрослые люди, много чего приобрели и многое потеряли, но то, что мы приобретаем с годами, — единственная умножаемая ценность, наше богатство. Для взаимоотношений нет и не может быть временных, пространственных преград. Пока я могу прилетать и возвращаться, а возвращаясь, чувствовать, что вновь соединяюсь с той юной женщиной, которой я была когда-то, вновь обретаю гармонию души и тела. Будто снова ощущаю себя на заре молодой жизни, чувствую некое тревожное, приятное беспокойство внутри себя. Улетая, теперь думаю не только о маме: новые приятные мысли о другом человеке наполняют меня. Это беспокойство за другого как будто мне необходимо. В этой приятной тревоге каким-то образом расцветает источник радости жизни.

Некоторое время она смотрела, как удалялась земля, всё ещё находясь под впечатлением глубины недавних переживаний. «Мы снова были вместе. Я лежала на груди и слышала, как билось его доброе сердце: тук-тук… тук-тук. Как удивительно, что я верю: время можно если не остановить, то хотя бы замедлить на те минуты радости от счастливой встречи, когда растворяешься в другом без остатка, отдаёшь всю себя — теряешь, чтобы потом вновь обрести и воскреснуть. Не эта ли любовь, которая была совсем рядом, томилась в груди, о которой мечтала и забыла на многие годы и которая пришла слишком поздно?»

Что было бы, если они стали встречаться много раньше, с тех времён в институте, когда она стремилась уехать? Была бы она счастлива? И сама ответила на свой вопрос: наверное, нет. В то время они оба были слишком разные, с разными взглядами на жизнь, с разной её оценкой. Поменять место жительства ещё не означает изменить себя, свои взгляды на вещи. Хорошо, когда взгляды меняются, и ничего в этой жизни не однозначно.

Не знаю, как у них сложится судьба, но однажды в метро мне показалось, что я увидел Морозова с какой-то женщиной. Лица её сразу я не разобрал, но, судя по его описаниям, это была она. Женщина стояла ко мне спиной и только время от времени поворачивалась в профиль. Мне стало любопытно взглянуть на неё, и в то же время я понимал, что достаточно многое о ней слышал, чтобы не быть таким любопытным. Случайно мелькнуло её лицо. Приятное лицо и улыбка.

Я думаю о том, как непредсказуема судьба, и удивительно становится, когда люди обретают друг друга, находят душевный покой и гармонию, даже если до этой встречи они прожили всю свою жизнь порознь, мечтали и стремились каждый по-своему к совершенно разному и противоположному.

Итальянка

Была моей одна итальянка…

Я мысленно произношу эти слова, и мне самому не верится в это. Мне даже трудно согласиться с упомянутым понятием «была моей», и в то же время, положа руку на сердце, я признаю этот феномен. Понятие это — настолько затёртое, так часто произносимое в отношении женщины, что я не берусь заново давать его значение. Всё дело в том, что я ни разу с ней не спал, не венчался, не встречался и даже до сих пор не уверен, как правильно произносится её имя. Я даже ни разу не видел её в жизни, но всё-таки она у меня была, и, более того, думаю, что она согласится, если я скажу, что мы оба однажды обрели друг друга — не в физическом смысле, как это принято сейчас понимать, а духовно.

Случайно встретившись в сети, обменявшись электронными адресами, мы просто общались. Регулярной перепиской назвать это сложно. Поначалу мы общались на английском языке, затем я стал запоминать простые фразы по-итальянски, а она — некоторые слова по-русски. Время от времени мы обменивались впечатлениями о том или ином событии в нашей жизни. Из таких вот — то коротких, то длинных — записочек и состояло наше общение. Я рассказывал о себе, о своей жизни, а она, соответственно, о своей. Так продолжалось довольно долго.

Сама она родом из маленького городка (я намеренно опускаю его название, которое всё равно вам ничего не скажет) в холмистом, покрытом лесами Пьемонте на северо-западе Италии. Именно эта провинция дала жизнь многим итальянским писателям, повлияла на их мироощущение, внесла романтику и философское осмысление жизни. Склоны и холмы Пьемонте, богатые виноградниками, образуют приятный взору горный ландшафт. Потому, выпивая бокал итальянского бароло или барбареско, неминуемо представляешь себе солнечные холмистые пейзажи, парки Гран-Парадизо, Вал-Гранде, озёра Мергоццо и, в особенности, Маджоре, на берегу которого Хемингуэй писал свой знаменитый роман.

Жизнь итальянки протекала сразу в нескольких городах. В Турине жили её мама, брат и другие родственники; в Милане она училась и встречалась со своим парнем. Кроме того, она колесила по всей Италии. Итальянка разводила породистых кошек. Путешествия, разговоры на эту тему — это первое, что нас объединило. Она вынужденно переезжала, а мне по работе приходилось часто ездить по стране, пропадать неделями вдали от дома.

Общение в такие моменты нас особенно сближало. Я читал её письма, и время проходило быстрее. Вот тогда-то, впервые сравнив её жизнь со своей, я понял, что мы в чём-то похожи. И ещё понял, что меня терзало в последнее время: несмотря на старания Лиды, я не могу привыкнуть жить на одном месте. По крайней мере, с ней.

Но вернёмся к итальянке. Осталось рассказать совсем немного. В последнее время у нас сложилось лёгкое, оживлённое общение. Я приятно удивился, что у неё та же привычка описывать события пространно, хотя и с трудом понимал её текст (ведь я не переводчик) — понимал настолько, насколько мне позволял электронный словарь. Иногда у нас получались смешные, каламбурные диалоги сразу на трёх языках. Однако теперь, когда мы потеряны друг для друга, скорее всего навсегда, мне легче признать недавно возникшее во мне сомнение: была ли та итальянка на самом деле или это просто плод моего воображения?

Открывая и читая строчки электронных писем, выискивая глазами несколько её приметных фраз, я вновь и вновь убеждаюсь, что она действительно была и мы с интересом общались. Так, она писала в одном письме: «Я ищу радости в простом, добром, что меня окружает, чтобы легче пережить потом любые проблемы. Простое и понятное всегда проще вспомнить, представить». Рассказывала, что ей нравится гулять по ночному городу. Где она только успела побывать и пожить! Да и чему мне удивляться? Ведь она итальянка. Милан, Турин, Венеция, Рим — и везде бульвары, её любимые мощёные улочки. Почти в каждом городе, куда бы она ни приезжала, поздно вечером она наслаждалась «уютом тихих мест», «окружающим весельем», «игрой ночного света на мостовых и каналах».

Мне тоже приходила мысль прогуляться одному по городу — вот так, без определённой цели. Но, признаюсь, после прогулки мне сложно выразить возникшие чувства словами, а у неё это получалось легко, само собой. Я часто бывал в городе на Неве, мне было понятно её настроение и близок тот «особый дух города, внезапно возникающий среди каналов, каменных оград и мостов», о котором она мне писала, — «где всегда всё просто и понятно».

Вставляя каждый в свои письма фразы другого, мы лучше понимали мысли друг друга. В своих письмах она удивлялась, что в России хорошо знают итальянских писателей. Дино Буццати, Луиджи Малерба, Итало Кальвино, Чезаре Павезе — вот далеко не полный перечень авторов, которых мы с ней обсуждали.

Но рано или поздно всё заканчивается. Вот и письма от неё перестали приходить. По какой-то, только ей самой известной причине, она сама резко оборвала переписку. Уж не знаю, может быть, она вернулась к своему rogasso в Милане, а может быть, у неё появился кто-то другой. Для меня в обоих случаях никакой разницы. Скорее всего, она знала что-то, чего не хотела мне говорить; знала, наверное, что мы никогда не увидимся и не будем вместе. От сознания того, что мы не встретимся, становится грустно, но светло и отрадно на душе: мы не обманем в чувствах себя и уж точно никогда не слукавим в отношении чувств к другому.

С того времени, как я стал с ней общаться, во мне что-то изменилось. Гуляя по лесу, я обращаю внимание на листопад, слышу, как внезапно срывается с ветки и падает сухой осенний лист. Проходя тенистыми аллеями парка, я замечаю переходы света и тени, которых раньше не замечал.

Недавно я вернулся домой, прилетев из Сибири. На следующий день с друзьями посидел в баре, как обычно, попил с ними пива. На неделе отвёз свой автомобиль в сервис; в ресторане с Лидой отметил её день рождения, и той же весной мы уехали с ней отдыхать в Италию. Мы гуляли в Риме. Прошлись к фонтану Треви, покидали в него монетки. Мы смеялись. Нам было весело. Между походами по бутикам распродаж мы часто сидели в кафе Грэко, что на улице Кондотти. Моя женщина осталась довольна поездкой и экскурсиями. А для меня все эти церкви, памятники, знаменитые фрески дворцов и двориков наводили скуку и опустошение. Я чувствовал в себе отчуждение ко всей этой роскоши, фетишу богатства.

Кажется, ещё тогда, в те вечера в Риме, мы с Лидой продолжали любить друг друга, но самое важное уже растеряли. Когда-то мы страстно желали быть вместе, а теперь это стало невольным повторением прожитых дней. Чтобы избежать однообразия, мы пытаемся сами себя обмануть, придумываем каждый раз для обоих новое развлечение — как эту совместную поездку в Италию. Но с некоторых пор я уже не мог привыкнуть к мысли, что наша совместная жизнь превращает порывы души в заурядное слияние плоти, а мечты облетают, как осенняя листва. Рано или поздно наш обман раскроется, я только хотел бы для себя уяснить, что не так во мне, что мне самому нужно.

Бедная Лида, она не подозревает, что между нами начался разлад, и, похоже, всё ещё меня любит, как и недавний поход по магазинам.

По ночам я выходил покурить на улицу перед отелем. Мне хотелось побыть одному, походить по мостовой, обойти вокруг отель, зайти в ближайший узкий переулок, в котором гулким эхом терялись мои шаги. Во мне возникали новые чувства, очень схожие с теми, о которых говорила итальянка. Ради их наступления, в их ожидании я бродил по мощеным улочкам и переулкам, будто в этих темных улочках и переулках я мог обрести спокойствие и умиротворение, будто в них скрыта та духовная гармония с другим человеком, которой мне сейчас не хватает.

Жители севера Италии более сдержанны, чем жители южной части страны. Сомневаюсь, что она могла мне прямо сказать Ti penso sempre, хотя я готов был ей это написать.

Кто знает, может, итальянка была для меня той, что называют L’anima gemella, и в жизни действительно существует, как говорят, Dolce meta’, но как теперь это проверить и стоит ли продолжать в это верить?

Не уходи, побудь со мною

Вот уже третьи сутки они мокли под серым невзрачным небом, колеся подводами по жирной и скользкой просёлочной дороге. Моросил дождь, и от этого дорожная глина превращалась в чёрную талую жижу. Комки глины и грязи летели в стороны при каждом ударе колеса об ухабы разбитой колеи; сапоги и полы шинели покрывались с каждым шагом свежими чёрными пятнами.

В сентябре 1917 года армия меняла позицию, отступала. В каждом неровном шаге, в каждом измученном, напряжённом взгляде проходивших мимо солдат было вложено столько озлобления, разгорающейся с каждым днём жестокости к офицерам и ненависти к войне, что уже не хотелось верить в былое самоотвержение, бесстрашие, некогда смиренное благодушие русского православного солдата.

Поручик Смирнов из гвардейского полка под командованием полковника Плотникова сидел на подводе и угрюмо смотрел, как полк двигался на восток. Успешные действия давно сменились унизительным отступлением всей Западной армии. Полк снова менял своё расположение, и сегодня к вечеру они должны были стать у назначенного места.

Тело ломило, хроническая усталость не покидала его. «В Париж. Прочь из России…» — снова мелькнула мысль. Состояние армии поручика беспокоило лишь в том отношении, которое касалось его продвижения по службе. Карьера военного была основной мыслью с детских лет. Он смотрел на проходивших мимо солдат и думал не о предстоящем контрнаступлении, которого все ожидали, а о том, где сейчас его Анна. Волнения за её судьбу не отпускали его.

В последнем письме она писала, что в Петрограде неспокойно: люди заняты поиском хлеба насущного, стихийно собираются на митинги и демонстрации, слышна стрельба, звучат призывы свергнуть Временное правительство. «Уже решено, я уезжаю в ближайшее время. Если захотите увидеться — то найдёте меня в Париже. Больно покидать Россию, но ещё более пугает неизвестность», — писала она.

Думает ли она о нём так же, как он? Как много он был бы готов отдать, если бы это оказалось возможным, — лишь бы увидеть её снова и, чёрт возьми, вновь услышать её удивительный оперный голос! Он знал и чувствовал, как близко тот мог звучать для него.

Поручик смотрел на мерно вращающиеся грязные колёса повозки с ранеными, на их беспокойные лица, но не видел и не желал видеть их. Он был поглощён тихой, мирной обстановкой комнаты в последний день своего отъезда в армию. Эта комната возникла словно сама собой, ширмой отгораживая его мысли и мечты от восприятия текущей жизни. Чистая светлая комната с длинными до пола гардинами тёмного вишнёвого бархата, зелёные с росписью обои, пышные букеты роз у окна… Рядом с ними — кресло красного дерева с высокой спинкой и небольшой подушечкой под голову. На кресле женщина читает стихи, туфелька с маленькой пряжкой на ножке в белом носочке выдвинулась немного вперёд из-под края длинного платья, голова Анны слегка откинута на небольшую подушку, немного задумчивые глаза, чувственная, слегка приподнятая верхняя губа, благодушное выражение лица. Ни тени беспокойства. Она жила с ним уже несколько дней, и оба были счастливы. Эх, если бы не война и революция.

— Ваше благородие… Ваше благородие! — услышал он рядом голос спешившего к нему солдата, выражавшему на своём лице беспокойство.

— Жинка рожает, похлопотать бы надо, — сказал он жалобно. Солдата Никулина поручик знал давно. Тот исправно нёс свою службу, несмотря на появляющиеся в других ротах сплетни и ропот, а также на антивоенную агитацию комиссаров, всё чаще поднимающих голос и меняющих приказы Советов, идущих вразрез с приказами Ставки главнокомандующего. Повсеместное разложение армии пока ещё не полностью затронуло их полк, и нескольким ротам, к которым относилась и рота Смирнова, можно было доверять. Поручик спрыгнул с подводы и зашагал рядом с солдатом.

— Где она?

— В пятом.

— Я пришлю врача. Акушера поручик нанял в соседнем селе, пообещав тому заплатить за все время нахождения в его роте. Когда он подошёл к врачу, тот сидел, сжавшись на телеге среди мешков фуража, обнимая свой саквояж. — Кажется, начинается, доктор, пройдёмте со мной. И простите ещё раз, что мне пришлось попросить вас проехать к нам. Когда они направлялись к роженице, поручика окликнули:

— Смирнов! Андрей! — послышался возглас откуда-то сверху. Поручик оглянулся. На гнедой кобыле, всей в грязи, высился его старый друг капитан Ледяев. Они сдружились во время военной кампании, кутили и выпивали, но продолжали называть друг друга на «Вы».

— Глядя на ваш озабоченный взгляд, можно подумать, что рожает ваша жена, — усмехнулся тот.

— Ну полно сердиться, считайте, что это всего лишь неудачная шутка. Не воспринимайте мои слова всерьёз.

— Кстати, через час мы становимся на ночную стоянку. К восьми вечера всех офицеров вызывает полковник. Кажется, у него есть новости для нас. У меня плохое предчувствие. Будьте осторожны, — сказал он, сощурившись.

— Когда ни будь эта озверелая солдатня вместе с комиссаром… Впрочем, не волнуйтесь, у нас еще будет время послушать вместе «Кармен» — сказал он, направляя лошадь в сторону.

— Честь имею, — капитан обратился к стоящему рядом акушеру, стегнул кобылу нагайкой и поскакал в общую тёмную массу растянутого на марше полка. Смирнов был не единственным в полку, кто отказался принимать присягу Временному правительству, как, впрочем, и полковник Плотников. Андрей был убеждённым монархистом. «Без монархии не будет империи, некому присягать», повторял он вслед за полковником. «Присягу принимают один раз, если у тебя, конечно, одна жизнь».

Год спустя он нашел свою Анну.

Поручик сидел в ресторане «A la Russe», в том блистательном островке старой русской жизни, осколке бывшей империи, который представлял собой просторный светлый зал с небольшой сценой для артистов, рояль в глубине, квадратные столики, расположенные в шахматном порядке, белоснежные скатерти, предметы фарфора, блестевшие глянцем, небольшие лампы в виде гриба на каждом столике. Официанты в чёрных костюмах с посеребрёнными подносами и белыми полотенцами через руку мелькали незаметно, любезно появляясь ниоткуда.

Всё вокруг искрилось: от ослепительных улыбок музыкантов, от холёных лиц французов за соседним столиком, их накрахмаленных воротничков, от женщин с уложенными по моде волосами и жемчужных бус веяло радостным светом, разлитым вокруг весельем, достатком, состоянием праздника. Но он, чужак, эмигрант, вдруг отчётливо понял, что всё это минутное, временное и отнюдь не праздничное — как и он здесь. Всё равно и этот вечер и любой другой кончится, все разойдутся, и ничего не останется. По крайней мере, для них ничего не останется в памяти, пришедших сюда отдохнуть, почтенно выпить вина, пустить кольцо сигарного дыма, заказать ягнёнка, блинов, икры, расстегайчика и заодно посмотреть, и послушать Россию. «Какую Россию, которой уже нет? Да знают ли они это?» — подумал он и махнул рукой, заказав ещё водки.

Чем больше он выпивал, тем яснее понимал, что нет и не будет ничего общего между ним и этими людьми. Он бежал сюда с мыслью обо всём забыть, начать новую жизнь с Анной — той женщиной, которую он любил. Разыскать ее, и, казалось бы, все забыть: старую усадьбу, могилу матери у церкви, бывшее имение, войну, расстрелы, бесчинство и злобу — страшную лютую злобу, как язву, охватившую страну. Забыть. Разве не этого он так хотел, стремясь сюда? Разве не к этой жизни его влекло, и он бросил на произвол судьбы всех оставшихся в живых, тех, кто отошёл на юг и находится сейчас в Крыму? Заиграла весёлая музыка. Вышли музыканты: парень с усиками в рубашке южного селянина со скрипкой, другой с гармошкой, третий с гитарой — все трое одетые в разное, лишь косвенно указывающее на русскую традицию. Он смотрел на них безучастно, ужинал механически, пережёвывая пищу так же тщательно и беспощадно, как перемалывала людей война и революция. И так до тех пор, пока не вышла на сцену она — звезда его «пленительного счастья». Она исполнила романс графини Толстой «О, жизнь моя, постой! Не уходи!»

В конце вечера быстрым цепким взглядом он успел разглядеть Анну и ее спутника. Она сделала лёгкий жест, и он подошёл, но этот жест был скорее вынужденный из-за создавшейся неловкой обстановки, чем искреннее желание его видеть. Андрей секунду смутился своего потёртого кителя, а затем уверенно двинулся к ней — любимой женщине, ради которой бросил всё, что его связывало, решив здесь и сейчас окончательно с ней объясниться, несмотря на то, что она была с французом, лицо которого он вспомнил позже.

— Об этом не может быть и речи. Что вы! Уйти с вами? Вернуться в Россию? Но там же большевики, там же анархия, — ужаснулась Анна после его предложения. — Нет, определено, вы ставите меня своей настойчивостью в неловкое положение. Она посмотрела на своего мужа, француз глянул быстро испод густых бровей:

— Qui est-ce? — Que ce Russe vent? «Что хочет этот русский?» — спросил он.

— Я бы хотел… — начал Андрей по-французски, но Анна перебила его.

— Cela couserne a nous deux, — сказала она своему спутнику.

И наклонившись к Андрею провела рукой в шелковой перчатке по его измученному лицу, браслет что он подарил в первые дни свиданий, скользнул по руке вниз. Она произнесла тихо, чтобы мог слышать ее только он:

— Mon cher ami, милый друг, я все помню… наши встречи, но мы сейчас в Париже… здесь несколько иная жизнь. Я вышла замуж, поймите меня. Я такая же иммигрантка, как и вы. Все в прошлом, — мягкий грудной голос ее звучал уверенно, лишь прерывался в те моменты, когда она собиралась с мыслями.

Анна старалась остаться друзьями, не в ее характере портить с кем бы то ни было отношения, тем более разыгрывать сцены перед человеком, кто фактически стал ее мужем и содержателем. Перед ней открывались большие перспективы. Русские романсы в ресторане всего лишь начало, с ее талантом оперной певицы можно ожидать выступления для публики куда более важной.