Она открыла большую дорожную сумку, под завязку набитую деньгами. Чуть помедлив, достала пачку пятитысячных, повертела в руке, задумчиво пошелестела купюрами и вдруг услышала чьи-то шаги. Там, на лестничной площадке, остановился лифт, и будто кто-то подошёл к двери. Она оглянулась на вход, замерла и прислушалась. Вроде всё тихо. Показалось.

Она повернулась, разжала стиснутые пальцы, и пачка купюр упала на стол. Рядом она положила вторую, затем третью…

Нет, но она же слышала шаги! Почему он не звонит? Она бросилась в прихожую, запыхавшись от волнения, распахнула входную дверь — никого. Пустота коридора, гулкое сердечное эхо и никого.

Пытаясь обуздать дыхание, она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной.

Подошёл, постоял и ушёл? Нет, он бы не ушёл. Значит, это был не он. Тогда кто? Никто. Показалось. Надо спешить.

Она торопливо вернулась в гостиную, опрокинула сумку, вытряхнула все деньги на стол и принялась считать, складывая пачки в столбики по четыре миллиона. Не досчитав, бросилась собирать вещи в маленький чемоданчик на колесиках. Не зная, что схватить, металась среди разбросанных всюду вещей, кидалась из комнаты в комнату, внезапно вернулась к деньгам, крепко сдавила виски ладонями и прошла на кухню. Выпила сразу две таблетки, заварила кофе, устало опустилась на стул и закурила.

На кухне бардак, в квартире всё вверх дном. После обыска она так и не смогла заставить себя прибраться. Теперь уже не до этого, да и раньше, в общем, было уже ни к чему. Сейчас нужно торопиться, спешить. Пересчитать деньги, быстро собраться и в путь.

Она глубоко затянулась, тонкой струйкой выпустила дым, задумалась. Пересчитать деньги, собрать чемодан и куда? Впереди будто и не было ничего. Она вдруг вспомнила себя молоденькой девушкой, решительной, наивной и смелой. На душе стало светло, тоскливо и грустно.

Давно ли это было?..

СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД

По оживлённой улице в свете рекламных огней привычным темпом прыгающей походки с рюкзаком на плече шёл молодой человек в очках. Это Евгений, ему всего двадцать три, а он уже удачливый финансист и подающий надежды прогрессивный общественный деятель — кумир молодёжи. У него длинные волосы, хорошее настроение и обаятельная улыбка.

Евгений ещё в детстве понял, что все его желания имеют общий эквивалент. Чуть позже он узнал, что эквивалент сосредоточен в сфере политики и финансов. Именно там, как казалось ему, источник самых невероятных возможностей.

Будучи ещё студентом, он перед собой поставил вполне естественную цель — переустроить мир. Исходя из простого и здравого смысла, по какой-то причине недоступного для большинства живущих на планете, Евгений считал, что людям нужно дать свободу, а стремиться к счастью они будут сами.

Свой путь к освобождению Евгений начал с построения материальной базы. Поначалу этот путь его чуть было не поработил. К счастью, делать деньги он научился быстро, пагубной зависимости избежал и вскоре с неподдельным интересом обратил свой взор наверх, к надстройке.

Он знал, что миром правят идеи, но все флаги были разобраны, роли расписаны, и путь на сцену охранялся очень строго. Евгений даже не подумал отступать, с азартом ринулся в борьбу и стал активно вербовать сторонников. С лозунгом «Свобода превыше всего!» он быстро набирал популярность среди молодёжи. Но после дружеской беседы с компетентными людьми Евгений понял, что и на этом пути каждый шаг, как по минному полю, каждый жест, как рисковая сделка на бирже. Он, конечно, удачлив, но всегда нужно быть осторожным, чутким, внимательным к свежему ветру и знакам.

Перемножив все «за» и «против», Евгений посчитал, что пока в первый ряд торопиться не надо, и ограничился укреплением социальной базы. Вот года через три-четыре, когда его сторонники вступят в права, вот тогда и придёт его время.

Он хоть и сбавил обороты, но агитацию и пропаганду продолжал, терпеливо наращивал рейтинг. Параллельно спекулировал на бирже и обрастал клиентами.

В общем-то всё шло отлично. Текущий профит радовал душу, банковский счёт возрастал неуклонно, и через полгода можно будет подумать о собственной квартире. Одну комнату он отведёт под кабинет, другую под библиотеку, гостиная должна быть просторной, и ещё нужна небольшая уютная спальня. Но всё это, конечно, мелочи. Главное — авторитет и растущее влияние среди молодёжи, именно это позволяло ему строить поистине грандиозные планы с далеко идущими целями. Всё получалось, и профит, и рейтинг, и банковский счёт — всё было супер.

Чуть задумавшись, Евгений поднял голову. «Это же машзавод „Титан пресс“. Что же, тогда… падающего подтолкни», — подумал Евгений. Как монетизировать эту информацию, он понял сразу, но внезапно возникшая схема представлялась ему слишком сложной. Нужно было срочно придумать что-нибудь проще. Варианты один за другим уже вертелись в голове, ему оставалось выбрать самый эффективный. Вполне уверенный в завтрашнем дне, Евгений шёл к остановке автобуса и по привычке улыбался встречным лицам. Вдруг какая-то смешная тётка, всплеснув руками, с места сорвалась и, словно перепуганная насмерть, кинулась по тротуару. Что случилось? Евгений даже сбавил шаг, остановился. Вот оно в чём дело: чуть дальше впереди под ногами прохожих растерянно метался симпатичный йорк, потерялся бедняга. Прибился было к девушке, которая читала книжку у фонарного столба. Обнюхал, понял — не его. На всякий случай столб пометил. Наконец прибежала хозяйка, подхватила на руки, прижала к груди. «Нашла свою радость», — отметил Евгений и продолжил свой путь. Внимательнее нужно быть. Действительно, кто же отпускает с поводка такого симпатягу.

Проходя мимо, он взглянул на вывеску «Свежая пресса» и ускорил шаг. Вчерашняя новость — источник всех ошибочных решений. Услышав сигнал входящего сообщения, Евгений снова сбавил шаг, пробежал глазами по тексту, остановился и прочитал ещё раз: «В Вышегорском районе арестован директор завода Фриц Бауэр». Что же, тогда… падающего подтолкни», — подумал Евгений. Как монетизировать эту информацию, он понял сразу, но внезапно возникшая схема представлялась ему слишком сложной. Нужно было срочно придумать что-нибудь проще. Варианты один за другим уже вертелись в голове, ему оставалось выбрать самый эффективный. Евгений выбирал и, стараясь ничего не упустить, обдумывал каждую мелочь.

В этот неподходящий момент к нему подошла Яна, хрупкая, нелепо одетая девушка с непосредственным взглядом.

— Хочешь кофе? — спросила она. — Я могу составить тебе компанию.

— Секунду, — решительным жестом Евгений прервал незнакомку и ещё раз перечитал сообщение.

Яна не ожидала такого «стоп» на первом слове и слегка возмутилась, и слегка растерялась.

Каких-то пару минут назад она даже представить себе не могла, что он — это он. Но когда увидела его среди прохожих, сразу решила, что лучшее — враг хорошего. Парень полон сил, достаточно образован, доброжелателен и, скорее всего, внимателен к людям. Без сомнения, он будет рад знакомству. А он даже не взглянул! Отмахнулся, как от мухи. Нет, к мухе бывает больше внимания, если, конечно, она достаточно назойлива. Яне совсем не хотелось быть мухой, тем более назойливой, но тащиться на вокзал, ждать электричку, потом ещё по лесу к отцовскому дому пешком, а уже темно, и скоро ночь. Но главное совсем не в этом! Сегодня она поставила перед собой задачу стратегическую. Парень, конечно, так себе — хлюпик в очках, но очки ему идут…

— Простите, вы что-то сказали? — подняв голову, спросил Евгений и привычно улыбнулся.

— Я спрашиваю, не хочешь ли ты кофе? — уже без прежнего задора повторила вопрос Яна и сразу добавила: — Если да, могу составить тебе компанию.

— А если нет? — предположил Евгений.

«Он что, грубит? — подумала Яна. — Если нет, то пошёл к чёрту!» — вертелось на языке, но она сдержалась и тихим голосом произнесла:

— Могу заплатить, если это проблема.

Она немного сникла, всё пошло не так, не заладилось с самого начала, и огонёк в глазах её заметно потускнел.

— Простите, мы знакомы? — на всякий случай спросил Евгений.

— Разве это важно? — вслух подумала Яна. — Если чего-то хочешь — делай! Иначе никогда не достигнешь намеченной цели, — затухающим голосом сказала она.

— Значит, ты хочешь кофе? — уточнил Евгений.

— Конечно, нет! При чём тут кофе?! — оживилась Яна.

Взяв себя в руки, она вновь ощутила прилив сил. Без этой волны азарта трудно быть убедительной. Яна умела возбуждать в себе эту волну, но напряжение сил часто приводило её к срыву в беспомощность. А вот этого сейчас она не могла допустить. Ведь она же решила, что пришло время, что именно сейчас ей нужен настоящий друг, с которым можно было бы строить планы и двигаться к цели. А цель, как она полагала, у всех одна.

Из нескольких десятков лиц, в которые Яна пристально вглядывалась в этот вечер, она отметила Евгения. Его тощая фигура, энергичный пружинистый шаг, обаятельная и вместе с тем загадочная улыбка, да и очки прекрасно сочетались с осмысленным взглядом, очевидно, что он далеко не глуп. Но самое главное то, что он остановился — это был знак! И вот теперь, когда он предложил ей кофе…

Она с готовностью начала излагать ему свой план, демонстрируя тонкую книжку в мягкой обложке.

— Вот книга, там… чтобы добиться успеха, чтобы… Короче, ставь цель, делай шаг, решай проблему. Понимаешь, если просто читать — это падать в осадок, это значит отстой.

«Так, — подумал Евгений, — у пациента обострение или что-то в этом роде».

— Но при чём тут я?

Евгений всегда уставал от пустой болтовни. Но Яну уже понесло.

— Ну посмотри, все бегут, а ты остановился. Я стояла там, под фонарём, читала на этой странице. В одном месте, в одно и то же время — это знак! Я смотрела на тебя, а ты посмотрел на меня!

— Честно говоря… — замялся Евгений.

— Честно говоря, — перебила Яна, — тебе нужно быть внимательнее. Ты улыбался, но ты весь такой в себе, а кругом люди. Нужно коммуницировать, искать совместный интерес, например, под кофе.

«Она уже ставит оценки и учит меня жить, — подумал Евгений. — Это перебор».

— Всё-таки ты хочешь кофе, или я чего-то не понял? — с тяжёлым вздохом произнёс он.

— В каком смысле не понял? — возмутилась Яна. — Я же тебе только что сказала!

Она раздражала его всё больше, и он не смог этого скрыть.

— Слушай, почему я до сих пор с тобой разговариваю?

Этот вопрос он задал хоть и вслух, но, конечно, себе. При этом ему стало как-то неловко. Он вдруг увидел, что эта напористая, наглая дурочка на самом деле есть нечто ранимое, беззащитное и даже в чём-то привлекательное. Евгений улыбнулся.

«Он улыбается всем, нет, только тебе… — пронеслось в ушах Яны из какой-то песни. — Кажется, он действительно ничего не понял».

— Смотри, — сказала она, — все стремятся к успеху, видишь, они при делах. Но у них ничего не получается, а ведь у каждого есть шанс, только нельзя стоять, пойдём!

Яна решительно взяла его под руку и потянула вперёд, увлекая в вечерний поток спешащих по домам.

«Бедная девочка! — подумал Евгений, взглянув на книжку в мягкой обложке. — Как же всё-таки действует на людей это бульварное чтиво!»

Он поймал себя на мысли, вернее, на желании обнять эту хрупкую несчастную девушку, но не так чтобы… а по-дружески, пожалеть, утешить, сказать, что всё будет хорошо. Потом бы уйти, но она плотно держала его под руку, и оттолкнуть эту детскую, как ему показалось, наивность неофита, он уже не мог и сопротивляться не стал. Тем более что она так забавно тарахтела.

— Я учусь в театральном, — продолжала Яна. — Это к тому, чтобы ты не думал, что я какая-то там… но дело не в этом. Да, я должна быть наблюдательной, убедительной и так далее… Но обстоятельства, случай! Ставь цель — куда шагать? Секрет в том, что в жизни главное — быть в тренде! А там просто держись сильного, лови момент, и ты первый!

Она только-только поступила в театральное училище, поступила уверенно, сама, без протекции. Да и откуда протекция у девушки из леспромхоза?! Она всё должна делать сама. Она привыкла. Она уже знает, что проблемы нужно решать по мере их поступления и что самый длинный путь начинается с первого шага. Она готова шагать, она уже делает эти шаги, но какой из них первый? — неизвестно. А пока: они идут к остановке, и Яна продолжает говорить слова:

— Подогнать обстоятельства под себя, продавить, прогнуть! Или, наоборот, себя так настроить, чтобы как-то изменить, знаешь, даже сломать, а что? Да, сломать, но пробиваться, двигаться к цели, во что бы то ни стало добиваться своего, и никогда не сдаваться, и уж конечно не сломаться, в этом же всё дело, в этом, понимаешь!

Слова сливались с уличным шумом, не умолкая, прыгнули в уходящий автобус, который, с трудом сомкнув свои двери, втиснулся в поток слепящих фар.

Глава 1

СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Поздним вечером, дождавшись разрешающего сигнала светофора, новенький серебристый «Лексус» нервно рванул с перекрёстка.

За рулём Евгений. К его длинным волосам добавились жидкие усики с такой же бородкой, линзы в очках стали чуть толще, а вот улыбка появлялась реже.

Рядом с ним в машине сидела Яна. Она заметно преобразилась, превратившись в стильную, симпатичную, не лишённую светского блеска девушку.

— Я ушла из театра, чтобы жить, Женя, жить, и не когда-нибудь там, а сейчас! И я не намерена ограничивать себя набором твоих идиотских умозрений.

— Послушай, что значит жить?! — возмутился Евгений. — К тому же я не понимаю, как можно жить одним днём?!

— Каким днём, Женя! О чём ты говоришь?! У меня всё расписано на много лет, и если бы не эта твоя осторожность… Ты съехал с тренда, Женя, деньги — к деньгам, смотри вперёд — живи сейчас. Иначе никогда не начнёшь…

— Ну хорошо, хорошо, — перебил Евгений. — Живи сейчас, живи как хочешь, я только против роста кредитной нагрузки. Эта твоя «неограниченность» и мои возможности… Я уже сам в долгах, но ты хотя бы, пожалуйста, не навязывай мне свои взгляды.

— Я не навязываю, Женя, зачем тебе эти рамки? Ты же всегда говорил о свободе!

— Моя свобода основана на моих возможностях и заканчивается там, где начинается чужой локоть.

— Это не работает, Женя! Твои принципы ограничивают только тебя. Локоть соседа врежет тебе в ухо и спихнёт с трассы на первом же повороте — в аут!

— Ты не понимаешь, — с досадой сказал Евгений, — это философия жизни, концепт. Я утверждаю свободу как высшую ценность, а принцип ненасилия и уважение к личности — это основа свободы!

— Не сходи с ума, Женя! Ты же знаешь, что жизнь — это action! Значит, активность, действие, то есть агрессия. Локти для того и нужны, чтобы двигать, чтобы приближаться к цели, иначе тебя задвинут, да так задвинут, что и костей не соберёшь. Когда идёшь вперёд, нельзя тормозить, нельзя останавливаться, нельзя, чтобы тебя догнал какой-нибудь урод, потому что…

Евгений нажал на тормоз, и Яна, едва успев вытянуть руки, упёрлась в переднюю панель.

— Приехали, — буркнул Евгений, отвернувшись в сторону.

— Зайдёшь? — проглотив недовольство, спросила Яна.

— Нет, — жёстко сказал Евгений.

— Женечка, не сердись, не подводи меня, придумай что-нибудь, ты же можешь!

— В лучшем случае через месяц, — сказал он.

— Какой месяц, Женя! Ты же знаешь, деньги нужны вчера. Женя, я в тебя верю, постарайся, пожалуйста, хорошо?! Договорились?!

Яна невинно улыбнулась. Какое-то время она держала улыбку и, не дождавшись ответа, решила, что молчание — знак согласия.

— Ну всё? До завтра? Пока-пока! — Она чмокнула его в щёку и вышла из машины.

Одёрнув юбку, Яна подошла к дому, оглянулась по сторонам и вошла в подъезд.

Примерно два-три раза в месяц, когда плохое настроение и чтобы сохранить фигуру, Яна поднималась на свой этаж по лестнице пешком. Ступенька за ступенькой — фитнес. Тем более что Женечка сегодня здорово расстроил. За ним такого никогда не наблюдалось. Ну ничего, стресс гасится физической нагрузкой.

Первые два этажа, как пара лет после знакомства, пролетели на одном дыхании, с лёгкой страстью. Женька тогда ещё не был занудой. Третий этаж прошла неплохо, а на четвёртом опять появилась одышка. Сколько раз говорила: бросай, бросай немедленно курить! Дурная привычка появилась, когда она поступила на службу в театр, да и то это случилось не сразу.

Тогда она ещё мечтала играть Андромаху в трагедии Жана Расина. Как же ей хотелось выплеснуть со сцены все чувства, что рвались наружу, нетерпеливо распирая грудь. Она же далеко не понаслышке знала, каково это — действительно страдать. Страдать немыслимо, теряя, что роднит ещё живое с жизнью.

Страдать и мстить. В отличие от Гермионы, она могла бы вечно мстить, не сожалея, за каждый гнусный день, за каждое мгновение, прожитое ребёнком среди пошлости и грязи на вокзале.

На пятом этаже она остановилась. Как ей хотелось небрежным лёгким взмахом повелительной руки казнить иль миловать, у ног своих увидеть властелина мира, который бы ловил твой благосклонный взгляд с мольбой о снисхождении. Призреть, поднять с колен, обнять или, напротив, пренебречь и навсегда отвергнуть, без всякой жалости низринуть в прах?

Ах, как бушуют эти страсти в третьем акте, любовь и ненависть горят в душе всепоглощающим огнём — вот что есть жизни высшее начало!

Подумать только, под аплодисменты, под крики «браво!» она, великая, сияющая счастьем, выйдет на бис и скажет: «Слушайте, люди, я — чайка. Смотрите: я — актриса!» При этом Яна, с восторгом вскинув руки, смотрела на блистающий огнями город из окна шестого этажа.

Однако на пути к заветной цели стояла лучшая подруга, так бывает. Наташа в качестве примы влияла на всё происходящее в театре и по какой-то прихоти своей держала Яну на задворках сцены. Вот, кажется, тогда она и закурила. Как тут не закурить? На просьбы посодействовать, помочь с достойной ролью Наташа отвечала, что режиссёр у них вроде как признанный гений и диктата не потерпит. «Так что жди, — говорила она, — когда-нибудь придёт твой звёздный час».

Но сколько можно среди кичливых пышных декораций шуршать по сцене в фартуке служанки, в переднике на абсолютно обнажённом теле! В больном воображении всегда взъерошенного чудо-режиссёра это как бы символ непорочной чистоты.

Позорище и бред. Что это за пьесы? Нагромождение пошлых фраз и зеркало всех отвратительных перверсий, накопленных за много лет всеобщего разврата. Куда ведёт с таким поводырём дорога? Где низкого падения пределы? О господи, тлетворно, пусто, к чёрту! С театром всё, довольно — ухожу. Евгений всегда говорил: всё то, что не приносит денег, не стоит и труда. Так ли это? Пытаясь отдышаться, Яна встала на седьмом и вновь посмотрела в окно. Почти семь лет они прожили бурно, хотя нельзя сказать, что душа в душу, но мирно, всё больше врозь, но без скандалов. Когда с театром не сложилось, Евгений посоветовал, куда направить силы и внимание. Используя подругу, внедриться в «Интер Групп». Это огромный и богатый холдинг, который основал отец Наташки. Он — Павел Янович. А ты же Яна! Неужели связь неочевидна? Вот тогда все тяготы, лишения и невзгоды можно было бы забыть как страшный сон.

Действительно, ну сколько можно служить в театре за этот медный, он же ломаный, несчастный и ничтожный грош?

Но лучшая подруга только рассмеялась. «Твоё призвание — сцена. Всё остальное — глупости и вздор», — говорила она, усмехаясь. Что оставалось делать при таком раскладе? Смириться и благодарить судьбу за прозябание? Ну нет уж, нет, ещё раз нет и нет. Прощайте, лицедеи! И знайте: жизнь, полная страстей, переживаний и сомнений, — не здесь!

Так, скрепя сердце, со слезами, но энергично и круто изменив направление собственной жизни, Яна покинула сцену с твёрдым убеждением, что обязательно вернётся, и не просто, а с триумфом. Она ещё произведёт фурор, чуть позже, а пока необходимо удержаться на плаву, встать на ноги, почувствовать достоинство достатка. Вот уже полгода она живёт одна в своей квартире, и позади как-никак уже восемь с половиной этажей. Почему всегда так трудно подниматься? Под конец совсем замучила одышка. Всё-таки курить надо срочно бросать, ну или оставить в прошлом фитнес.

Остановившись на середине пролёта, Яна задумалась: с чего такой поток воспоминаний о театре? Да и вообще о прошлой жизни так она ещё не размышляла.

Хорошо, конечно, что Евгений помог закончить бизнес-школу и устроиться в банк. Правда, финансы как наука не давались, но она же смогла возглавить кредитный отдел. Клиенты с удовольствием велись на банковский продукт из рук молоденькой и обаятельной девицы. Считала она плохо, но андеррайтинг определяла безошибочно, на глаз.

Женя всегда помогал, он хороший парень, но как спутник по жизни в последнее время не тянет. Да, он близкий, почти родной человек, он до сих пор полезен, но Яна, как ей уже казалось, должна смотреть дальше.

Поднявшись на девятый этаж, Яна вошла в свою новую трёхкомнатную квартиру, оформленную в стиле хай-тек. Из всех вариантов отделки Яна выбрала этот минимализм чёрно-бело-серого пространства, обильно украшенный сейчас цветными пятнами разбросанной всюду одежды. Скинув босоножки, Яна прошла в гостиную, бросила на диван сумочку — и…

В дверь постучали. «Женя! — подумала она и кинулась открывать. — Наверняка он что-то придумал, нашёл, принёс».

Она почти повернула защёлку. Почему он стучит, а не звонит? Посторонний мог и не заметить кнопку, расположенную там, где ручка, но Женя об этом знал.

Стук повторился, он стал ещё нетерпеливее, громче. «Это не Женя, — поняла Яна и, стараясь не дышать, заглянула в глазок. За дверью усмехались двое. Наглые, развязные позы. Пришли выбивать долги. Что же теперь? Что теперь делать?» — думала Яна, подпирая дверь, в которую настойчиво стучали кулаком.

***

В сотне километров от столичной суеты, на территории гибнущего леспромхоза посёлка Марьино, из темноты соснового леса показались двое в чёрной униформе без знаков различия. Они волокли по земле бездыханное тело, упакованное в специальный мешок из прорезиненной ткани. Волокли нехотя, устало, оступались на кочках, спотыкались о торчащие из-под земли корни деревьев, ругали кромешную тьму и бездорожье.

Появившись в слабом свете уличного фонаря, они затащили тело в деревянный свинарник и бросили в проходе на пол. Один из них облил зажигательной смесью ограждения и кормовые лотки, другой бросил горящую спичку.

Убедившись, что огонь уже не отступит, под тревожное хрюканье, переходящее в панический визг свиней, они покинули сарай и скрылись в лесу.

***

Через час у горящего свинарника хаотично метались люди. Их потные, грязные от сажи лица мелькали в бликах огня. Среди них заметно выделялся отец Яны — Лесник, временно исполняющий обязанности председателя леспромхоза. Он пытался руководить тушением пожара, но из-за треска, криков и прочего шума его громкий голос был едва слышен:

— Багор, сюда! Быстро сюда! — осипшим голосом кричал он.

Мужчина в брезентовом плаще и рукавицах зацепил багром деревянные ворота. Ворота слетели с прогнивших петель. Мужчина нахлобучил на голову капюшон, прикрывая лицо от огня, пригибаясь к земле, бросился в горящий свинарник, из открытых ворот с визгом побежали свиньи.

Механик пытался запустить дизельный насос, который затарахтел и, фыркнув водой из шланга, заглох, снова затарахтел и опять заглох. Механик со злостью ударил его ногой.

Выплеснув очередное ведро воды в окно горящего здания, мужчина в куртке швырнул пустое ведро на землю.

Пламя уже полностью охватило крышу, потушить пожар не удалось, и люди беспомощно смотрели на всепожирающую стихию огня.

— Вот оно как, — вслух подумал Лесник. — Вот и нет фермы. Сгорела.

«Так и пилорама… — думал он уже молча, — да и дома-то почти все деревянные, сколько уж погорело… так и всё что хошь, не ровен час… — Тут он почему-то вспомнил о дочери: — Как она там? Всякое может быть… Хоть бы приехала повидаться…»

Помочь он ей ничем не мог, она и не приезжала. Он знал про Евгения, был как-то у них на съёмной квартире, один раз был и больше не ездил. Не лежала душа, не хотел. К тому же в леспромхозе сплошные передряги — то одно, то другое, странные дела, вот и пожар опять — с чего вдруг?

Удивляться тут было нечему, пожары уже стали для всех чем-то привычным, и в колхозе, и в леспромхозе, да и в районе все уже знали, что это не пожары, а поджоги. Но Лесник всё же удивлялся, и не пожарам и поджогам, а совсем другому удивлялся. Погорельцы продавали свои участки, паи в общем хозяйстве и разъезжались кто куда. Это было странно, не то странно, что продавали, это как раз понятно, а то, что нашёлся ведь какой-то покупатель на сгоревшие избы, и деньги платил, мало платил, но платил.

За погорельцами потянулись и другие сельчане. Многие уехали, особенно когда председатель сбежал, вместе с пиломатериалом сбежал, сволочь. Многие тогда уехали, очень многие, но не все.

Когда Лесник взялся исполнять обязанности председателя, собрались мужики, все, кто остался, стали думать, как им хозяйство удержать? Задача нелёгкая. Рабочих рук уже давно не хватало, техники раз-два и обчёлся, а исправной и того меньше, запчастей нет, хоть на металлолом сдавай, поэтому часть заброшенных сельхоз земель решили продать. А кредитов в банке решили больше не брать, удавку на шею не накидывать, под ярмо не прогибаться. Весь прошлый урожай на погашение ушёл, и то не хватило, пришлось землёй рассчитываться, что в залоге была. Добрую землю отдали, плодовитую, до сих пор жалко. Через пару лет совсем зарастёт, жалко. Наработались, а в итоге: ни земли, ни урожая. Вышло будто артель «Напрасный труд». Да ещё и погорело столько. Хорошо хоть мужики не раскисли, ещё крепче стали. Для защиты посёлка за ружья взялись, дежурство организовали. По бандитам даже пострелять пришлось из засады. От налётчиков отбились. Слава Богу, не убили никого. Пожары вроде бы прекратились, и вот — опять. Бандиты, видно, лесом обошли. Вот и нет фермы, сгорела. Такие дела… Весёлого мало.

Лесник тяжко вздохнул, опустил голову и понуро побрёл прочь. За его спиной на опушке леса горело деревянное здание свинарника, рухнула кровля, и яркая вспышка пламени взметнулась к небу.

***

В это же время в лесопарковой зоне столицы на втором этаже шикарного особняка пламя зажигалки, поднесённое к толстой сигаре, подсветило стареющее лицо хозяина. В холодном сумраке большого кабинета Павел Янович грузно опустился в кресло у камина, в котором вместе с дровами горели только что брошенные туда документы. Пару листов Павел Янович ещё держал в руке, но после некоторого раздумья, отправил их к собратьям в огонь. Бумага быстро превратилась в пепел.

Павел Янович понимал, что его влияние натолкнулось на нечто жёсткое, возможно, подобное ему самому. На попытку продавить в правительстве лицензию на разработку платиноидов он получил уголовное дело. Это был вполне серьёзный и очень неприятный звоночек, если не сказать, сигнал тревоги. Но, прежде всего, это означало, что он стареет, а вот стареть ему как раз и не хотелось. Павел Янович затянулся и, когда выпустил дым, ему даже показалось, что где-то за окном завыли волки. Он знал, что когда-нибудь придётся держать оборону от молодых и голодных. «Когда-нибудь, — подумал Павел Янович, — но только не сейчас». Сейчас ещё не время, ещё не родился тот негодяй, который посмел бы сунуть нос на его территорию.

Но кто-то же бросил ему вызов, и ведь понятно, куда потянулась эта грязная лапа… «Месторождение, какое странное слово, — подумал Павел Янович. — Чьё это место? Моё. Чего бы мне это ни стоило, это будет моё место… рождения».

Павел Янович бросил сигару в камин, встал и подошёл к большому панорамному окну.

Холдинг «Интер групп» он собирал по зёрнышку, создавал с нуля, ну почти, почти с нуля, создавал, как и многие другие, всеми правдами и неправдами. Других уж нет, а он вот стоит на ногах твёрдо. Или не очень? Есть, конечно, вопросы, но когда их не было? Так, пустое…

В последнее время Павел Янович немного потолстел, оплыл и стал уставать. Ничего не поделаешь — возраст. В свои шестьдесят пять он вдруг почувствовал странную щемящую боль где-то в груди, в области солнечного сплетения. Это смутное ощущение тоски и какой-то тревоги выводило его из равновесия, иногда даже не давало уснуть. Ему стало казаться, что всё нужно делать не так, как-то иначе, по-другому, но как иначе, он не знал и по-другому не мог.

Внизу, с визгом тормозов на вираже, к парадному входу подъехал автомобиль его сына, которому уже тридцать семь лет — и до сих пор не женат.

«Может, если были бы внуки, — вздохнул Павел Янович, — и… что-то ещё… Должно быть что-то ещё…» — думал он, глядя, как, выскочив из машины, Анатолий торопливо взбегал по ступеням крыльца.

Павел Янович поднял взгляд на мрачное тёмное небо. Он попытался вернуть мысль, которая только что вроде витала где-то рядом, и, может, она ещё здесь, но в кабинет вошёл запыхавшийся Анатолий и включил свет.

— Пап, мы подумали, — направляясь к столу, сказал он, — все меры приняты, но… — Анатолий наскоро перевёл дух. — В общем, тебе лучше уехать. — Он посмотрел на часы. — Экипаж уже в порту. Если хочешь, Анна полетит с тобой. Запасные паспорта, на всякий случай, на обоих, — добавил Анатолий и положил два паспорта на стол.

— Мне уехать? — удивлённо спросил Павел Янович, усаживаясь в рабочее кресло за стол.

— На время, пока утрясётся… — пояснил Анатолий.

— Завтра суд! — напомнил Павел Янович.

— Поэтому лететь надо сегодня, — логично, как нечто очевидное, заключил Анатолий. — Нельзя рисковать, это слишком… Мы решили, что сейчас это…

— Вы решили? — перебил Павел Янович. — С каких это пор кто-то стал решать за меня?

— Пап, лучше бы…

— Лучше бы ты не делал глупостей! Мне не пришлось бы разгребать это дерьмо! — Ударив ладонью по столу, Павел Янович встал и зашагал к выходу. — Уехать! — на ходу сказал он и обернулся. — Если я уеду, тебя разденут до нитки, раздербанят так, что… охнуть не успеешь! Где Наташа?

Анатолий пожал плечами. Павел Янович молча ругнулся, махнул рукой и вышел из кабинета.

***

Наташа в одежде лежала на кровати, обнимая подушку. В своей комнате она с детства строго запрещала что-либо менять, переставлять или даже трогать. Поэтому здесь у неё всё было так же, как при матери. Когда Наташа оставалась в доме на ночь и приходила сюда после очень позднего ужина, ей казалось, что не прошло и десяти минут с тех пор, как она покинула отчий дом. Ощущение пролетевшей всего за семь лет собственной жизни погружало её в состояние осязаемого отчуждения от всего происходящего.

Обычно, проснувшись к обеду, Наташа уезжала, сожалея о потерянном времени. Она бы вообще не приезжала, но у неё очень быстро заканчивались деньги, а отец непременно хотел её видеть. Возможно, она напоминала ему молодость, потому что была очень похожа на мать, то есть на первую жену Павла Яновича. Такой же экстремальный нрав и бешеная кровь.

Каждый год она летала в Испанию только для того, чтобы посетить корриду, где она тайно надеялась увидеть смерть тореадора. Когда она участвовала в энсьерро, то старалась бежать как можно ближе к быкам. Порой она бежала просто рядом, быки не трогали её, видимо, принимали за свою. Испанцы тоже принимали её за свою и очень удивлялись, когда узнавали, что её зовут Наташа и что она прилетела из России на своём самолёте. Самолёт, конечно, был отцовский, в том числе и поэтому Наташа время от времени приезжала к отцу на ужин, а иногда оставалась ночевать.

Вторую жену отца она не любила, а когда Павел Янович женился в третий раз, ей было уже всё равно. Но расходы росли, и она стала приезжать чаще.

Вот и сейчас, после плотного ужина, она пришла в свою комнату, легла на когда-то родную кровать, уткнулась в подушку и задремала.

Когда раздался стук в дверь, Наташа открыла глаза, чуть приподняла голову и повернулась на стук.

— Да, пап, входи, — сквозь сон сказала она.

Наташа знала, что никто, кроме отца, не посмел бы её беспокоить, даже старший брат Анатолий старался держаться от неё подальше.

— Спишь? — спросил Павел Янович.

— Переела, — лениво произнесла она и откинулась на спину. — Твоя жена очень вкусно готовит.

— Брось, ты же знаешь, что… всё это… — он отвёл взгляд и махнул рукой.

— Знаю-знаю… — зевнула Наташа.

Павел Янович собрался с мыслями и присел на край кровати. Он уже несколько раз пытался серьёзно поговорить с дочерью, поговорить о важном, о должном, о делах. Но всякий раз нежные отцовские чувства переполняли его, и вся деловая серьёзность испарялась, как несущественное и неуместное. Разговор сводился к тому, что Павел Янович переводил ей нужную сумму и, в общем, был доволен! Но всё-таки он очень хотел, чтобы она приобщилась к управлению компанией и, может быть, потом, в перспективе… сменила бы его в кресле руководителя.

— Наташа, — стараясь говорить как можно строже, начал он, но тут же замолчал и с какой-то нежной отеческой гордостью подумал: «До чего же красивая у меня дочь! Вот что значит порода, — подумал и самодовольно отметил: — моя порода».

Павел Янович удовлетворённо вздохнул и уже мягче продолжил:

— Наташа, хоть ты и не склонна к серьёзной работе, но…

В комнату заглянул Анатолий.

— Пап, генерал приехал, что сказать? — спросил он.

Павел Янович, к своему удивлению, даже обрадовался этой возможности в очередной раз отложить разговор. Он знал, что Наташа ни за что не будет заниматься делами, возможно, даже говорить об этом не станет, но всё же надеялся — а вдруг?! Эту последнюю надежду он терять не хотел, поэтому сразу встал и шагнул к двери.

— Я сейчас. Ты поспи, поспи, — сказал он и вышел из комнаты.

Наташа, лениво потянувшись, повернулась на живот, посмотрела на часы и уронила голову в подушку.

***

Проводив отца до кабинета, который находился в небольшом холле центральной части дома, Анатолий повернул к парадной лестнице вниз.

— Я в город, — сказал он.

— Надеюсь, на встречу с Катей? — без всякой надежды спросил Павел Янович.

— Нет, — на ходу ответил Анатолий.

— Тогда зачем?

Анатолий притормозил у лестницы. Он не мог игнорировать волю отца, но откровенное давление, упрёки и придирки на каждом шагу терпеть не хотел.

— Пап, что за вопрос? — едва скрывая возмущение, спросил он.

Павел Янович вздохнул и недовольно сжал губы.

— Передай генералу, пусть… Нет, пусть ждёт, я спущусь, — сказал он и вошёл в кабинет.

***

Оторвав голову от подушки, Наташа посмотрела на часы. «Поеду», — решила она и поднялась с кровати. Взглянув на себя в зеркало, Наташа отряхнулась, оправилась и, прихватив сумочку, вышла в коридор.

Перспектива долгого разговора с отцом её не грела. Вся его жизнь дела, заботы — всё это было для неё невыносимо скучно. Она хотела бы сейчас спуститься, тихо, незаметно сесть в машину и уехать. Но так нельзя — не простит. Надо обязательно попрощаться с отцом. Она подошла к двери его кабинета и заглянула внутрь.

— Пап! — позвала Наташа и чуть шире открыла дверь. — Папа!

Свет из коридора узкой полосой проходил по холодному пространству кабинета, цепляя приоткрытую дверку огромного сейфа с ключами в замке. В детстве ей всегда хотелось заглянуть в этот волшебный шкаф, но отец никогда не оставлял его открытым.

Наташа с лёгким волнением подошла к сейфу. За массивной дверкой беспорядочно, словно мусор, толстым слоем лежали пачки купюр.

Вообще-то Наташа пренебрежительно, даже с презрением относилась к деньгам, но её рука сама потянулась к свежим, ещё пахнущим типографской краской купюрам. От прикосновения к чудотворной бумаге в груди что-то ёкнуло, Наташа отдёрнула руку и оглянулась на дверь.

Тишина. Большой кабинет, огромный дом, и ни единого звука… Наташа усмехнулась, спокойно взяла пачку пятитысячных и положила в свою сумочку, взяла ещё одну и ещё, и… вдруг представила фигуру отца в проёме дверей.

От этой мысли сердце опять сжалось, забилось, затрепетало, дрожь пробежала по телу и перешла к рукам. Отец смотрел на свою любимую дочь, которая, как последняя воровка… Но зачем?! Зачем?! Он же никогда и ни в чём ей не отказывал!

Наташа повернула голову — в дверях никого и тишина. Она быстро сунула пачку в сумку, затем ещё одну, ещё, потом ещё и ещё…

***

Тем временем на придомовой парковке Павел Янович беседовал с генералом полиции по фамилии Зубов. Собеседник был действительно зубастый, с цепким сверлящим взглядом и довольно крутым нравом.

Выслушав генерала, Павел Янович холодно, как ноту протеста, вручил ему кожаную папку с документами.

— Ознакомься и прими меры, — сказал он.

— Да нет у него козырей, — заверил генерал Зубов. — Сверху вообще никого. Зарин сам на рожон лезет, он вообще во все щели лезет.

— Так уж и никого? — с усмешкой спросил Павел Янович.

— Ну, депутатишки там, — скривился Зубов, — ещё кое-кто по-мелочи, так, ерунда.

— Депутатишки… — повторил Павел Янович. — Если это перейдёт в политическую плоскость… В общем, плохо, генерал, я недоволен, — подытожил он.

— Павел, главное, что к суду у нас всё готово, — сказал генерал. — Свидетеля у них теперь нет, так что дело сделано.

— В суде я и без вас уже всё решил. А вы, мало того, что сделали глупость, беднягу даже до места не смогли доставить, — посетовал Павел Янович. — Он же всё на родину собирался, мог бы и уважить покойника.

— Да там рядом, — отмахнулся генерал. — Чего людей лишний раз гонять, заодно и леспромхоз подчистили: двух зайцев одним ударом. Председатель сговорчивей будет. Захар докладывал, что всё согласовано.

— Согласовано с кем?

— С Толей.

— Захар с Толей уже как фабрика глупостей! Меня до суда довели. Это как? Вы не охренели?

— Павел, я не понял, что за тон? — опешил генерал.

— Тон?! Вы что там думаете, со мной уже так можно? Может, думаете, что Павел Янович завтра с сухарями на зону пойдёт? Или решили, что я всё, вот-вот и в ящик? Не дождётесь! — угрожающе предупредил Павел Янович и решительно направился к дому, каждым шагом утверждая, что он ещё в силе.

Раздражённый таким поворотом генерал Зубов нервно садился за руль. Это же его, генерала, как мальчишку за плохой ответ у доски. И кто? Этот… «Да, как бы партнёр, да, но мы-то знаем! И если что, можем и не посмотреть, вот тогда и посмотрим», — негодовал он, выезжая за ворота усадьбы.

Павел Янович подошёл к дому и, открыв дверь, столкнулся с Наташей.

— Ты куда? — спросил он.

— Я… поеду я, — сказала Наташа, обходя отца боком.

— Наташа, ты… Что-то не так?

С дочерью он всегда как-то таял, добрел, становился нежным, как никогда и ни с кем. Она об этом знала и была благодарна, и пользовалась.

— Поеду, поздно уже… — виновато сказала Наташа и попятилась к машине, задвигая за спину набитую деньгами сумочку.

— Завтра суд, я хочу, чтобы все были.

— Да, конечно, увидимся! — сказала Наташа и прыгнула в машину.

Павел Янович стоял на крыльце огромного дома и с грустью смотрел, как за «Мерседесом» его дочери смыкаются массивные шторы автоматических ворот. «Разъехались, — подумал Павел Янович, — все разъехались». Он тяжело вздохнул и медленно побрёл к двери. Словно чувствуя чей-то чужой, холодный и пристальный взгляд, Павел Янович остановился, чуть помедлил и обернулся.

Никого. У крыльца только длинная тень от осины, сквозь дрожащие листья которой на него равнодушно смотрела луна. Лёгкий ветерок, предвещая ночную прохладу, бодро пробежал по седым волосам и стих.

Павел Янович снова тяжело вздохнул, опустил голову, затем открыл дверь, переступил порог и вошёл в дом.

***

Глубоко за полночь Анна, молодая жена Павла Яновича, в безупречно белой ночной сорочке, как не приходящее в сознание приведение, покачиваясь по коридору, остановилась у распахнутых дверей кабинета.

В лунном свете у большого панорамного окна неподвижно и одиноко стоял Павел Янович. На нём был домашний халат и тапки. Он стоял и тоскливо смотрел на ночное небесное тело. Струйка дыма от толстой сигары, вибрируя, тянулась к потолку.

Анна остановилась у винного столика, щедро плеснула коньяк в большой бокал для виски, подошла к мужу и мутнеющим взором уткнулась в луну.

— Опустел дом, — не обращая внимания на жену, произнёс Павел Янович. — Пусто, — сказал он.

Не отрывая взгляда от луны, Анна глотнула коньяк и угловатым движением протянула бокал Павлу Яновичу.

— Хочешь? — спросила она.

Павел Янович глубоко затянулся и, когда выдохнул густое облако табачного дыма, ему вновь показалось, что где-то за окном завыли молодые, голодные волки. Его сытая, старая жизнь неожиданно отступила, и Павел Янович невольно подумал о смерти. Он, кажется, впервые ощутил её леденящее дыхание и чёрную бездну глубоко впалых глазниц. Умирать ему не хотелось, а жить вроде как уже ни к чему. В этот момент он с горечью вспомнил о своём бывшем заместителе по финансам, который ещё вчера был жив, а сегодня его уже нет. «Вот скажи мне, братец, — подумал Павел Янович, — хотя звали тебя Иван, но ведь ты же не дурак, и отчество у тебя Вольфович, почему ты так повёлся? Клыки хотел мне показать? Но у тебя и зубов-то никогда не было. Я же тебя ценил, холил, лелеял… Чего тебе не хватало? Родину сберечь хотел, деревеньку свою паршивую, чего там беречь? Сверху всё сгнило и быльём поросло, а под землёй там всё моё. Ты хотел, чтобы как-то иначе? Ну вот тебе иначе: теперь ты покойник, и всем на тебя плевать. Видимо, ты так и не понял, что в этой жизни всем на всех плевать, всем и на всех. Вот и на меня…»

— Всем плевать, — будто подводя итог, вслух сказал Павел Янович, словно отбросил последнюю костяшку на старых счётах.

Вот только в доход или в расход? Раньше это «плевать» приносило доход, а теперь щемит в груди. Завтра суд. Плевать ему на этот суд, там всё решено. А здесь? Он невольно поводил ладонью в области сердца. Вроде не болит, а болит. Давление, пульс — всё в норме, но… Павел Янович тяжело вздохнул и затянулся.

Привычно незамеченная мужем, Анна бесшумной поступью, как невесомый призрак, растворилась, прихватив с собой бутылку коньяка.

Павел Янович стоял в холодном свете луны у большого панорамного окна. Струйка дыма от толстой сигары, вибрируя, тянулась к потолку.

Глава 2

После утренней планёрки (или чего-то в этом роде) сотрудники Центрального аппарата специальной службы при администрации, выходя из кабинета директора, возвращались на рабочие места.

Начальник интегрального управления по борьбе, лысеющий полковник Яков Заринский, подойдя к своему кабинету, оглянулся на проходящих мимо него офицеров, поймал взглядом своего помощника и кивнул головой, что означало: «Зайди!»

Егор тоже полковник, ему тридцать пять лет, Яков Заринский был старше, скоро ему будет пятьдесят.

— Как впечатление? — проходя к рабочему столу, спросил Заринский.

— Я думаю… — начал было Егор, но решил держать впечатление при себе и вместо ответа спросил: — Я так и не понял, о чём он сегодня?

— Он уже сам не понимает, что несёт, — с ухмылкой сказал Заринский, перебирая бумаги у себя на столе. — Печально, но, с другой стороны… — Он замолчал, и взгляд его, с высокомерным прищуром направленный вдаль, стал жёстким и властным.

Через сорок три дня, как раз на день рождения, ему будет присвоено звание генерала. Принципиально вопрос решён, приказ будет подписан, если, конечно, так сказать… Ну, это ничего, он справится.

Заринский надменно скривил губы, затем внезапно повернул голову к Егору и вскинул брови.

— Кстати, — сказал он, — как тебе мой кабинет, не тесноват, подойдёт?

— В каком смысле подойдёт? — не понял Егор.

— Скоро поймёшь, готовься, — сказал Заринский, возвращаясь к документам, — так… так… вот. — Он нашёл искомую бумагу и, пробегая взглядом по тексту, между прочим спросил: — Как там Яныч?

— Людей от него не было, — ответил Егор.

— На Зуба надеется. Зря… зря.

Заринский потёр уходящую к темени лысину, вышел из-за стола и с найденной справкой в руке подошёл к Егору.

— Это ночной пожар с трупиком, — пояснил он. — Ты понял, что это за трупик?

— В деле Яныча… наш главный свидетель, — предположил Егор.

— Подчищают, — усмехнулся Заринский. — Думают, мы на суде давить будем. А мы не будем, мы подождём, — сказал он и ткнул пальцем в справку. — Трупик опознать, и в стопочку, пусть полежит, держи. — Заринский протянул Егору оперативную справку. — А паренька твоего подтянем, этого, как его?

— Сергей Кузнецов, — напомнил Егор.

— Вот-вот, кузнец нам сейчас очень нужен, — кивнул Заринский. — Работа будет, как раз для него работёнка. Кстати, зачем он довёл до суда, он что, туповат?

— Моё упущение, недосмотрел, — ответил Егор.

— Ну это к лучшему, — сказал Заринский. — После того как сегодня судья огласит приговор, — он подошел к столу, повернулся и поднял вверх указательный палец, — Яныч плотнее насядет на Лёву. Так вот, Лёву пора брать за жабры, завилял паршивец, а Яныча возьмём в клещи, закрутим так, что с двух сторон закрутим. Чувствуешь, как ускоряется время.

Заринский, будто предвкушая великое дело, с азартом хлопнул и потёр ладони.

— Когда начнётся заседание суда? — спросил он.

— Суд уже идёт, — ответил Егор.

— Встать, суд идёт! — сказал Заринский и рассмеялся.

Затем, задумавшись, он отвёл взгляд, широко растопырив локти, упёрся ладонями в бока и облизнул свои толстые губы.

***

В зале суда стоял лёгкий шум ожидания. Прокурор лениво перебирал свои бумаги, подсудимый Павел Янович скучал и равнодушно слушал одного из адвокатов, который что-то шептал ему на ухо.

В первом ряду, рядом с Анатолием, во всём чёрном, словно на похоронах, сидела Анна. Она поправила тёмные очки и опустила руку на скамью. Сверху нежно легла рука Анатолия, и пальцы рук переплелись.

Следователь районного управления спецслужбы, тридцатипятилетний подполковник Сергей Ильич Кузнецов, сидел у самого выхода из зала. По ходу процесса Сергей понял, куда всё идёт, и, когда выяснилось, что главный свидетель в суд не явился, хотел покинуть заседание, но его напарник Пётр рванул на поиски, и Сергей остался в зале.

Пётр — капитан, ему тридцать два. Он хоть и не бледный и уже не юноша, но всё ещё «со взором горящим», то есть нетерпим к несправедливости и дерзок с начальством. Потому и капитан.

Пётр объехал все места, позвонил по всем телефонам, и вот спустя три с лишним часа вернулся ни с чем.

— Исчез, нигде нет, — сказал он, усаживаясь рядом с Сергеем. — Да хрен с ним, Ильич, там и без него картина лет на восемь, — успокаивал себя Пётр.

Он хотел добавить что-то ещё, но голос секретаря прервал его на полуслове:

— Встать, суд идёт!

Сергей поднялся и вышел из зала. Пётр последовал за ним, но в коридоре остановился, замялся и всё же решил вернуться в зал, где судья скороговоркой, глотая слова, продолжал оглашать приговор:

— По предъявленному обвинению в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 198 УК РФ, а также статьи 199 УК РФ, оправдать в связи с отсутствием объективной подтверждённости наличия вины.

Пётр, нахмурив брови, пристально смотрел на заплывшее, сонное лицо судьи, пытаясь понять, чего же он, Пётр, не может понять.

Люди сначала по одному, а потом и группами потянулись из зала. Судья продолжал:

— По предъявленному обвинению в совершении преступления, предусмотренного частью 4 статьи 159 УК РФ, оправдать…

***

Видимо, сработали они всё-таки неважно. Хотя доказательств вины и без всякого свидетеля более чем, и, как сказал Пётр, «картина лет на восемь» точно нарисована, но… С какой лёгкостью судья не принял во внимание очевидные факты. До чего же мерзкое ощущение от всей этой картины.

Кстати, о картинах… Суд Камбиса. Не зря же обратился к этой теме этот… Конечно, и не он один, но этот, как его… «Давид… Давид…» — вертелось в голове Сергея.

Стоя на высоком крыльце у входа в здание высокого суда, Сергей мучительно пытался вспомнить… «Давид… Давид Герард!» — вспомнил он наконец.

Где-то же совсем недавно он видел работу этого художника, причём где-то здесь, совсем рядом, репродукцию на большом билборде… «Интересно, кто-то же это сделал», — размышлял Сергей, глядя, как внизу, на площадке перед зданием суда, обсуждая процесс, толпились неравнодушные к закону.

— Плохи дела ваши, поправшие правду, — прозвучал чей-то негромкий голос, но все услышали и повернулись.

На тротуаре, опираясь на посох, стоял городской сумасшедший старик — Старец. Он был в длинном чёрном балахоне с мантией и капюшоном на голове, седые волосы и борода обрамляли его лицо.

— Погибель ваша страшна и мучительна, — продолжал Старец, глядя поверх голов стоящих на площадке, — хруст костей ваших и скрежет зубов ваших не искупят вину вашу, — его пророческий голос звучал всё громче. — Нет вам прощения за то, что отвергли путь правды, за то, что умножили беззаконие, за то, что осквернили святилище моё.

За спиной Сергея появился Пётр, он хотел прикурить, но, увидев Старца, вынул сигарету изо рта.

— Полна чаша гнева Его! — продолжал Старец. — И грядёт день гнева Его! И будете искать смерти и не найдёте её, и будете кричать от боли, и пожалеете, что родились, но поздно. — Старец чуть опустил взгляд и понизил голос. — Праведный же пусть не отступит, и святый освящает, удерживая от погибели. Ночь перед рассветом темна — крепитесь! И воздастся каждому по делам его, — закончил Старец и, посохом поставив точку, продолжил свой путь, бормоча уже совсем тихо: — Имеющий уши слышать, да слышит! Имеющий уши слышать, да слышит!

Над площадкой нависла тишина, отмеряемая посохом уходящего Старца.

Скрип тормозов вернул в пространство и время обычную суету, на проезжей части остановились три чёрных джипа. Спустя минуту из здания суда в сопровождении жены, сына, адвокатов и личной охраны вышел Павел Янович. Проходя мимо Сергея, он остановился.

— Не плюй против ветра, сынок, иначе всю жизнь в дерьме, — посоветовал Павел Янович, затем, нарочито неспешно достав зажигалку, прикурил сигару. — Но раз уж плюнул — не обессудь, — сказал он и, окутав себя облаком дыма, со всей свитой двинулся к машинам.

Пётр сжал сигарету в кулак.

— Врезать бы ему! Прямо сейчас догнать и врезать!

— Не советую, стошнит, — спокойно сказал Сергей.

— Меня уже тошнит, от одного вида тошнит, от этой профанации… Это суд? Шоу! — возмущался Пётр.

— Услуги населению, — согласился Сергей.

— А он же… Это же угроза! Ты понял? — горячился Пётр.

Три чёрных джипа аккуратно тронулись с места и важно поплыли по дороге, Сергей и Пётр пошли по тротуару пешком.

— Они же смеются нам прямо в лицо! Какого хрена?! Правильно старик сказал, полна чаша гнева! Полна уже чаша! — продолжал горячиться Пётр.

— Пророк, — кивнул Сергей.

— А мы? Мы же видим! — не унимался Пётр.

— Кто даже в мыслях преступил, уже согрешил и наказан, — сказал Сергей.

— Кто наказан? Вон они — все жируют, — возразил Пётр.

Сергей слышал эту фразу от дяди Жоры и тоже не совсем понимал, нет, согрешил в мыслях, это понятно, но кто и где наказан? Сила, конечно, в правде, но она почему-то всегда слабее. Правильно старик сказал, только до рассвета ещё дожить надо, а это, видимо, непросто, ибо:

— Ночь перед рассветом темна, — повторил Сергей слова сумасшедшего Старца и добавил: — Старая истина.

— Я так считаю, — настаивал Пётр, — либо мы его достанем, либо… я не знаю… иначе какой смысл?

И с этим Сергей согласился, но промолчал. Он и сам не раз задавал себе этот вопрос, действительно, какой смысл? Но сейчас он подумал не об этом, подумал и остановился.

— Петь, если это предконечные дни гнева, то… что потом?

Заставив Петра задуматься и не дожидаясь ответа, он пошёл дальше, пытаясь вспомнить, что там, в итоге, что потом? Потом его догнал Пётр.

— Ильич, слушай, давай это… по пятьдесят… зайдём куда-нибудь… по сотке, — предложил Пётр.

На последних словах у него в кармане завибрировал, а потом и зазвонил телефон. Пётр посмотрел на дисплей и торопливо ответил:

— Да, солнце моё! … Да, а ты где? … Хорошо, … Да, Пупсик, пять минут… иду, Лапка, милая, две минутки! … Да, целую.

Пётр отключил вызов, посмотрел на Сергея.

— Ильич… — сказал он и, кивнув на телефон, виновато пожал плечами.

— Иди-иди, подкаблучник, — вздохнул Сергей.

Пётр попятился, хотел сказать что-то ещё, но развернулся и побежал к переходу.

Пройдя несколько метров, Сергей услышал кричащий голос из плохо работающего мегафона.

— Мы с этим согласны? — спрашивал голос.

— Нет! — решительно отвечала толпа.

— Мы хотим так жить? — продолжал вопрошать мегафон.

— Нет! — ожидаемо кричала толпа.

Пройдя ещё несколько метров, Сергей увидел эту толпу молодых людей у памятника на бульваре. На возвышении у пьедестала стоял очкарик с длинными волосами.

— Что будет дальше? — истошно кричал он в плохо работающий мегафон.

— Дальше действовать будем мы! — нараспев отвечала толпа. — Дальше действовать будем мы!

На бульварном кольце затормозил автобус гвардии. Бойцы перескочили через пешеходное ограждение и побежали в сторону памятника. Очкарика у пьедестала уже не было. Молодёжь кинулась врассыпную.

Один из парней с короткой модной стрижкой, перебежав на тротуар, будто бы он ни при чём, начал раздавать прохожим буклеты, но к нему уже приближались два гвардейца. Поняв, что номер не прошёл, парень сорвался с места и кинулся прямо навстречу Сергею.

Повинуясь условному рефлексу, Сергей перехватил бегущего, поправил движение и, заломив ему руку за спину, прижал лицом к стене газетного киоска.

Подоспевшие гвардейцы, взглянув на удостоверение подполковника спецслужбы, взяли под козырёк и ушли.

В руке парень сжимал пачку буклетов. Сергей вытащил один из них и отпустил руку. Предвкушая неприятности, парень повернулся, исподлобья посмотрел на Сергея.

— Иди домой, — сказал Сергей.

Парень попятился и, переходя на бег, затерялся среди прохожих. Сергей опустил взгляд на буклет и прочитал:

Welcome to freedom!
BAR — LIBERTAS — BAR
«– 20%» discount

***

Три чёрных джипа один за другим всё так же важно и неспешно плыли по проспекту. В одном из них Анатолий, повернувшись с переднего сиденья, показал Павлу Яновичу фото Сергея на экране своего телефона.

— С этим что? — спросил он.

Павел Янович достал дорожный хьюмидор, вытащил сигару, наклонился к снимку.

— Вообще-то он парень неплохой и… в системе долго не протянет, — сказал Павел Янович и откинулся на спинку сиденья. — Лёву набери, — попросил он, прикуривая сигару.

Сидящая рядом Анна, разгоняя дым, приспустила окно.

— Ты слишком много куришь, — сказала она.

— Спасибо, я в курсе, — ответил Павел Янович. — Кстати, почему ты всё время в чёрном?

— Ночью я всегда в белом, — ответила Анна.

Анатолий нашёл номер, сделал вызов и передал телефон отцу.

— Лёва, здравствуй, дорогой! — сказал Павел Янович в трубку. — Нет, это я тебя слушаю, причём внимательно слушаю, — перебил он собеседника и привычно закинул ногу на ногу.

***

Сергей остановился у входа в заведение с вывеской LIBERTAS, он сверил надпись с картинкой на рекламном проспекте и вошёл внутрь.

За барной стойкой оказался тот самый парень с буклетами, один из которых Сергей держал в руке. Не то чтобы Сергей не удивился, но ему сейчас было всё равно.

— Давно не виделись, — равнодушно сказал он.

— Здрасьте! — кивнул Парень-бармен.

— Здесь «Свобода» со скидкой? — спросил Сергей, предъявляя буклет.

— Для вас за полцены, — заверил Парень-бармен.

— Тогда бутылку «Джемисон».

Парень-бармен ловко открыл и поставил перед Сергеем бутылку, добавил бокал и трёхслойную тарелочку с орехами и сухофруктами.

— Это за счёт заведения, — пояснил он.

Благодарно кивнув, Сергей плеснул себе виски и сразу выпил. Затем, не выпуская бокал и бутылку из рук, он повернулся к залу.

В уютном полумраке с локальным освещением оказалось довольно много посетителей. Подцепив тарелочку, Сергей направился к свободному столику, но его опередили две половозрелые старшеклассницы. Побросав на свободные стулья свои сумки, они со смехом плюхнулись за стол.

— Занято! — хором прокричали старшеклассницы, хихикая о чём-то своём.

Сергей посмотрел по сторонам. Свободных мест поблизости не было, и он остановил взгляд на столике у окна, за которым сидела симпатичная девушка.

Это была Яна. Пригубив мартини, она прикурила сигарету, заглянула в телефон и что-то записала в блокнот.

Вчера, когда стук в дверь прекратился и бандиты вроде бы ушли, Яна ещё долго стояла в прихожей, замирая всякий раз, когда на этаже останавливался лифт. Ей казалось, что они вот-вот вернутся со специальным инструментом и взломают дверь.

Не раздеваясь, она залезла под одеяло и всю ночь вздрагивала от каждого шороха.

Утром она долго не решалась выйти из квартиры, но всё-таки, набравшись смелости, заскочила в лифт, спустилась в подземный паркинг, села за руль и только когда по набережной выехала на проспект, успокоилась.

— Чего ж ты так испугалась? — сказала сама себе Яна. — Не бойся, слышишь! Никогда и ничего не бойся! — Ударив по рулевому колесу, она круто перестроилась в правый ряд и повторила: — Никогда больше, слышишь, никогда ничего не бойся!

Добравшись до банка, Яна сразу направилась в кабинет управляющего.

Лев Таккере долго и рассеянно заверял, что сегодня же всё утрясёт, ошибку исправит, и волноваться нет никаких оснований. Яна вроде бы окончательно успокоилась, но вечером всё же домой не спешила, сидела здесь, в баре, и периодически звонила Евгению, который каждый раз был недоступен.

Когда к ней подошёл Сергей, Яна составляла реестр всех своих долгов, то есть за квартиру, за машину, по многочисленным кредитным картам и за множество коммунальных услуг.

— Вы позволите? — спросил Сергей.

Мельком оценив незнакомца, Яна молча вернулась к блокноту. Она почти закончила, оставалась всякая мелочь, ну и подвести итог.

— Я к свету, — сказал Сергей, располагаясь напротив. — Всё живое тянется к свету, — добавил он, наполняя бокал.

— Вы уверены? С такой-то дозой! — усомнилась Яна, продолжая курить, записывать в блокнот и говорить, не глядя на Сергея.

— А, ну, это да… да, — сказал Сергей. — Знаете, хочется побыть одному и в то же время не чувствовать себя одиноко…

— Логично, — согласилась Яна.

— Да, человек так устроен, что… — Сергей замялся.

— Тяжко без собутыльника, — кивнула Яна.

— Хороший собутыльник в наши дни — большая редкость, — сказал Сергей.

— То есть на безрыбье и я сгожусь, — продолжала язвить Яна, не глядя на Сергея.

— Нет, я просто… — Сергей вновь замялся.

— Что? Не гожусь?! — возмутилась Яна, подняв голову.

— Хм… Я Сергей, — представился он.

— Яна, — небрежно бросила она, возвращаясь к блокноту.

— Угощайтесь, Яна! — предложил Сергей, указывая на орехи и сухофрукты.

Яна принялась вычислять сумму долга, считая столбиком. Сергей, чуть приподняв бокал, заглянул внутрь.

— Вы правы, Яна, — сказал он, — всё живое тянется к свету, а человеку сподручней в дерьмо, — сказал и выпил залпом, до дна.

— Приятного аппетита, — буркнула Яна, не поднимая головы.

— Пардон, не к столу, конечно, но…

Сергей вздохнул и вновь налил себе виски. Ему хотелось как можно скорее сменить настроение, переключиться, избавиться от скверных ощущений и войти в какую-то норму.

— А давайте, Яна, выпьем за вас, — поднимая бокал, предложил он, — за вашу красоту!

Она не подняла головы, но комплимент ей понравился. Не встретив участия, Сергей всё же заметил её улыбку и улыбнулся в ответ. Он поднял бокал к свету и невольно засмотрелся на игру бликов в янтарной жидкости.

Тепло алкоголя растекалось по телу, и мрачный мир на глазах розовел. Закатное солнце заглянуло в окно, радужно заплескалось в бокале и подмигнуло Сергею.

— Красота, — сказал он, — как явленное божество, несёт нам радость восхищения, желание жить, любить, и сердце откликается улыбкой счастья! — Приятно удивляясь ощущению чистоты, Сергей добавил: — Как здорово всё-таки жить!

Яна на секунду подняла голову, ничего не сказав, с ухмылкой вернулась к своим делам. Краем глаза Сергей уловил этот презрительный вздох, и ощущение чистоты поблекло. Он опустил бокал и посмотрел в окно.

За окном сотрудник кафе активно сгонял с места какого-то нищего, который, положив перед собой шапку для сбора мелочи, со своими котомками уселся на тротуар прямо напротив входа.

Возраст человека без определённого места жительства трудно поддаётся определению, но вряд ли ему было больше шестидесяти.

Сотрудник ногой отшвырнул его шапку — мелочь посыпалась по тротуару. Заросший, одетый в лохмотья и не совсем трезвый бездомный с трудом поднялся на ноги. Он не спорил, не протестовал, безропотно сносил пинки сотрудника и покорно собирал свои манатки.

Сергей с грустью наблюдал эту сцену. Все его мысли о красоте сменились ощущением полного бессилия, и ноющую боль прямо сейчас придётся прикрыть скорбным бесчувствием.

— За каждой счастливой улыбкой череда невзгод и страданий, — сказал он, глядя на ковыляющего прочь бездомного. — Слезами и тоской пронизан лучший из миров. И где-то в нём сокрыт источник зла.

Сменить настроение не удалось, и он снова выпил залпом до дна. Глубоко вздохнув, Яна подняла голову, сунула сигарету в рот и как-то недружелюбно затянулась. Заметив её раздражение, Сергей примирительно поднял руки.

— Я не хочу вам мешать, — сказал он.

— Кто мешает, того бьют, — со знанием дела заявила Яна.

Она потушила сигарету, вернулась к блокноту, дважды подчеркнула сумму долга и снова подняла голову.

— Вы ведь не женаты, — сказала она. — И девушки у вас нет. Так? Понимаете, о чём я? Вы кто? Поэт-любитель-самоучка или философ-неудачник?

— Нет, я… по гигиене окружающей среды, — ответил он.

— Дворник, что ли? — усмехнулась Яна.

— Похоже на то, — согласился Сергей.

— Не сочтите за грубость, дворник, но череда страданий — удел неудачников и слабых, а слабость — противна жизни.

— Я проявляю слабость, чтобы сохранить равновесие, — оправдался Сергей.

— Собеседник для одиночества, виски для равновесия — безупречная логика! — восхитилась Яна.

— А как иначе выкинуть всё из головы? — спросил Сергей.

Яна посмотрела на часы и положила блокнот в сумочку.

— Вот что, дворник, — сказала она с пренебрежительным раздражением, — столкнулся с проблемой и сразу за стакан? Красота… добро и зло… — презрительно передразнила Яна. — Действовать надо, а не мямлить. — Она всем телом подалась к столу. — Плоть и кровь! Инстинкт и воля! Переверни стол, сбрось фигуры! Бутылкой по башке и вперёд!

Как бы в подтверждение своих слов, Яна глотком допила мартини, жёстко поставила бокал на стол и на всякий случай уже мягче добавила:

— Только не сейчас, конечно, и не мне, о’кей? — сказала она, поднимаясь со стула.

— Наверное, я должен сгореть от стыда, — сдерживая смех, произнёс Сергей и тоже встал.

— Большая редкость в наши дни, — вспомнила его же слова Яна и накинула на плечо сумочку. — Ладно, у меня своих заморочек…

Она взяла со стола телефон и протянула Сергею руку на прощание.

— Пойду, пожалуй, — сказала она.

— Я тоже, — сказал Сергей и как-то двусмысленно нежно пожал её руку. — Может, вместе? Послушаем музыку, — предложил он.

— Какая неожиданность! Музыку! — вскинув брови, усмехнулась Яна.

— Ну да, — пожав плечом, сказал Сергей.

— Музыку? — переспросила она, удивляясь богатому воображению собеседника.

— Да, музыку, — кивнул он.

— Какую, на хрен, музыку? — с вызывающей грубостью сказала Яна.

— Рок, кантри, джаз… — невозмутимо ответил Сергей и вновь пожал плечом.

— Джаз? — переспросила она.

— Джаз… Классику…

Сергей уже перечислил почти все стили, которые смог вспомнить. Он знал ещё пару или даже тройку, но они вылетели из головы.

— Ты что, Дон Жуан?! А может, Альфонс? — предположила Яна и, набрав номер, приложила телефон к уху.

— Я не женат, — сказал Сергей, — и мне интересен вкус жизни… музыкально, как он звучит?

Яна услышала три ноты в трубке и голос: «Абонент временно недоступен…»

— Так себе звучит, — сказала она и, словно нехотя, опустила телефон в сумочку.

«Не красавец, но внешность с харизмой, — подумала Яна. — Выпивка его не портит, не алкаш. Во всём выше среднего, уверенный в себе, волевой, но в то же время сентиментальный, запутался и хочет казаться простым. Не удивлюсь, если играет на скрипке, хотя вряд ли».

Ещё немного подумав, Яна закрыла сумочку и подняла взгляд.

— Далеко? — спросила она.

— Что? — не понял он.

— Идти далеко? — повторила Яна.

— Нет, совсем нет, — заверил Сергей.

Всё это время, с первого взгляда, Яна ощущала запах хищника, но его поведение, речь… и даже сейчас он смотрел на неё как-то бесхитростно, широко открытыми и немного грустными глазами, в которых не было даже намёка на плотоядность. Это было для неё неожиданно, странно и как-то волнительно.

***

Квартира Сергея оказалась действительно недалеко. Буквально через десять минут они вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, и Сергей открыл дверь. Яна прошла в комнату, осмотрелась. Книжные полки, шкаф, кровать, на столе ноутбук, опять книги, томик Гёте.

— Это всё? — спросила она.

— Что? — опять не понял Сергей.

— Одна комната?

— Есть ещё кухня, — сказал он.

Яна прошлась по комнате, через приоткрытую дверку шкафа заметила китель, на погонах две звезды.

— Телевизора нет — современно, — сказала она и повернулась к Сергею. — А где же твоя музыка?

— Музыка… — повторил Сергей и посмотрел на бутылку в руке. — Музыка в душе, — сказал он.

— Рок, кантри и джаз? — спросила она.

— Ага, — кивнул он.

Яна достала телефон, пару раз прикоснулась к дисплею, и музыка зазвучала.

— Ну, приглашай танцевать! — сказала она и положила руку ему на плечо.

Они танцевали. Сергей невольно прижимал Яну к себе, она подавалась. В руке у Сергея была бутылка виски, у Яны — музыка из телефона.

Приподняв голову, Яна заглянула Сергею в глаза и чуть опустила веки, их губы почти соприкоснулись, но музыку прервал телефонный звонок, и, томно улыбнувшись, Яна прекратила танец. Она чуть в сторону отошла от Сергея и ответила на вызов.

— Алло! — недовольно сказала она в трубку. — Мы во сколько договаривались?! … Нет, сейчас уже нет. … Неважно, говори! … А что такое? … Хорошо, я перезвоню… Хорошо, сейчас перезвоню!

Не скрывая раздражения, Яна покрутила в руке телефон и, приняв решение, направилась к выходу. Сергей последовал за ней. Перед дверью Яна развернулась, шагнула к нему, указательным пальцем за подбородок притянула его к себе и чмокнула в губы.

— Пока, дворник, — сказала она и вышла из квартиры.

Сергей растерялся и не нашёл, что сказать. Да он бы и не успел. Дверь перед ним закрылась, и замок насмешливо щёлкнул.

***

За рулём своего авто Евгений, сбросив скорость, внимательно перебирал прохожих по тротуару. Увидев Яну, он остановил автомобиль у края проезжей части.

Яна подсела к нему, устроилась на сиденье и захлопнула дверку.

— Ну? — с небрежной досадой спросила она.

Прежде чем ответить, Евгений поставил ручку переключения передач на «драйв», втиснул автомобиль в поток транспортных средств и мельком, с лукавой улыбкой взглянул на Яну.

— Я не нашёл, — сказал он. — Не смогу.

— Совсем? — уточнила она.

— Совсем, — кивнул Евгений.

— Что предлагаешь?

— Продать твою квартиру.

— Что? — не веря своим ушам, переспросила Яна.

— Послушай, ты захотела жить отдельно…

— Не начинай! — перебила она. — Ты же знаешь, так надо. И потом, я купила квартиру — я!

— В кредит! — напомнил он.

— И что?

— Плачу-то я!

— Льготный процент, Женя!

— А ремонт, отделка, мебель, машина? Всё остальное? У меня уже нет возможности… в таких объёмах!

— Женя, мы же с тобой договорились. Мне нужно время… Мы же договорились, а сейчас ты меня подставляешь!

— Я подставляю? — возмутился Евгений. — Я уважаю твоё решение, твоё право на личную жизнь, ты знаешь мои взгляды. Более того, я плачу по твоим долгам, хотя сам снимаю угол, и у меня тоже долги. Но я не сижу сложа руки, я предлагаю выход!

— Это, по-твоему, выход?! — негодуя, воскликнула Яна.

Евгений прижал автомобиль к обочине, остановил машину и всем телом повернулся к Яне.

— Послушай, — сказал он, — грядёт девальвация, пройдёт быстро, три-четыре дня, неделя максимум!

— И что? — спросила Яна.

— У меня есть покупатель на твою квартиру. Вносишь приличный аванс за новую, на остальные делаем ставки. Мы в тренде! — с восторгом сказал он.

Яна достала телефон и открыла онлайн график курса валют: 29.138; 29.142; 29.149

— Ползёт по копейке… И куда ползёт? — не отрываясь от дисплея, спросила она.

— Умножай на два, в моменте до трёх.

— Если вся ваша биржа об этом знает, то это фейк, — с досадой сказала Яна.

— Информация такого рода… стоит дорого, — через паузу и не без гордости произнёс Евгений.

— Десять лет тюрьмы в нормальных странах, — сказала Яна.

— Слушай дальше, акции «Интер групп» сейчас на плинтусе. У них судебные дела и прочее… Снимем сливки, перекинем всё туда. Когда «Интер» получит лицензию на платиноиды, акции, сама понимаешь… Это Клондайк, Яна, Эльдорадо!

— Ты хочешь сказать, что через три-четыре дня, каждый миллион можно умножить на три?!

— В моменте, Яна, я сказал, в моменте, и поймать этот момент — наша задача.

— То есть… это шанс, — сказала Яна и, задумавшись, прикусила край нижней губы. — Три-четыре дня… — вслух размышляла она, прикуривая сигарету. — Закроем долги и расправим плечи! — Она сверкнула глазами и с игривым прищуром посмотрела на Евгения. — А я знала, что ты сможешь. Вот что значит случай, Женька! — Яна ткнула кулаком ему в плечо и повторила: — Ведь это шанс, Женька, шанс!

— Завтра можем пойти на сделку, — сказал он.

— Нет, — сказала она.

— Нет? — Теперь уже Евгений не мог поверить своим ушам.

— Нет, — твёрдо повторила Яна.

— Но почему? — спросил он.

— Это моя квартира. И я её люблю!

— Глупо! Через неделю купишь новую.

— Нет, — ещё раз сказала Яна.

— Что ж… — Евгений поставил на драйв, — моё дело предложить, — сказал он, и машина рванула с места. — Долги. Удавка затянется, останешься без квартиры и без денег, и… и что потом?

— Да ко мне уже приходили! — с упрёком сказала Яна. — Вчера!

— Кто? — не понял Евгений.

— Коллекторы, наверное, не знаю, я не открыла. Лёва скинул мою ипотеку, сказал, что по ошибке. Ну не козёл ли?!

— Но это же всего лишь месяц просрочки! Они же не могут так сразу…

— Пять месяцев, Женя, а может и шесть! — снова с упрёком сказала Яна, будто это не она, а он просрочил платежи.

— Но я же тебе приносил, хотя понятно, — сказал он и всё же удивился снова: — И после этого ты говоришь — нет?! Яна, ты заболела?

— Должно быть другое решение. Допустим, текучку по долгам я оплачу.

— А по моим? — спросил Евгений.

— И по твоим, не плачь. Давай паспорт, завтра миллиона четыре тебе нарисую, может, прокатит.

— Повесить на меня? Ну уж нет!

— В чём дело, Женя? Бросим кость кредиторам и три с половиной на ставку.

— Я уже поставил пятёрку, — проболтался он.

— То есть деньги у тебя есть!

— Я не мог не поставить!

— Молодец! С тебя ещё хотя бы пара паспортов, желательно левых.

— Стремно, — сказал он.

— Двадцатка, чистыми! — возразила Яна.

— Заманчиво, но… — Евгений задумался, — как говорится, поспешай медленно, — сказал он. — Нельзя терять голову. Довольствуйся малым.

— Ты издеваешься?! Упустить такой шанс?! Кончай шутить, Женя! — Яна взглянула в боковое окно. — Куда мы едем?

— Ко мне, — сказал он. — У тебя сейчас небезопасно.

— Знаю.

— Заодно и диплом заберёшь.

— Сделал?

— Сделал, но на защиту придётся сходить самой.

— Схожу. Думай, Женя, где взять на ставку, думай!

— Будь я её отцом, — сказал он и почесал за ухом, — я бы не дал ей ни копейки, но… может, хотя бы ещё десятку.

— Ты о чём? — спросила Яна.

— О Наташке! Это же «Интер»… Ну, в смысле… твоя подруга.

— Наташка, — повторила Яна и с глубоким вздохом плотно сомкнула губы. — Не хотелось бы, конечно, но Наташка может и сотню… Наташка.

Яна бросила сигарету в окно, нашла в списке контактов нужный номер и сделала вызов.

Глава 3

На следующий день в кафе с иностранным названием LIBERTAS, где утром посетители обычно пили кофе, Яна с Наташей заказали мартини.

Официант, молодой человек лет двадцати пяти, хоть и не атлет, но размеров внушительных, видимо, успешно освоил движение с подносом и между столиками скользил уверенно, попутно исполняя заказы клиентов.

На столик у окна он поставил две чашечки на блюдцах.

— Ваш кофе, пожалуйста! — вежливым басом произнёс он.

— Спасибо, родной, — эпатажно улыбаясь, сказала Наташа.

— Приятного дня, — пожелал вежливый бас и чинно удалился.

— Какой огромный! — восхитилась Наташа. — Такие ручища, и не расплескал!

— Мы же просили мартини! — удивилась Яна.

Наташа рассмеялась.

— Такой огромный и такой тупой! — сквозь смех сказала она. — А, между прочим, он молодец, ведь я же за рулём, хотя плевать.

— Но я хочу мартини! — возмутилась Яна.

— Плевать, — повторила Наташа. — Короче, слушай дальше, — сказала она и пригубила кофе. — Такое чувство… Я до сих пор… такое волнение… Сердце стучит… это что-то… Потрясающе! Я уже снова хочу что-нибудь украсть! Кстати…

Спохватившись, Наташа брезгливо принялась выкладывать на стол пачки купюр.

— Ты просила — держи. Хочу от них избавиться. Они как чужие, грязные. Зачем взяла?! Но это было круто!

— Взяла хотя бы рюкзак, — с досадой сказала Яна, складывая деньги в свою сумку. — Мы же говорили о сотне, Наташ, это ни о чём.

— Давай ограбим твой банк! А, птенчик? Залезем ночью…

— Наташа, ты обещала попросить, занять, я не знаю… хотя бы сотню. Через неделю — клянусь!

— Не грузи. Обещала — возьму.

— Теперь он не даст тебе ни копейки.

— О чём ты? Он даже не заметит! Всё, хватит о деньгах. У нас это неприлично — дурной тон.

— У вас всё наоборот, не театр, а какой-то…

Слово «бордель» Яна не произнесла, но Наташа поняла и в усмешке скривила губы.

— Презренное ханжество профана! — снисходительно сказала она и продолжила, словно взойдя на сцену: — Жизнь — это буйство плоти! Вулкан страстей и половодье чувств! Убей в себе ничтожество. Прочь предрассудки! Когда заходит солнце — всё едино. Томление плоти, трепет ожидания. Великое безмолвие… И вдруг! Неистовый, срывающий оковы, брутальный образ Диониса! Ты вся дрожишь, и крик истомы, и пафос обретенья бытия! Потом свобода!

— Забавно, — одобрила Яна. — Из новой роли, да? Наташ, как насчёт папика?

— Ты опять?! Птенчик, вспомни о сцене, девочка моя! Любовь и смерть! Игра страстей! Медея, Дездемона, Клитемнестра! Брось эту жажду ничтожных, тщетных благ!

Наташа откинулась на спинку стула и сменила тон на небрежный.

— Папик даст мне любую сумму, — сказала она и вдруг изменилась в лице. — Чёрт! Я же обещала, у него же суд… был… вчера. А если его посадили?

Наташа посмотрела на часы и поднялась.

— Куда посадили? — спросила Яна.

— В тюрьму, — сказала Наташа. — Надо бы срочно узнать.

— В тюрьму… — пытаясь понять, что это значит, повторила Яна и вдруг поняла. — Наташ, а как же деньги? — теряя надежду, спросила она.

Наташа что-то прикинула в уме.

— Насчёт денег… Жди здесь, если всё нормально, я привезу, — сказала она и пошла к выходу.

— …Если всё нормально, — глядя ей вслед, повторила Яна. — Серьёзно? А если нет? — вслух подумала она, прикуривая сигарету. — А я как дура, жди?! Хорошо, жду, — согласилась Яна и стряхнула пепел. — Это я опять… сама с собой?

Она украдкой оглянулась по сторонам, затем приоткрыла сумочку и посмотрела на деньги. «Три с половиной умножить в моменте на три, это будет…» Раздвигая пачки купюр, Яна отыскала телефон, открыла калькулятор и посчитала.

Десять миллионов пятьсот тысяч. Она пересчитала ещё раз — всё правильно, десять миллионов. «За неделю неплохо», — подумала Яна.

— Стоп! — сказала она вслух и прикрыла рот рукой.

«Женька же поставил пятёрку, значит, плюс ещё пятнадцать, это будет двадцать пять с половиной миллионов. Ого, если бы ещё Наташка, то есть Павел Янович. Ян-ов-ич. Видимо, отец у него был Ян. Вот, а я кто? — Яна. Это же знак! Но если его посадили… Да нет. Это же Павел Янович, он человек известный. Надо верить, и всё получится», — решила она и, поёрзав на стуле, взглянула на дисплей телефона.

Цифры отображали текущий курс рубля: 30.154; 30.179; 30.192. «Ух ты, как ползёт! — подумала Яна. — Павел Янович, держись. А мне нельзя терять ни секунды».

— Время! — сказала она и ткнула сигарету в пепельницу.

***

В административной высотке, на самом верхнем этаже, в своём кабинете президент холдинга «Интер групп» Павел Янович, комфортно расположившись в кресле, дымил сигарой.

Управляющий «Такер банком» Лев Таккере, поправляя очки, курсировал вдоль стола.

В свои сорок четыре он выглядел лет на тридцать и ролью младшего партнёра пользовался весьма умело. Ему прощали шалости, принимая их за ошибки, по-отечески журили и прикрывали.

С Павлом Яновичем они работали давно и не всегда в рамках закона, что Льва Таккере никогда не смущало. Однако в этот раз он чувствовал, что зашёл слишком далеко. Дело было не в законах — пересекались интересы крупных структур, а это чревато большими неприятностями. Ему хотелось соскочить, но деньги есть деньги.

— Я делаю всё, что в моих силах, но я не волшебник! — оправдывался Таккере. — К тому же газеты пишут о поджогах… умышленных, и…

— Лёва, пострадали люди, — сказал Павел Янович. — Самое время проявить милосердие. Помоги деньгами, кредитом, а закладные сюда, на стол.

Павел Янович убедительно ткнул пальцем в подлокотник кресла, откинулся на спинку и пыхнул сигарой.

— Я ценю ваш масштаб, Павел Янович, — сказал Таккере, — но в свете последних событий… — Он развёл руками и глубоко вздохнул. — Я действую в ваших интересах и своё умножаю, да, но под угрозой моя репутация!

— Лёва хочет поторговаться? — усмехнулся Павел Янович.

— Вы же знаете, что мой банк! — Таккере всегда как-то преображался, когда говорил о своём, светлел и бронзовел одновременно. — Мой банк, вся моя жизнь…

— Вся твоя никчёмная жизнь, Лёва, не стоит и гроша, — перебил Павел Янович, — а я тебе плачу, за что, Господи, за вывеску!

Он умел опустить собеседника на землю, а иногда и на пару метров ниже.

— Павел Янович, сейчас главное — верфи, — убеждал Таккере. — Я сосредоточен на контракте с немецким правительством, а потом…

— Здесь я решаю, Лёва, — вновь перебил Павел Янович, — что главное, а что потом.

Он уже подустал от ставшего пустым разговора, но, вставая, вполне дружелюбно добавил:

— Не забывайся, Лёва!

— Ситуация меняется, — не унимался Таккере. — Эти сделки…

— Эти сделки не стоили тебе ничего! По закладным получишь реальные деньги.

Павел Янович подошёл к столу, что-то прикинул на калькуляторе, пыхнув сигарой, приобнял Таккере за плечи и повёл его к выходу.

— За леспромхоз получишь два миллиарда, — сказал он, подводя Таккере к двери. — Два, Лёва, два… миллиарда. Вопрос закрыт?

— Павел Янович, я строго следую договорённостям. Я очень надеюсь… Я… — Лев Таккере разволновался и не мог подобрать слов. — Хорошо, — сказал он. — Да, я понял, хорошо.

— Молодец, — сказал Павел Янович. — Ступай и помни, пока ты… со мной… — Павел Янович сделал многозначительную паузу. — Ты не в накладе, Лёва, пока ты со мной, — закончил он, надеясь, что намёк понят правильно.

— Хорошо, — закивал Таккере, — хорошо, рад был повидаться, да, всего доброго, да, до свидания!

Павел Янович уже знал, вернее, чувствовал, что Таккере ведёт двойную игру. Что-то явно происходит, какая-то возня за его спиной. То, что Лёва мутит, понятно. Вопрос — с кем? С Зубом, с Зариным или с Ларским? Последнее маловероятно, хотя и сбрасывать со счетов нельзя, какие-то делишки у них есть. Скорее всего, мутит не Лёва, а с ним, и кто-то из этих троих. Пока это вроде бы не мешало, но долго продолжаться так не могло, и пускать на самотёк было нельзя.

Когда Таккере, пятясь, закрыл за собой дверь, из соседней комнаты вышел Анатолий.

— Лёва прав, — сказал он, — ситуация меняется.

— Не ситуация меняется, — возразил Павел Янович, — а Лёву пора менять.

— Да, но… ещё пару лет назад… Кто бы мог сунуться? А теперь? Аж до суда дошло!

— Это сигнал, Толя, — разминая косточки, пояснил Павел Янович. — Кто-то двигает локтем. Вопрос простой. Не иначе как Зарин, разумеется, в интересах «Иден Групп» с ушедшим в тень Корецким. Вполне возможно, что в связке с управлением «ЕС». Ты что-нибудь слышал об этом?

— О чём? — спросил Анатолий.

— Вот-вот, — кивнул Павел Янович. — О чём? Об этом, Толя, об этом.

— Вообще-то я имел в виду всю систему, — сказал Анатолий.

— Ну-у… — протянул Павел Янович. — Система… Только тронь — всё посыплется, кто тогда страну держать будет?

— Ты хотел сказать «сливать», — съязвил Анатолий.

Павел Янович взглянул на сына, пространно задержал на нём взгляд и без всякого раздражения произнёс: — Мы просто следуем тренду. — Он отвёл глаза и посмотрел на часы. — А где Наташа?

— Она не придёт, — сообщил Анатолий. — У неё поменялись планы.

— Поменялись планы, — понимающе кивнув, повторил Павел Янович и встрепенулся. — Что значит «поменялись планы»?! У неё есть что-то важнее, чем сто миллионов?!

Глаза Павла Яновича так несвойственно для него округлились от удивления, непонимания и даже обиды.

— Толя, убери-ка деньги. Немедленно! Ничего не получит, ни копейки! У меня тоже могут меняться планы! — Павел Янович шагнул к выходу, остановился, замялся и обернулся. — Толя, располовинь… убери половину, пусть знает… — сказал он и, грозно погрозив указательным пальцем в пол, вышел из кабинета.

***

Двумя часами ранее, когда Лев Таккере ещё только собирался на встречу с Павлом Яновичем, Яна прибежала в банк и спешно оформила кредитный договор на Евгения, который уже подъехал к головному отделению «Такер банка» и ждал условного сигнала от Яны по смс.

По первому сигналу он должен был зайти в банк, по второму — заглянуть в кассу. Евгений держал в руке телефон и ждал.

Управляющий Лев Таккере торопился на встречу и подписал все бумаги не глядя. Яне даже не пришлось ничего пояснять, хотя весь набор аргументов у неё был тщательно подготовлен, выверен и выучен наизусть. Когда Лев Таккере уехал, Яна отправила смс Евгению, сгребла бумаги в охапку и в кабинке с надписью «касса» торопливо передала документы кассиру.

— Люда, на выдачу, я тебе говорила.

— А где он? — спросила Люда-кассир, листая паспорт.

— Там же всё есть, Люд, ордер, паспорт, — торопила Яна, — всё подписано.

— А сам-то он где? — не унималась Люда. — Кому выдавать?

— Мне выдавать, Люда. Я за него, Люда, не тупи! Распишусь идентично, — заверила Яна и отправила Евгению второе сообщение.

Евгений тут же заглянул в кабинку.

— Вот он! Жень, распишись, — распорядилась Яна.

Люда-кассир внимательно посмотрела на Евгения, сверила физиономию с паспортом и сунула в лоток бумаги для автографа. Евгений расписался в нужных местах и, по утверждённому ранее плану, сразу покинул кабинку.

— Ну, чего ждём? — спросила Яна Люду-кассира, которая недоверчиво вздохнула, и за стеклом в кассе зашелестел счётчик банкнот.

***

На парковке у банка Евгений подхватил у Яны пакет с деньгами.

— Сколько здесь? — спросил он, взвешивая пакет в руке.

— Четыре и три с половиной от Наташки, — ответила Яна, пытаясь прикинуть грядущую прибыль.

— Негусто, — шутливо сказал Евгений и небрежно бросил пакет на переднее сиденье своей машины.

— Что?! — возмутилась Яна. — Молчи лучше!

Она игриво замахнулась на него кулаком. Евгений то ли подставил щеку, то ли потянулся к ней с поцелуем.

— Цыц! Женя, окна! — строго сказала она. — Паркуйся подальше, там, где-нибудь за углом. — Указав направление, Яна набрала номер телефона. — Наташ, ты где? Я же жду! Что? … Я так и знала, Наташа! Ну как так? Сижу тут, жду как дура! … Что? … К тебе, когда? … Точно? … Хорошо. — Яна отключила вызов. — Вечером будут настоящие деньги, надеюсь, — сказала она и посмотрела на часы. — Пока доеду…

— Яна! — прозвучал женский голос со стороны центрального входа.

Яна обернулась. К ней из банка с папкой документов в руке бежала сотрудница Лена.

— Езжай, теряем время, — бросила через плечо Яна и шагнула навстречу сотруднице.

— Ты же не взяла! — удивлённо воскликнул Евгений. — По долгам… платить не собираешься? — спросил он.

— Подождут.

— Чревато, — предупредил Евгений.

— Испугался, что ли? — усмехнулась Яна. — Поезжай, не бойся. Теряем время, Женя! Время — деньги!

Пока Евгений садился за руль, к Яне уже подошла сотрудница Лена и протянула ей папку с документами.

— Лев Давидович просил это в особом порядке, срочно, — торопливо сказала она.

— Что за пожар? — спросила Яна и открыла папку. — Разве была заявка?

— Не знаю, Лев Давидович просил срочно, — повторила Лена и уже не спеша, как по линейке, виляя бёдрами, отправилась в обратный путь.

Яна с чувством превосходства и лёгкого презрения посмотрела ей вслед, затем полистала кредитный договор и взглянула на сумму.

— Триста миллионов рублей. Что? Триста… — удивилась она и обернулась. — Жень!

Серебристый «Лексус» уже скрылся в уличном потоке.

— Триста лямов… — повторила Яна и направилась к своей машине.

Она ещё не успела открыть дверку, как в сумке зазвонил телефон.

— Да, Лев Давидович! — сказала она. — Да, у меня. … Да-да, слушаю. … Кошмар! Нет, хорошо, конечно… поняла… Сегодня, конечно, — заверила Яна, открывая дверь своего «БМВ». — Еду, я уже еду, Лев Давидович… Да, невозврат под залог, я поняла. Лёва, а…

Яна хотела спросить о своей ипотеке, но Таккере уже отключил вызов. Он, конечно, обещал решить проблему с бандитским агентством, но обещать — это ещё не значит сделать. В наше время это вообще ничего не значит, хотя…

Когда сегодня утром Евгений привёз её домой, они осторожно вместе поднялись по лестнице на девятый этаж — бандитов не было, значит, Лёва всё уладил. «Это хороший знак», — подумала Яна и спокойно приняла душ, переоделась, но перед тем как выйти из квартиры, всё же с опаской посмотрела в глазок. На площадке всё было тихо. Они спустились на лифте и без проблем сели в машину. Евгений подбросил Яну к бару на встречу с Наташей и уехал по своим делам.

Наташка, как ни странно, приехала вовремя и с лёгкостью пообещала сто миллионов. С кредитом на Женьку всё получилось. Если Яна подпишет у отца закладные, а она подпишет, то это ещё триста миллионов. А если Лёва уже сдержал обещание, то останется только списать как невозврат, снять обременение и забыть все эти мелкие проблемки вместе с Лёвой. «Как невозврат, — вспомнила она его последние слова, — хотя и под залог».

— Поняла… — кивнула Яна и села за руль. — Так, сначала к Наташке, — решила она, положив папку в портфельчик. — Триста умножить на два… плюс Наташка, плюс остальное… это уже веселее…

Яна повернула на себя зеркало заднего вида, чмокнула своё отражение и запустила двигатель.

***

Одна из гостиных в огромной квартире Наташи напоминала древнегреческий андрон. Колонны, диваны, ложе-клине. На низких столиках выпивка и закуска, в канделябрах горящие свечи. Среди общего шума голосов слышны невнятные звуки гитары. Хозяйка зажгла потухшую свечу и прошлась по залу между небрежно одетыми, пьющими, жующими, курящими артистами эстрады, театра и кино. Довольно интимное общение некоторых пар создавало атмосферу пофигизма, равнодушия и распущенности.

Наташа остановилась у низкого массивного стола, на котором теснились тарелки с фруктами, ягоды россыпью, бокалы и бутылки с вином. Она залпом осушила серебряный кубок, небрежно отбросила его на мраморный стол и плюхнулась на диван в объятия Юноши, на шее которого висел коптский крест, инкрустированный кристалликом висмута. Необычный крест поверх наполовину расстёгнутой рубашки бросался в глаза своим размерным несоответствием этому юному телу. Он явно мешал пылкому Юноше бесконечно целовать Наташу во все доступные места. Она позволяла и даже отвечала на поцелуи, хотя, в общем, была равнодушна.

С другой стороны стола, в кресле с гитарой, сидел обвешанный амулетами певец. Он лениво перебирал струны, затем взял несколько вступительных аккордов и запел:

Только дым сигарет

в эту странную ночь,

Для заблудшей души,

под цыганские струны…

Каблучки на столе,

звон монет золотой,

Веселей во хмеле

мне прощаться с тобой.

В конце зала, устроившись на диване, Яна терпела на своём плече руку едва знакомого соседа.

Так прощай же, прощай, родная,

Юность вольная — всё позади.

Свеча ярче горит, сгорая,

Так гори же, смелее гори!

Пусть гитара всю ночь, ножки по хрусталю!
Глупость — общая дочь, захочу — полюблю!
Кто со мной, кто не прочь! Пир во время чумы!
Нам сумеют помочь только вещие сны.

Наташа, оторвавшись от поцелуев Юноши, вскочила на стол-подиум, смела ногой посуду и, притоптывая каблучком, пустилась в а-ля цыганский танец. Гости, хлопая в такт, окружили подиум.

Так прощай же, прощай, родная,

Юность вольная — всё позади.

Свеча ярче горит, сгорая,

Так гори же, смелее гори!

Веселье набирало обороты: шампанское рекой, как водится, сверх всякой меры, наперебой, а то и вразнобой, стучали по паркету каблучки, мелькали вздёрнутые юбки, открытые манили плечи, с отчаянным восторгом гасли свечи, и в наступившей полутьме во власти…

Певец добавил хрипоты и страсти:

Я горел до утра, разрывал темноту!
Только дым от костра прикрывал наготу!
Бесконечная мощь превращается в прах.

Нам уже не помочь — это крах!

Обнимающий Яну сосед убрал с её плеча руку, захлопал в такт.

Так прощай же, прощай, родная,

Не печалься — всё позади.

Пользуясь случаем, во время припева и всеобщего разгула Яна вышла в прихожую, быстро собралась и оставила веселье в самом разгаре.

«Слушай, выхода нет», — тихо шепчет туман.

Наступивший рассвет обнаружил обман.

Был приказ: «По местам!» И все кинулись прочь.

Лишь стучит по вискам эта странная ночь!

Я ж горел до утра, разрывал темноту!
Только дым от костра прикрывал наготу!
Оседает на дно то ли прах, то ли страх,

Несомненно одно — это всё-таки крах!

***

Звуки припева провожали чёрный «БМВ» седан, который с зажжёнными фарами уже мчался по трассе из города.

Так прощай же, прощай, родная,

Не печалься — всё впереди.

Свеча ярче горит, сгорая,

Так гори же, смелее гори!

За рулём Яна смотрелась особенно амбициозно. Предвкушая начало новой жизни, она стремительно двигалась к цели и, как всегда, по неизвестно откуда взявшейся привычке, говорила сама с собой:

— Что ты себе мнишь? Сиди, жди, сиди, жди. Я тебе кто? О'кей! Обойдёмся. Сборище моральных уродов!

Яна свернула с трассы на дорогу местного значения. Теперь главное не пропустить поворот, иначе придётся пилить вокруг, через посёлок, а это ещё километров так… одним словом, в общем, прилично.

— Триста миллионов умножить на два… плюс двенадцать пятьсот, это тоже на два, то есть будет шестьсот двадцать пять… Шестьсот двадцать пять миллионов! Ого! А если умножить на три? Это уже ого-го! Так, — Яна с нетерпением набрала номер телефона: — Женя, алло, слышишь меня? Утром сразу ко мне, понял? Что-что — сюрприз! Всё, целую, пока.

Яна положила трубку. Вот он — поворот на лесную дорогу, чуть не проехала. Та ещё дорога, ямы да колдобины, бездорожье, три-четыре километра фигурного вождения, зато близко и прямо к дому.

Но вскоре дорога стала совсем непроходимой для седана. Яна остановила машину, вышла и посмотрела на колею.

— Чёрт, так и знала! — топнув ногой, сказала она. — И не объехать ведь ни справа, ни слева.

Яна достала из машины портфельчик и, срезая угол, пошла по лесу пешком, подсвечивая бездорожье телефонным фонариком. Стараясь подавить страх, она шла аккуратно, чтобы, не дай бог, ни споткнуться, ни упасть, но всё же споткнулась, каблук, как назло, увяз в глине, туфель слетел с ноги. Где же он? Чёрт бы его… Вот, слава богу, нашла! Яна надела туфель и вдруг услышала сбоку какой-то шорох, явное присутствие жизни. Яна замерла, затаив дыхание, осторожно направила фонарик на звук. Ветки кустарника раскачивались, сначала нехотя подрагивая, затем всё сильнее прогибались, уступая превосходящей силе. Нечто сопящее живое, будто проснувшись, пыталось выбраться из кустов.

Яна попятилась и перешла на бег. Казалось, что Нечто следует за ней по пятам, казалось, вот-вот догонит, схватит за волосы. Яна бежала, бежала, но каблуки, лес, ночь.

Запыхавшись и выбившись из сил, она отчаянно развернулась и направила фонарь в темноту. На тропинке стоял огромный сопящий хряк. «Опять испугалась», — подумала Яна и погрозила поросёнку кулаком.

Тяжело дыша и постоянно оглядываясь, Яна вышла на опушку леса. Впереди, за забором, контуры отцовского дома. Она подошла к деревянной калитке, что справа от больших ворот, потянула за верёвку и вошла во двор. В доме горел свет, значит, отец ещё не спит. Успокоив дыхание, Яна поднялась на крыльцо и вошла в дом.

В прихожей её встретил ротвейлер Перри.

— Привет, Перри! — сказала она и потрепала пса за холку. — Помнишь меня? Молодец, собака злая, помнишь. Злюка ты, злюка! — Яна трепала его за уши, тискала и гладила по шерсти.

Когда Лесник, исполняющий обязанности председателя леспромхоза, вышел из комнаты, то не сразу смог поверить своим глазам.

— Яна! — растерянно прошептал он. — Дочка, здравствуй!

— Привет, папуля! — сказала она, продолжая ласкать собаку.

Ротвейлер крутился и путался под ногами.

— Да что ж ты тут… — стараясь не наступить ему на лапу, сказал Лесник. — Место, Перри, место! — приказал он, и пёс послушно удалился. — Ну, здравствуй, дочь! — раскинув руки, повторил Лесник.

Яна как никогда была рада видеть отца, и они обнялись. Два родных человека обнялись после долгой разлуки, и для каждого из них на всём белом свете не было в этот момент никого, кто был бы дороже и ближе. От этого чувства родства глаза Лесника увлажнились.

— Яна, дочка, родная моя… — шептал он сквозь слёзы.

И было так радостно тихо, что даже прошедшее время прислушалось, встало, вернулось и молча смотрело на это короткое счастье. Время всё знало, и будь его воля, вот так и стояло бы вечно. Но долго стоять ему было нельзя, время смахнуло слезу, улыбнулось, вздохнуло и двинулось дальше.

— Что же мы так, у порога… — будто очнулся Лесник. — Проходи, проходи, сейчас чаю…

Кухня была в двух шагах от прихожей. Лесник сделал шаг и, глядя на Яну, как-то смешно, суетливо топтался на месте.

— Ты проходи, проходи, сейчас чаю…

Протерев свои туфли от грязи, Яна бросила тряпку под ноги, прошла, осмотрелась.

— Эх, печурка, печурка, родная моя, что же ты так постарела, облезла… — Яна с грустью похлопала старую русскую печь и, чтоб не расплакаться, крепко взяла себя в руки.

— У меня мало времени, — тихо, но твёрдо сказала она.

Лесник покопался в шкафу, вытащил пачку цейлонского чая.

— Ничего, ничего, сейчас чаю заварим, мы мигом. — Он вдохнул аромат и насыпал измельчённые листья в заварочный чайник.

— Ты хоть знаешь, что свиньи у вас прямо по лесу гуляют? Я чуть не… это… честное слово. Кошмар!

— Так ферма ж сгорела. Хорошо хоть ворота успели… Да там и свиней-то… разбежались. Мужики вроде ловят. Мы с тобой сейчас чаю…

— Пап, у меня мало времени, — повторила Яна.

— Ты присаживайся, я сейчас…

Он включил электрическую плитку, поставил на неё кастрюлю с водой и накрыл крышкой.

— Пап, не надо чаю, я же тебе говорю, у меня мало времени, совсем нет, понимаешь?!

— Что ты, что ты! — сказал он. — Это у меня мало, у тебя ещё есть, есть ещё…

Яна брезгливо присела на краешек стула, открыла портфельчик.

— Пап, сядь, послушай, у меня к тебе дело, — сказала она, выкладывая на стол документы.

— Давай-давай, рассказывай! — Лесник с интересом присел к столу. — Как ты? Как Евгений? Вы поженились? — с надеждой в голосе спросил он.

— Слушай, всё это ваше хозяйство… И посёлок, и всё остальное — всё снесут.

— Значит, не поженились… — с грустью сказал он.

— Ты слышишь меня? У вас всё отберут.

— Как это?

— Да вот так, — сказала Яна. — Как обычно, отберут и всё.

Она положила на стол шариковую ручку с логотипом банка, на красном фоне которого угадывался стоящий на задних лапах лев.

— Сейчас есть возможность, — оживлённо продолжала она, — пока ты как бы председатель, я от банка, в общем, есть возможность получить триста миллионов. Всё согласованно, то есть оформляем кредит, залог и всё!

— Что всё?

— И мы получим деньги!

— Кто мы?

— Мы с тобой, папа. Я их ещё покручу, умножу, решим все проблемы и… всё о'кей!

— Мы с тобой? А лес, а пайщики, а мужики-то как? А потом… Кредит-то отдавать надо и с процентами! А проценты-то сейчас — не дай бог!

— Ничего не надо отдавать, — сказала Яна. — Получим деньги и… — она указала рукой определённое направление.

— Взять и сбежать? Яна, я же не жулик.

В кастрюле закипела вода. Лесник выключил плитку и залил кипяток в чайник для заварки.

— Значит, не поженились… — со вздохом повторил он.

— Ты не жулик, поэтому всё отберут, — обречённо произнесла Яна.

— Как это отберут? — сказал он, поставив на стол тарелку с пряниками. — Ружьё видела? Сейчас покажу.

— Видела, видела… Боже мой, ружьё, сядь, папа, не тупи! Пойми…

— Да понял я, понял. Людей побоку, лес побоку, деньги в карман, и… — Он повторил жест Яны в определённом направлении. — Это же как? А в глаза смотреть? Мужикам, людям… как?

— Каким людям? Посёлок пустой. Нормальные люди все уехали.

— Нормальные остались, — сказал Лесник, разливая чай по кружкам. — У нас планы, Яна, кой-какие намётки по бизнесу, — деловито сообщил он, поставив кружки с чаем на стол. — Давай с пряниками, вот… А бумаги убери, лишнее это.

— Не подпишешь? — растерянно спросила Яна.

— Нет, не надо это, убери.

Яна откинулась на спинку стула и снова подалась вперёд.

— Пап, не валяй дурака. Я не знаю… пап, хватит гнить в этой дыре! Ты же ещё не старый, папа! Новый дом, новая жизнь, поживёшь по-человечески, может, и жену какую… Короче, подписывай! Другого шанса не будет, пойми же ты, наконец!

— Знаешь, я же здесь, — сказал он. — Я ещё нужен, понимаешь, лесу нужен, людям, природе…

— Ты о чём? — Яна склонилась к столу и схватилась за голову. — Кругом слякоть, грязь, грубость и хамство. Кругом свиньи в прямом и переносном. Что ты возишься в этой безнадёге? Здесь всё сравняют с землёй и глубже. Ты не понимаешь? Ферма сама сгорела? Её же сожгли! Неужели непонятно? Всё сожгут! Папа, у тебя проблемы! У меня долги, да, мне нужны эти деньги. Я покручу, умножу и помогу тебе — это же так просто! Папа, пойми… Я тебя очень прошу, давай, папуля, заживём как люди!

— Были ведь здесь уже люди, — сказал Лесник, — с бумагами вот с такими же…

— Короче, не морочь мне голову, — теряя терпение, перебила Яна, — или ты подписываешь, или… Я не знаю… У меня нет времени, пап, пожалуйста!

— Знаешь, — сказал Лесник и замолчал.

Вспоминая угрозы, погромы, пожары, он нахмурился, лицо его стало суровым и жёстким.

— И другие, было дело… — едва слышно сказал он, — тоже приезжали… «Да, председатель сбежал, и дома погорели, и люди разъехались — всё это так, и, скорее всего, дочь права. Всё снесут, всё сравняют с землёй. Но не все же разъехались, есть ведь ещё и патроны, и ружья, и от бандитов можно бы отбиться, и какая-то надежда ещё есть, и люди, и вера, значит, мы ещё живы и будем стоять за своё, — думал он, — потому как иначе нельзя».

Лесник решительно вздохнул, словно сбросив тяжёлую ношу, вскинул голову и высоко поднял брови.

— У нас задумка, Яна, — сказал он, — мы всё поправим, у нас планы… Мы…

— Да нет никакого «мы»! — перебила Яна. — Мы, мы… Каждый сам, понимаешь? Триста лямов, как с куста! Через неделю будет шестьсот! Выбирай место в лесу, в горах, у моря — где хочешь! И живи нормально, для себя, с комфортом, по-человечески!

— А я как?! Я всегда по-человечески… Яна, я прожил честную жизнь.

— Боже мой, прожил. Что ты видел в жизни? Пахал, как проклятый, угробил всё здоровье, и чего добился? За всю свою жизнь… чего достиг? — Яна положила ручку на договор. — Последний раз говорю, подписывай!

Лесник отвёл взгляд, с грустью посмотрел то ли в окно, то ли рядом, туда, где стены смыкаются в угол, то ли ещё куда…

— Что? — спросила Яна. — Не подпишешь?

Лесник едва заметно покачал головой.

— Ладно, — раздражённо сказала Яна. — Хорошо. Хорошо, о'кей.

Она рывком поднялась и собрала бумаги в кучу.

— Я, как дура, рву когти, еду, ночь-полночь… К отцу еду…

Она хотела засунуть бумаги в портфельчик, но со злостью бросила их обратно на стол.

— Ну и чёрт с тобой. Больше никогда к тебе не приеду. Слышишь? Никогда!

Яна решительно направилась к выходу, открыла дверь и обернулась к отцу:

— Ты даже ума не нажил! — прокричала она и вышла, изо всех сил хлопнув дверью.

Дверь, ударившись о косяк, со скрипом подалась назад. Подбежавший пёс сунул морду в щель и оглянулся на хозяина. Лесник молча склонил голову и, глядя в пол широко открытыми глазами, погрузился в былое.

Яна росла удивительным ребёнком. Её жизнелюбие поражало всех. Она радовалась солнцу, дождю, ветру, костру, снегу — всё, что попадалось ей на глаза, вызывало бурный восторг. Она светилась, она дышала радостью. Казалось бы, чего ещё желать отцу и матери, но когда Яне исполнилось шесть лет, мать решила начать новую жизнь, бросила мужа и забрала её с собой в город.

Через два года чумазая и голодная Яна каким-то чудом вернулась домой. Где мать, что с ней и как? Яна не знала.

Когда их выгнали из съёмной квартиры, мать оставила её на вокзале, сказала ждать и ушла. Яна ждала несколько дней и затем, сама не зная как, добралась до дома. Лесник ездил, искал, писал заявления… — пропала мать.

В школе Яна училась хорошо, вот только математика, физика, химия… А так четвёрки, пятёрки. Жаль, школу закрыли, вернее, сначала перенесли в Марьино, правда, потом и там закрыли, но Яна успела получить аттестат, поехала в столицу поступать и поступила. Навещать отца она стала всё реже, а потом и вовсе перестала.

Удивительная была девочка. Выйдет из дома: «О, — солнце! — радуется. — О, — дождь!» — радуется, всему радуется.

Вспоминая былое, Лесник с опущенной головой сидел на табурете и тихо улыбался своему давно прошедшему счастью.

***

На крыльце, зажав сигарету в зубах, Яна долго копалась в своей сумочке, никак не могла найти зажигалку, наконец, нашла и прикурила. Триста миллионов… такой шанс!

— Идиот! — сказала она, бросила сигарету и вернулась в дом.

Глава 4

Пётр не терял надежду отыскать пропавшего свидетеля и с утра продолжил поиски.

Из холдинга «Интер Групп» с должности вице-президента по финансам свидетель был уволен ещё накануне, и коллеги молча пожимали плечами. Друзей обнаружить не удалось, словно и не было у него друзей. Жил он один и не то чтобы скрытно, но ни с кем не общался, соседи даже не знали, как его зовут.

По фотоснимку две бабули во дворе опознали. Сообщили, что давеча, три дня назад, вот этот самый, что в очках на фото, мрачный нелюдимый тип (всегда торопится куда-то и всё молчком, молчком… Они его уже давно подозревали), так вот, он вышел утром из подъезда и, как обычно, зашагал в ту сторону. Они показали руками и, как будто по секрету, понизив голос, пояснили, что там машина у него стоит за деньги под охраной.

До парковки он, как видно, не дошёл — исчез. У престарелой матери с тех пор не появлялся, она говорила, что сын её пока что очень занят, хотя, по её же словам, до этого приезжал каждый день, навещал регулярно.

Просматривая сводки криминальной жизни, Пётр обратил внимание на один неопознанный труп. Обгоревшее тело мужчины обнаружено после пожара в леспромхозе посёлка Марьино. Сотрудники из Вышегорского УВД по телефону пояснили, что труп обгорел очень сильно и по внешнему виду опознать невозможно. Скорее всего, это какой-то бездомный бродяга забрёл в деревянный свинарник, разжёг костёр, уснул да и сгорел вместе с этим сараем.

Необходимо провести экспертизу, сравнить с ДНК матери, а потом возбудить уголовное дело о покушении на убийство. Следствие приведёт к заказчику, то есть к Павлу Яновичу. Наивно? Да, конечно, но не сидеть же сложа руки.

Когда Пётр излагал эту версию Сергею, он отвлекался на погоду, на рыбалку, на ремонт машины и нехватку запасных частей, говорил что-то ещё и, похоже, так и не закончил свой рассказ и план мероприятий не огласил.

Сергей слушал эту невнятную речь и, глядя в окно, пытался убедить себя, что далеко не всё так плохо. Действительное всё-таки разумно, по крайней мере, не всё напрасно. Получалось плохо, факты говорили об обратном. Не будь этот свидетель участником процесса, был бы точно жив, а что сейчас? Сейчас скорее мёртв. Сергей же знал, что дело кончится ничем. Он же точно знал, ну хорошо, предполагал, что дело гиблое, и, по большому счёту, при таком раскладе стоило ли начинать.

— Всё это не имеет перспективы, — сказал он, не желая того, вслух. — Я знаю, — отозвался на выходе Пётр.

Сергей вдруг вспомнил на днях прочитанную пьесу, где умудрённый опытом старик со знанием дела уверял, что человек, готовый к исполнению долга, бездействием вершит благое. Но, дел не начинающий, бездействия не достигает.

Наставления мудрых, как всегда, туманны, противоречивы и порой банальны. Конечно, чтобы достичь бездействия, необходимо постараться. Разумеется, все беды, все несчастья человека от желания жить, любить и совершать поступки.

Однако через несколько страниц тот же мудрец внушал герою, что ничего нет лучше, чем праведная битва. Избавь себя от страха и от гнева, отбрось апатию, сражайся. Познавший не скорбит о мёртвых, для мудрого нет скорби о живых. Исполненный сомнением дорогу не осилит. Делай, что должен, и не думай, что будет.

Сергей взглянул на вереницы из сотен измученных транспортных средств, ползущих по дороге, над которой стоял густой удушающий смог. От вида копоти и гари у него даже запершило в горле, он прикрыл рот рукой и откашлялся. Ему захотелось куда-нибудь в лес, на природу, на берег реки или к озеру, в горы, или просто куда-нибудь…

«Не вожделей к плодам труда, но исполняй свой долг как жертвоприношение, и обретёшь свободу», — так говорилось в пьесе. «Не плюй против ветра, сынок, иначе вся жизнь в дерьме», — говорил Павел Янович.

Сергей вспомнил его самодовольный насмешливый взгляд и мысленно ответил словами пророка: «Кто сеет ветер, пожнёт бурю!» Поэтому отбрось апатию, сражайся.

Трагический сюжет, судьба героя, все действия на сцене — всё родилось за письменным столом в больном воображении драматурга.

Привычно был расписан по минутам каждый день — всего лишь для того, чтоб жить и выжить. Путь воина — сплошная полоса препятствий.

Уж лучше бы тебе совсем не быть рождённым, говорилось в пьесе, чем жить терзаемым страстями, но если уж родился, то не будь подвержен смерти вживе. Не вожделей к плодам труда, но исполняй свой долг как жертвоприношение, и обретёшь свободу.

Не нужно человеку ничего сверх меры. Пусть там, на сцене, жажда жизни и пресыщение жизнью, неудержимое стремление к желанному и скука обладания желанным. Так или иначе, всё на свете стремится к собственному месту на погосте. Для человека предпочтительно такое, где бы его как минимум ценили.

За время службы в отряде сил специальных операций он был дважды награждён. «Служу отечеству!» Честь и достоинство, и слава Родины имели для него значение. Не за награды он с оружием в руках сражался, понимал служение как свыше предписанный долг и не испытывал сомнений. Лишь в мирной жизни появился у него набор каких-то смутных ощущений, что, утешая тело, терзали душу.

Сергей почувствовал какой-то скрежет, как будто ржавеющей мысли. Врачи, перевязки, бинты, металлический вкус острой боли. Госпиталь, конечно, не курорт, не санаторий. Врачам спасибо, низкий до земли поклон. Через полгода вышел из палаты почти как новый, но жизнь пришлось начать сначала в прямом и переносном смысле.

На новой службе вроде бы всё те же цели, если, конечно, сохранять наивность. Но в сумерках предметы плохо различимы, все грани стёрты и обманчива поверхность. Всё распадается на обтекаемость причин, слова сомнительны, определения аморфны, в разнообразии отсутствуют значения.

Казалось бы, без смысла и без цели жизнь хаотично растекалась вширь, но в то же время по сигналу светофора автомобили за окном остановились, организованной толпой пришли в движение пешеходы, и жизнь, по команде сменив направление, потекла поперёк. Всё как положено по расписанию. В порядке вещей поток намёков, недоразумений, подлости и лжи, и если бы не тем же возмущённый Пётр, который, кстати, где он? Только что был здесь и, видимо, ушёл.

Сергей взглянул на время и нехотя вернулся к лежащим на столе бумагам. Весь день он провёл за рабочим столом и чувствовал себя уставшим.

Ещё с утра он погрузился в изучение финансовых схем вокруг «Интер Групп». У Павла Яновича всё было до того запутано, а деловые связи столь обширны, что даже на знакомство с каждым контрагентом потребовалось бы несколько месяцев упорного и кропотливого труда. Нет, ковыряться в этом явно не хотелось. Порой бездействием творится благо, и хорошо, что в этот момент позвонил дядя Жора.

Сергей сел за руль и в семь часов вечера подъехал к зданию небольшой библиотеки к нему на встречу.

***

Дядя Жора его уже ждал, и теперь они прогуливались вдоль фасада.

Дядя Жора — Георгий Валентинович, пенсионер, ветеран военной контрразведки, ему без малого семьдесят лет. Сергей для него как сын, даже больше, он сын его погибшего друга. Служили три товарища, и вот остался только один — он, Георгий Валентинович. Он знал Сергея с пелёнок и всегда поддерживал его, помогал, как родному.

Говорили о делах, о службе, о политике. Сергей был не в духе и не разделял оптимизма Георгия Валентиновича.

— Ничего нельзя сделать, — сказал он, — всё дошло до абсурда. Тупик.

— Наше поколение виновато перед вами, — согласился Георгий Валентинович, — но… что сделано, то сделано. Ошибки надо исправлять, преступления признать, вину искупить. Задача ясна, план действий… С планом пока проблемы.

— Уйти хочу, дядя Жора, не на месте я там, не на месте.

— Место у нас одно, — сказал Георгий Валентинович. — Царство Небесное силой берётся, нудится, как раньше говорили, и принуждающие обретают его.

— Хоть бы лучик света… — вздохнул Сергей.

— Долг, честь, настойчивость… Потом и свет появится. В мутной среде свет тяжело дорогу пробивает, иногда годами, а порой и десятками лет. Но в результате народ наполняется вдохновляющей силой, и наступает эпоха великих свершений. Чувствую, что ждать уже недолго, — обнадёжил Георгий Валентинович и, взглянув на крыльцо библиотеки, воскликнул: — О, вот и Петрович вышел.

Ветеран военной разведки Герман Петрович Кави-Крату был по природе ироничен, причём серьёзно ироничен, то есть предельно серьёзен. Его затемнённые круглые очки а-ля Базилио, как насмешка над солидностью, а застёгнутый на все пуговицы френч бросал вызов распущенности и повсеместному конформизму.

Георгий Валентинович давно хотел познакомить Петровича с Сергеем или Сергея с Петровичем, но всё как-то не случалось, значит, было не время, и вот время пришло.

— Петрович, знакомься! Подполковник специальной службы Кузнецов Сергей Ильич, — торжественно представил Сергея дядя Жора.

— Знакомству рад. Почему не в наших рядах? — бодро спросил Петрович.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.