Бесплатный фрагмент - Яичный переполох, моя прелесть!

Глава 1

Привет, отважный читатель!

Ты открыл эту книгу — поздравляю, ты либо смельчак, либо уже перепробовал все остальные способы сбежать от реальности. В любом случае — ты на верном пути к тотальному расслаблению (и возможному сомнению в собственной адекватности, но это побочный эффект).

Внутри тебя ждёт:

1. Юмор такой концентрированный, что его, наверное, можно использовать как энергетик — только бодрит не кофеином, а абсурдом.

2. Героиня, у которой внутренний компас сломался ещё на первой странице и теперь уверенно показывает «куда-то в сторону хаоса».

3. Сюжет, который не столько развивается, сколько весело кувыркается с препятствиями. Идеально, чтобы дать мозгу заслуженный выходной: никаких сложных решений, только «что сейчас вообще происходит?!» и смех в голос.

4. Финал, который одних заставит сказать «Что это было?!», а других — «Именно так и должно было закончиться!»

Важные предупреждения:

Ни один пёс не пострадал — честное авторское!

Все яйца на месте (да-да, те самые, из этой самой истории и не только)

И да, тут нет, никаких пикантных трио в сексе — только приключения, смех и щепотка хаоса.

Так что устраивайся поудобнее, забудь про дедлайны, списки дел и экзистенциальные кризисы — здесь им не место. Пусть эта книга станет твоим легальным способом на пару часов притвориться, что всё просто, смешно и немножко нелепо.

П. С. Если хоть раз за чтение ты хихикнул, фыркнул или расхохотался так, что соседи заподозрили что-то интересное — обязательно поставь звёздочку и подпишись. Для тебя это пара кликов, а для автора — как порция горячего какао в холодный день: греет и даёт силы писать дальше.

Приятного чтения — пусть улыбка задержится подольше, ей у тебя хорошо!

Место дислокации Москва. Район «Поле чудес».

Ульяна.

Сижу я в своей б/у машине, купленной в кредит, на соседней улочке в районе «Поля чудес». Темень уже, хоть глаз выколи. Кручу головой по сторонам, осматривая нет ли за мной слежки.

Уж две недели, как я этот особнячок караулю. Домище — два этажа, вся роскошь. А охрана — всего двое балбесов, и те, похоже, спят. Ни камер, ни сигналок… Странный дом, хотя у богатых свои причуды. Ну разве такое пропустить можно? А главное — самих хозяев не видать. Лакомый кусочек, да и только. Сам просится в руки!

— Ладно, Уля, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. — натягиваю перчатки, поправляю на глазах маску, хватаю рюкзак и, ещё раз глянув по сторонам, выползаю из тачки и бреду к дому.

Достаю из рюкзака крюк, снова озираюсь. Народа вокруг — ни души. Что ж, а ну-ка… Ловко закидываю крюк на здоровенный кирпичный забор. Цепляюсь, лезу, пыхчу, точь-в-точь как кот на забор. Переваливаясь на ту сторону и думаю:

«Эх, альпинизм — он не только спорт, а ещё и фитнес отменный. За одно такое восхождение — все тёткины пирожки с капустой с прошлой недели сгорят, а то отъелась как колобок».

— Ну, полдела-то сделано! — громко выдыхаю я, переводя дух. — Осталось самую малость: найти в этом доме что-нибудь ценненькое и смыться на Карибы. — закрываю глаза и представляю, как валяюсь на белом песке в окружении пальм. — Куплю себе домик, буду коктейли на пляже потягивать, сериалы под пальмой смотреть. А ещё, может, мамбо выучу — и тогда точно жизнь удалась!

Только разлетаются мысленные картинки, как вдруг — шаги из дома. Быстрёхонько ныряю за большой куст и замираю. Из двери выходит один из «охранников», закуривает. И как назло — моя аллергия на табачный дым просыпается в самый неподходящий момент.

— Апчхи!

— Кто тут? — резко поворачивается мужик и удивлённо шарит глазами по сторонам.

Делать нечего — приходится импровизировать. Рука сама ныряет в рюкзак и хватает тот самый крюк. Так называемый «охранник» медленно идёт к кустам, за которыми притаилась я.

— Выходи, а то хуже будет! — злобно рявкает он. Я на четвереньках оббегаю куст, и в тот миг, когда он подходит ближе, резко вскакиваю и улыбаюсь со словами:

— Приветик, пукни в пакетик! — и со всего размаху бью его крюком по голове. Он с глухим стуком падает, отрубаясь. — Ну и народ пошёл… Хилый, как дохлая муха. Прости, мужик, ничего личного.

Запихиваю крюк обратно в рюкзак, театрально отряхивая ладони, поправляя сползающую маску.

— Всё чётко, по плану! Осталось только последнего «охранника» уделать, обчистить этот дворец до нитки — и испариться, будто меня тут и не было.

Перешагиваю через мужика, захожу в дом — и аж столбенею! Ну и роскошь кругом… Мебель — явно не из обычного магазина, а будто прямиком из музея притащили. А на стене — гляди-ка!

— Мона Лиза, — присвистываю округляя глаза. — Точно подлинник, других вариантов и быть не должно.

В углу ваза красуется — дорогущая, вся в китайских иероглифах. И будто шепчет мне: «Ну давай, бери меня, не стесняйся!»

— Ну надо же! Вот это я вляпалась в удачу! Ну и живут же люди… Не то что, некоторые. А я всё в тёткиной рюмочной пашу с утра до ночи, а зарплата — слёзы одни.

Мои глаза так и прилипли к картине. В рюкзак-то её точно не запихнуть, а тащить к машине — всё равно что вывесить транспарант: «Грабитель на районе, держите карманы!»

— Ладно, Мона Лиза, обойдёмся без тебя — в следующий раз загляну. Тут и без твоей загадочной улыбки добра навалом. Только вот с вазой надо что-то сообразить…

— Валерон, ты где бля застрял?! Давай живо сюда, домино ждёт! — орёт второй «охранник» на весь дом, так что аж стены дрожат.

Слышу — топает в мою сторону. Ну я рефлексом хватаю вазу да ныряю за диван. «Охранник» подходит прямо к дивану, зыркает на открытую дверь. Видит своего напарника — тот растянулся на земле, сам аж дар речи потерял.

— Это чё такое?! Э-э-э, Валерон, ты под дурака не коси!

Только он собирается разобраться, что к чему, как я уже выныриваю у него за спиной и с самой обаятельной улыбкой выдаю:

— Миленький, подскажи-ка, где тут у вас дамская комната?

Он оборачивается, рот приоткрывает — и тут эта китайская ваза словно сама собой срывается и летит прямиком ему в башку. «Охранник» — хлоп! — и уже лежит без чувств.

— Упс, — говорю, разглядывая в руках осколки вазы. — да я ж не нарочно, само как-то вышло! Эх, вазу жалко-то как… — напускаю на лицо скорбь. — Наверняка она стоит как полдома, не меньше.

Обхожу беднягу и, не теряя времени даром, решаю подняться наверх. Ставлю ногу на первую ступеньку — и тут вдруг прямо за спиной раздаётся оглушительный собачий лай! Медленно поворачиваю голову и вижу: в пяти шагах от меня, у одной из дверей, скалится здоровенный бойцовский пёс.

— Ой, какой хороший мальчик, у-тю-тю… — тяну я, будто пёс и правда может мне ответить. — Ты ведь не станешь делать кусь, такой милой девочке, как я?

А он глядит так, что сразу понятно — кусаться всё таки он хочет. Ну, я-то была начеку. Не спеша вытаскиваю из рюкзака дротик со снотворным — и как только пёсик прыгает на меня, тут же пускаю дротик в дело.

«Снадобье» с тихим свистом пролетает и впивается в бок пса. Пёс на секунду замирает — и плавно оседает на пол, даже не пискнув. Я с облегчением выдыхаю:

— Спи, мой хороший, усни, в доме давно уж погасли огни. Спи крепко, сладко спи, баю-бай… — тихонько напеваю, осторожно подкрадываясь к собаке. — Надо проверить, вправду ли она спит или… ну, всякое бывает.

Потрогала — дышит ровно, спит как младенец!

— Фу, ну и слава богу! Теперь можно спокойно обыскать дом и прихватить всё, что плохо лежит.

Замираю у двери, где дрыхнет бывший страж порядка.

— Ну и что же ты тут так грозно охранял, а? — наклоняюсь к псу, ухмыляясь. — Для меня подарочек припрятан или просто от нечего делать тут торчал?

Дёргаю ручку — и вот это да! Дверь поддаётся легко, будто я не воришка, а настоящая фея-крёстная с волшебной палочкой.

Вальяжно вхожу в кабинет, оглядываюсь с видом хозяйки. Глаза шарят по комнате: стол, стул, ноутбук, шкаф… Ну скука-то какая, брать нечего. И тут — бац! — мои глаза расширяются, как у Рокфора при виде сыра.

В углу скромно притулился журнальный столик, а на нём сверкают штуковины — ярче, чем у кота… ну, вы поняли, где самое блестящее место.

— Ой, мамочки! — пищу от восторга, чуть не подпрыгивая на месте. — Роди меня обратно, я явно в прошлой жизни что-то хорошее сделала!

Маленький пьедестал, стеклянный купол… И правда они! Два яйца Фаберже!!! Внутри всё так и запело, будто хор ангелов завёл победный гимн:

— Ну всё, теперь можно смело планировать тихую старость! — шепчу себе, уже мысленно примеряя уютный домик с видом на море и личным лакеем. — С таким стартовым капиталом я не просто раньше на пенсию выйду — я её торжественно отпраздную!

А сама уже в голове прикидываю: одно яйцо — точно на домик у моря, второе на красивую жизнь и билеты на все круизы мира.

Только вот… взгляд невольно косится на дверь: а вдруг сейчас ворвётся хозяин особняка и спросит: «А ты, собственно, как сюда попала?» И что тогда — предложить ему одно яйцо в качестве моральной компенсации? Или прикинуться статуей и надеяться, что не заметят? Эх, мечты о безмятежной старости такие сладкие… пока не вспоминаешь, что ты тут вообще-то не по приглашению.

Глава 2

Ульяна.

Место дислокации «Поле чудес».

— Вот это да! — вскрикиваю и отгоняю от себя все дурные мысли про хозяина дома, прыгая по кабинету, как девчонка в магазине сладостей. — Ну кто так хранит сокровища? Только полный чудак на букву «м»! Охрана — два боровичка, пёс мирно дремлет, камер вообще нигде не видать. У хозяина, похоже, с головой не всё ладно.

Подбегаю к находкам и разглядываю их так, будто это не просто яйца, а реликвии из древнего храма. Уже тянусь снять стеклянный купол — как руки сами замирают на половину пути.

— А вдруг тут ловушки какие-нибудь? — шепчу самой себе, оглядываясь по сторонам. — Вдруг щёлкнет что-то, лазер врубится — и я в два счёта превращусь в сыр с дырками?

Я ещё раз придирчиво оглядываю свои сокровища — ну хоть какой-нибудь подвох, хоть малюсенький намёк на ловушку!

— Да ну его, — решаю наконец. — без них я точно не уйду! Они же стоят… — делаю вид, что что-то считаю в голове. — окей с математикой у меня всё плохо, но эти яичные прибамбасы, ого-го сколько стоят. На всю оставшуюся жизнь хватит, чтобы жить в кайф и ни в чём себе не отказывать.

Размышлять долго не стала — снимаю стеклянный купол. И что в итоге? А ничего! Ни тебя тока, ни взрывов, ни летающих ножей. Тишина и покой.

— Моя прелесть… — шепчу, аккуратно поглаживая сначала одно яйцо, потом второе и чмокаю их. — Ну всё, прощай, бедная жизнь! Здравствуй, богатство! Теперь-то я заживу как королева!

Я аккуратно укладываю яйца в рюкзак — будто это не драгоценности, а хрустальные шарики. И тут, блин, незадача: замок на рюкзаке начинает заедать, сволочь такая. Пытаюсь его защёлкнуть — а моя самодельная маска Бэтмена из картона, чтоб её, развязывается и плюхается на пол.

«Ну супер, — мысленно ругаюсь я. — только этого не хватало, хотелось почувствовать себя шпионкой… А хренушки вам».

Наклоняюсь, чтобы подхватить эту пакость, и тут мой взгляд цепляется за угол напротив… Мотор… Камера.. Снято!!!

— Да Евпатий коловратий! — вырывается у меня. — Ульяна Вениаминовна, как можно было так лохануться?! А так всё красиво начиналось. Ну всё, труба дело… Теперь точно попаду в сводки криминальных новостей НТВ.

Паника накрывает с головой — руки ходуном ходят, в голове только одно: «Всё, кранты!» Но я встряхиваюсь, делаю глубокий вдох и натягиваю на лицо самую что ни на есть игривую улыбку, какую только могу.

Подбираю маску с пола и аккуратно кладу её под стеклянный купол. Потом плавно разворачиваюсь в сторону камеры, широко улыбаюсь и с самым невинным видом показываю средний палец. После этого неспешно направляюсь к выходу, стараясь держать спину прямо и не сорваться на бег. В душе теплится робкая надежда: а может, эта камера — просто муляж? Ну, для красоты, чтобы гости пугались? Было бы здорово, если так…

Чертаново.

Я тихонько пробираюсь по двухкомнатной квартире — тут я пока что живу у тётки Клавы и подрабатываю в её же рюмочной. Двигаюсь, как мышка: ни шороха, ни звука. Свет врубается на полную мощность, я аж зажмурилась от неожиданности и икнула. А сзади уже гремит тётушкин голос:

— Ну и где тебя носит, Улька? Три часа ночи, между прочим! — Тётя Клава стоит, руки в боки, взгляд такой, будто сейчас протокол составлять начнёт.

Я хлопаю глазами, пытаясь сообразить, с чего бы начать:

— А ты чего не спишь? — выдаю с наивной улыбкой. — Бессонница замучила? Или опять на кухню потянуло — перекусить на сон грядущий?

— Ульяна, не крути мне мозги! — Тётя прищуривается, взгляд её прилипает к моему рюкзаку, в который я вцепилась, как коршун на добычу. — Что у тебя в этом рюкзаке?

— Да так, мелочи всякие, — отмахиваюсь я, пытаясь задвинуть рюкзак подальше за спину. — Девчачьи штучки, в общем.

Но тётя уже тянется к нему с решимостью бульдозера:

— Улька, не дури! Давай сюда рюкзак, дурная твоя голова!

— Тёть Клав, ну ты чего это?! — возмущаюсь я. — Это же личное пространство! Нельзя просто так хватать чужие вещи — это нарушение всех мыслимых границ!

— Что в рюкзаке?! — Тётя поднимает брови так высоко, что мне кажется, они сейчас оторвутся и улетят в окно, как два пушистых дирижабля.

— Ладно, — закатив глаза, цокаю языком. — сейчас покажу, только клянись мамой — без воплей! — говорю я, косясь на тётушку. — А то, я тебя знаю!

Она молча кивает, но глаза горят так, будто сейчас из них повалит ток. Щёлкнув замком рюкзака, театрально вздыхаю:

— Вот оно, наше светлое будущее! Спасение от нищеты в чистом виде!

Достаю одно яйцо — и тут тётя дёргается, как наэлектризованная кошка в конвульсиях:

— Ульяна, еперный налево! — орёт она так, что, кажется, соседская собака за стеной начинает подвывать. — Где ты это взяла?! Опять за старое?! Ты же клялась, что завязала! Да ты совсем охренела, что ли?!

— Эй-эй, полегче, женщина! — вскидываю руки. — Ты обещала не орать, забыла? Слушай сюда. Найду покупателя, толкну эти яйца — и всё, мы заживём как короли! Будем купаться в деньгах, как сыр в масле. На всю оставшуюся жизнь хватит, представляешь?

— Да ты совсем кукухой поехала, а?! — тётушка хватается за голову. — У кого ты их украла, а? Ты хоть понимаешь, во что вляпалась?! Это же не бусы с китайского рынка тырить!

Аккуратно кладу яйцо обратно в рюкзак, застёгиваю замок.

— Ну, помнишь тот огромный особняк с Поле чудес, про который я рассказывала? — говорю как можно спокойнее. — Ну тот, где эти богачи живут, все в золоте и бриллиантах. Вот оттуда.

Тётя смотрит на меня так, будто я только что призналась, что прилетела с Марса.

— Улька, ты… ты… — она хватает воздух ртом, словно рыба на берегу. — Ты хоть в курсе, что это не шутки?! Да тебя же на куски порвут, если узнают! Ты чё, совсем шизанутая?!

— Тёть, ну ты как всегда — сразу в панику! — отмахиваюсь на её крики. — Всё под контролем. Я же не дурочка, всё продумала.

— Продумала она… — тётя закатывает глаза. — Ульяна, ты хоть понимаешь, какие люди там живут? Это тебе не соседский гараж вскрывать у Петровича!

— Да ладно тебе, — улыбаюсь я во все 32 зуба. — Зато представь, как мы заживём! Ты наконец-то сможешь бросить эту свою рюмочную, зубы вставишь, купишь себе норковую шубу…

— Норковую шубу?! — тётя аж подпрыгивает от злости. — Да меня раньше в этой шубе закопают без зубов! Реально…

Не успела она договорить, как в стену с той стороны кто-то начинает барабанить так, что штукатурка, кажется, вот-вот посыплется. А следом раздаётся разъярённый бас:

— Клавка! Бабы позорные, заткнитесь уже, ненормальные! Людям завтра на работу, а вы орёте как резаные! Сколько можно?!

Я хмыкаю, пытаюсь сдержать улыбку:

— Вот видишь? Продадим яйца, купишь себе нормальную хату — без таких соседей-алкоголиков. Или ещё лучше — дом с забором повыше, чтоб никто не докричался.

Тётушка вдруг побелела, как молоко, а потом принялась тереть виски, будто пыталась вытряхнуть из головы мои безумные замыслы.

— Мать моя женщина! — всплескивает она руками. — Ульяна, ты хоть понимаешь, кто там живёт? Я у этих людей деньги в долг брала, чтоб рюмочную открыть. Они же бандиты, каких поискать!

— И что с того? — фыркаю я. — Мне теперь перед ними на задних лапках ходить до конца дней? Ты бы видела, как они живут! Подумаешь, — встаю в деловую позу. — пара яиц пропала — не катастрофа. У них наверняка ещё десяток таких в загашнике!

— Так, а ну-ка отдай сейчас же! — Тётя резко хватает мой рюкзак и тянет к себе.

— Даже не надейся! Только через мой труп! — вцепляюсь в лямки, мы с ней развернули битву за сумку, словно два богатыря у камня распутья.

Минут десять мы тащим рюкзак в разные стороны, как двое упрямых ослов, которые никак не могут поделить морковку. Но тут я делаю резкий рывок — и тётя, словно кукла на ниточках, отпускает руки.

— Да ты что, шпана безмозглая, творишь-то?! — завизжала она мне вслед, когда я уже выскальзываю в подъезд. — На зону захотела? Я тебе туда передачки таскать не буду, имей в виду!

— Тёть, не кипятись, а то у тебя сейчас пар из ушей повалит! — кричу я, спускаясь по лестнице вниз. — Я просто схороню это добро на старом кладбище, пока покупатель не объявится! Всё под контролем, честное пионерское!

— Ульянка, ты меня в гроб вгонишь раньше срока! Верни яйца владельцам! — доносится мне вслед из балкона на всю улицу, когда я уже запрыгиваю в машину. — И скажи, что ты их на дороге нашла — может, повезёт они тебе ещё вознаграждение дадут!

— Ага, щас! Догонят, отблагодарят… да так, что я потом три года в травматологии лечиться буду! — фыркаю я, захлопывая дверь и врубая зажигание. — Такие люди жмотяры — им лишний рубль отдать, что по живому резать. Лучше я пока по плану: тайник, ожидание покупателя, красивая жизнь. Ну, или хотя бы нормальная шаурма раз в неделю!

Глава 3

Место дислокации «Поле чудес».

Митя.

Вернулся я домой после дня рождения своего друга — и прямо остолбенел. Картина маслом: стоят два моих «охранника», головы в бинтах, взгляды — как у побитых щенков. А рядом — китайская ваза, антикварная, вся мать её, вдребезги.

— Ну, пацаны, — говорю пока спокойно, — растолкуйте-ка мне, какого хрена тут творится?

Один из них мямлит:

— Димыч, братан, больше такого не будет, признаём косяк.

Второй добавляет:

— Да тут, понимаешь, девица в дом пролезла…

Мои глаза вылезают на лоб:

— Чего-о-о?! Вы мне сейчас всерьёз заявляете, что это всё — дело рук какой-то девчонки?!

Они стоят, глаза в пол, помалкивают, будто воды в рот набрали.

— Да и это ещё не всё, — тянет первый дрожащим голосом, будто сейчас в штаны наделает. — Она… в общем, ваши яйца из кабинета свистнула.

— И пса, — подхватывает второй, — усыпила его. До сих пор в отрубе.

Тут у меня вообще башню сносит. Ну надо же: какая-то девка двоих лбов уложила, а теперь ещё и яйца Фаберже утащила! Те самые, что мы на аукционе в Европе зацепили — собирались шейху в Дубае впарить за нормальные бабки.

— Да вы, гоните, что ли?! — рявкаю я и рвусь в кабинет.

Распахиваю дверь — и что там? Да нифига там нет! Только пустота под стеклянным куполом да чёрная маска валяется.

— Кто она такая?! Как, она вообще до такого додумалась?! — ору на весь кабинет, аж голос срывается.

Хватаю ноутбук, включаю — давай смотреть записи с камеры за вчерашний вечер.

И что я вижу? Какая-то девка с симпатичной мордашкой с рыжими патлами спокойно так яйца умыкает, а сама в камеру фигачит — показывает средний палец и ухмыляется во весь рот. Потом спокойно слиняла, как будто так и надо.

— Ах ты ж гадина! — хрясь — ноут захлопывается и летит в стену. — Найдите её пацаны! Хоть из-под земли выкопайте!

— Да мы тут накопали маленько, — бурчит первый «охранник», суёт мне телефон. — В общем, это племянница Клавдии Симоновой. Вспомнил, братан? Твой брат Стас ей год назад бабки в долг дал — чтоб эта Клава в Чертаново рюмочную замутила.

Смотрю на фотку: та самая девка с рыжими патлами. Рядом — тётушка её, на фоне той самой рюмочной.

— Ну что ж, — хмыкаю и топаю к двери, — поеду в гости загляну. Порасспрашиваю по-хорошему.

Моя тачка плавно притормаживает у рюмочной Клавдии, под названием «Стопочка».

Приглядываюсь в окно — ну точно, она! Наша рыжая воровка во всей красе.

Мини-юбка, обтягивающий топ, грудь ничего такая, аппетитная, поверх — фирменный фартук заведения. Всё при ней, ничё не забыла. И ведь умеет себя преподать — смотрится так, будто прямо из пикантной взрослой киношки выскочила, аж в брюках тесновато стало.

«Димыч, братан стопэ, соберись! Не время картинки разглядывать», — одёргиваю мысленно себя и даю мощный подзатыльник.

Вылетаю из машины, будто пробка из бутылки шампанского, и вваливаюсь в забегаловку.

Заведение — типичная районка, ничего лишнего. Воздух густой, пропитан характерными запахами: пережаренный лук из закусок, дешёвый табак, спирт и чуть — кислый привкус рассола из бочек. За столиками — пара завсегдатаев: один клюёт носом над стаканом, второй уткнулся в телефон, будто вокруг никого нет. У окна — старушка в платке, помешивает чай и косится на меня с явным подозрением, будто я тут зачем-то недоброе затеваю.

Воровка меня замечает — и сразу окаменевает, будто её заморозили на месте. А потом — рванула к запасной двери, словно заяц от волка.

Я за ней, не отставая ни на шаг. Хватаю за запястье, прижимаю к стене.

— Куда намылилась, а? Возвращать-то что-нибудь планируешь? — гляжу на неё в упор, будто насквозь прожигаю, руку сжимаю так, что аж пальцы хрустят.

— Эй, мужик, я тебя в первый раз вижу! Отпусти, больно! — тянет она слащавым голоском, глазки строит. — Понятия не имею, о чём ты. Ты явно с кем-то меня перепутал, честно-честно!

— Тогда чего рванула, как угорелая? — ухмыляюсь я и брови свожу.

Достаю из кармана чёрную маску Бэтмена, сую ей прямо под нос:

— Это, значит, не твоё? А ну-ка признавайся! И яйца наши верни, пока я добренький! — голос срывается на рык, чувствую, как кровь к лицу приливает. Так и подмываю чуть-чуть её прижать и задушить, да только вокруг — народ, свидетели лишние.

— Ваши яйца? — заливается смехом, глаза искрятся. — Слушай, ты точно в себе? Может, у тебя раздвоение личности, ты сплит? Ты тут один так-то, — театрально заглядывает за моё плечо, — или с тобой невидимый дружок? Привидение, что ли? Может, это оно всё натворило, а ты на меня бочку катишь?

— Верни яйца, пока по-хорошему прошу! — сжимаю кулаки, еле сдерживаюсь.

— Ой, да ладно тебе! — отмахивается рукой, ехидно ухмыляется. — Чего ты как маленький? У тебя денег — куры не клюют. Купи себе новые яйца, в чём проблема-то?

— Я пытался по-хорошему с тобой… — начинаю, но не успеваю закончить — вклинивается её тётушка.

— Дмитрий Григорьевич, не трогайте мою Ульяну! — всплескивает руками, смотрит умоляюще. Потом разворачивается к племяннице, брови сдвинула: — Улька, ну будь человеком, верни, что взяла! Не дури, а!

— А хочешь, я тебе бизнес-план набросаю? «Яйца Макеева: эксклюзивная коллекция». Запустим франшизу — озолотимся! — тараторит девка не умолкая. — Да нету их у меня! Я их уже продала! — дёргает рукой, пытается вырваться.

— Она их на старом кладбище закопала! — выдаёт тётушка.

— Тётя, ну ты и предательница! — орёт девчонка и топает ногой. — тоже мне, родственница называется!

Не выдержав, хватаю рыжеволосую за талию и закинув на плечо, как мешок с картошкой иду к выходу.

— Отпусти меня, имбецила кусок! — вопит она, колотит меня по спине. — Ты что, совсем без тормозов?! Помогите, хулиганы увозят!

Тащу её к машине, не обращая внимания на её пинки и вопли.

— Сама виновата! — кричит ей тётушка и крестится. — Пожалуйста, только не делайте ей больно!

Открываю багажник, запихиваю её внутрь. Она молотит по стенкам, как сумасшедшая.

— Выпусти меня! Куда ты меня везёшь?! — орёт, стуча по крыше, будто барабанная установка.

— На пикник, — хмыкаю я. — Поедем, свежим кладбищенским воздухом подышим. Может, заодно и «пасхальные яйца» поищем, а?

Спустя полчаса подрулили к старому кладбищу. Вытаскиваю эту фифу из багажника, швыряю ей лопату:

— Ну что, воришка, показывай, где яйца зарыла? Копай давай! — стою, руки скрестил, с места ни на шаг.

— Чего сразу я?! — фыркает, брови вздёрнула. — У меня маникюр, между прочим! Ты что, не видишь? — и сама позу принимает: руки на груди, взгляд дерзкий, будто ей всё нипочём

— Копай, а не то сама тут останешься — закопаю по самые уши! — рявкаю так, что она аж подпрыгивает.

— Ну… это было где-то тут… — бормочет, глазами по могилкам шарит, вправо кивает. — Или вон там… — голову влево поворачивает. — А может, вообще в той стороне? — уже сама себя спрашивает, плечами жмёт. — Темно было, не помню я! Тут всё на одно лицо… в смысле, на один крест.

— Тьфу ты, пропасть! — с досады плюю на землю, хватаю лопату, начинаю в землю яростно втыкать. — Давай соображай быстрее, а то терпение кончается! Может, хоть какой-нибудь ориентир запомнила? Дерево с дуплом, памятник кривой?

А она вдруг — раз! — и в слёзы. Рыдает навзрыд, сопли-слюни, всё как положено:

— Ну пожалуйста, не убивай! Я правда не помню, где закопала… Хотела чем-нибудь место пометить, да забыла. Честно-честно, я не специально! Может, это вообще не я? А просто сон такой был… страшный…

— Сон у неё! — рычу, лопату в землю вгоняю. — Ты мне тут сказки не трави. Вспоминай давай, пока я в себе. А то сейчас сам тебя в яму опущу — будешь знать, как чужие яйца по кладбищам разбрасывать.

Её рёв только усиливается — аж в ушах звенит.

«Тьфу, — мысленно сплёвываю я, — бабьи слёзы — самое мерзкое, что можно увидеть. Как наждаком по нервам».

— Да не собираюсь я тебя мочить, — цежу сквозь зубы, подхватываю лопату и закидываю в багажник. — Залазь в тачку. Будешь у нас гостить, пока мозги на место не встанут. И смотри у меня — без выкрутасов! Одно лишнее движение — пожалеешь.

Она мигом утирает сопли, будто и не ревела только что, и первой ныряет в машину. Едем молча. Кошусь краем глаза — её лапка тянется к дверной ручке. А через секунду дверь уже нараспашку — собралась сигануть на ходу, дурёха!

— Ты чё, совсем поехавшая?! — рычу, хватаю её за шкирку, дёргаю на себя, дверь захлопывается. — Я сказал: без приколов! — и сам не пойму как, пальцы почти эротично сами сжимаются на её шее. — Ещё один такой финт ушами — и…

Не успеваю договорить — в лицо как плеснули кипятком. Перцовый баллончик, чтоб его!

Глаза режет так, что хоть вой, в горле пожар, ни хрена не вижу. Машину заносит, я кручу руль как безумный, пытаюсь удержать её на дороге. Резко приструниваюсь к обочине и торможу. Наощупь шарю по салону — где вода?! Наконец нащупываю бутылку, начинаю промывать лицо.

— Ещё раз лапой за горло схватишь без спросу — и про свои яйца можешь забыть навсегда! Усёк?! — шипит она, голос ледяной, без тени смеха.

— Ты чё творишь, а?! — взрываюсь я, пытаюсь смыть эту дрянь с глаз, выливая всю воду на себя. — Неадекватная!

— Сюрпри-и-из! — растягивает она губы в ехидной ухмылке, рожу ещё в добавок кривит. — Неадекватная — это моя фамилия, понял, красавчик? Это мой фирменный стиль, так сказать. Прошу понять и простить.

Глава 4

Место дислокации «Поле чудес».

Стасян.

После жёсткой ночки в одном ночном клубе заваливаюсь в дом к брату на «Поле чудес». Переступаю порог — и картина: двое его ребят замотанные в бинты, будто мумии. А братец сидит в гостиной, уставился в одну точку и хлебает коньяк прямо из горла.

— Чё, решил набраться в одиночку? — бросаю ему, плюхаюсь в кресло и окидываю взглядом помещение. — А где ваза? И чего твои бойцы так обмотаны — ты их что, по косточкам разбирал? И что с твоим лицом? — кошусь на его красные, будто варёные, глаза.

— Это были слёзы, понимаешь? Отчаяния и боли, — мрачно выдаёт Димыч, допивая коньяк чуть ли не до дна. — Нас кинули, прикинь. Какая-то чокнутая с рыжими волосами свистнула наши яйца Фаберже!

Я таращусь на него минуту, потом хватаю бутылку, вливаю в себя добрую порцию и ржу как сумасшедший:

— Стой, дай въехать… Нас обнесла тёлка? Тёлка, блять? Реально тёлка, с сиськами и всем комплектом? — не могу сдержать припадочного смеха и ору в голосину. — Ха-ха-ха! Да это же просто полный ахтунг, братан. Ну и замес!

— Завязывай ржать, Стас, — хрипит Димыч, тыча пальцем в свои глаза, красные, будто варёные. — Эта шалава мне в лицо перцовку брызнула. Зрение, кажись, садится… Если я ослепну, я блять не знаю, что с ней сделаю!

Я снова закатываюсь в истерическом смехе:

— В рот мне в ноги, да она мне всё больше нравится! — я делаю глоток коньяка. — Слушай, а где она сейчас, я надеюсь ты без меня с ней ничего не делал? И где наши яйца, бля?

— В гостевой комнате сидит, — цедит брат, наливая коньяк с таким видом, будто готов разбить бутылку. — А яйца… эта психованная закопала их на старом кладбище — и теперь ни в зуб ногой, где именно! Ну что за кидалово, а? Через шесть дней встреча с шейхом в Дубае, а мы без товара!

— Димыч, я тебе сто раз вкручивал: ставь сигнализацию, вешай камеры по всему дому! А ты на двух так сказать «охранников» да на пса понадеялся, — опрокидываю стакан, отталкиваюсь от кресла и ржу. — Ладно, веди, глянуть хочу на эту рыжую героиню. Представить не могу, что нас обнесла какая-то девка! Расскажешь — засмеют, как лохов.

Продолжаю угорать, поднимаясь по лестнице:

— Ну и замес, блин… Рыжая бестия с яйцами Фаберже! Ха-ха, да это же готовый сюжет для криминальной комедии!

— Смешно тебе? А у меня кишки от злости сводит. Эта шизанутая не просто яйца утащила — она всю нашу схему развалила. Ты в курсе, какие бабки на кону, а?

Я вытираю слёзы от ржача, пытаюсь собраться с мыслями:

— Ладно, братан, завязываю, — а сам усмехаюсь в кулак. — Но согласись — ситуация дичь полная, разве нет?

— Надо её расколоть. — трындит Димыч и аж пар из ушей пускает. — Вытащить из неё где зарыты яйца, наверняка всё она прекрасно помнит, под дурочку косит. И сделать это надо быстро. У нас шесть дней, чтобы всё исправить.

— Расколоть? — я поднимаю бровь. — Ты чё, собираешься её… ну, ты понял?

— А чё ещё остаётся? — брательник останавливается, смотрит на меня волком. — Либо она выкладывает, где яйца, либо… сам понимаешь, чем дело кончится.

Мы чешем к гостевой комнате. Я всё ещё в ауте: нас обставила какая-то девка. Ну и времена настали, блин…

Димыч резко останавливается у двери гостевой, кладёт ладонь на ручку и оборачивается ко мне:

— Смотри, Стасян, эта тварь — не просто дурочка из клуба. Она языкастая, глазом не моргнёшь. — он намекает на свои красные глаза, после перцовки. — Так что будь на стрёме. И не вздумай её цеплять — нарвёшься на жёсткий отпор.

— Да я спокоен, как удав, — ржу в ответ. — в отличие от тебя, братан, ты аж дымишься.

— В общем, не зевай! — рычит Димыч и с размаху распахивает дверь.

Заходим в спальню — и я прям столбенею на месте. Девчонка сидит на пуфике и в зеркало зыркает. На ней рубашка — то ли моя, то ли Димыча, — пуговицы наполовину расстёгнуты, так что аж дух захватывает. Ноги — от ушей, фигура — огонь!

— Ну, Димыч, ты даёшь! Хороший улов, — свищу, не сдерживаясь. Внутри всё напряглось, будто перед разборкой. — Чур, эта конфетка моя! — бормочу себе под нос, надеясь, что она не услышит.

А взгляд сам собой цепляется за эту небрежную небрежность — рубашка-то так лежит, что ни черта не оставляет воображению. И ладно бы просто расстёгнуто — тут каждая складочка будто нарочно так легла, чтоб с ума свести.

«Эх, Димыч, — мысленно качаю головой, — да ты, похоже, вообще не врубаешься, какой козырь в руки попал».

Стараюсь глянуть ей прямо в глаза, да только взгляд опять сползает вниз. И тут уже не про разборку, не про дела — тут другой закон работает: когда перед тобой такая картина, башка отключается, одни инстинкты рулят.

«Ладно, — шепчу себе под нос. — держи себя в руках, братан. Сначала нам надо разобраться, куда она яйца заныкала, а уж потом… потом видно будет».

Но сам понимаю — слова эти звучат неубедительно, будто я сам себе лапшу на уши вешаю.

Глава 5

Ульяна.

Вот я и в гостях у этого самого Дмитрия. И, честно говоря, надолго задерживаться точно тут не собираюсь.

Быстренько принимаю душ — буквально за пару минут. Выхожу из ванной… ну, скажем так, в натуральном виде.

Подхожу к шкафчику, открываю — а вдруг там притаился спасительный халат или хотя бы какая-нибудь сменная одежда? Заглядываю… и вот облом: пусто, совершенно пусто.

— Ну ты даёшь, джентльмен! — ворчу, хлопая дверцей шкафчика. — В гости позвал, а про одежду даже не подумал.

Оглядываю комнату — хоть какая-нибудь вещица бы нашлась! Спать в своей одежде ну совершенно не тянет. Тут вспоминаю: когда Дмитрий провожал меня сюда, я краем глаза засекла соседнюю комнату — она как раз через балкон.

Решаю: будь что будет, полезу! Подхожу к балконным перилам, сердце чуть чаще стучит.

— Ну и затея, Ульяна Вениаминовна! А шо поделать? Не голышом же мне щеголять, хотя… Свежо, но я ж не у себя дома.

Сначала осторожно ставлю ногу на нижнюю перекладину, потом вторую. Ухватываюсь за верхний край перил, подтягиваюсь. Перекидываю ногу на ту сторону, на секунду замираю — высота даёт о себе знать, коленки чуть подрагивают! — а потом плавно опускаюсь на балкон соседней комнаты.

— Фух, получилось! Чувствую себя прямо как в боевике: вот она я, без страховки, перебралась через балкон, будто настоящая шпионка. Только вместо спецкостюма… ну, в общем, не до костюмов сейчас.

Быстро проскальзываю внутрь, подхожу к шкафу и распахиваю дверцы. И — вуаля! — глазам не верю: ряды идеально выглаженных костюмов, белоснежные рубашки, аккуратно выстроенные в линию туфли. Всё такое… безупречное.

— Ну ничего себе, — не сдерживаюсь, тихо присвистываю. — Этот бандерлог Дмитрий, оказывается, одевается как с обложки журнала! Кто бы мог подумать… Снаружи — один жаргон да развязные шуточки, а тут — прямо мистер «стиль и элегантность»! Вот это контраст! Ладно, не будем терять время.

Среди всего этого великолепия наконец нахожу белоснежную мужскую рубашку. То, что надо!

Только тяну ручку двери, чтобы слинять обратно к себе, — и вдруг торможу. Глаза сами по комнате шарят, будто на автопилоте.

— А чё, собственно, теряться, раз уж я тута? — хмыкаю. — Мамка всегда учила: «Ульянка, хватай, всё что плохо лежит — значит, хозяину без надобности».

Начинаю кружить по спальне, как лиса по курятнику. На полочке — статуэтка, глаз радует, блестит, будто золотая.

— Ну как такую не умыкнуть? — шепчу, бережно заворачивая в лоскуток пиджака. — Пригодится, куда ж без неё.

Дальше — стол. А на нём ручка, да не абы какая, а с гравировкой, вся в завитушках.

— И эта красотка поедет со мной, — подмигиваю, пряча в карман пиджака. — вдруг завещание придётся писать, а нечем.

В углу притулилась копилка — ну чисто сова-сторожиха.

— Эй, пернатая, не обидишься, если я твои запасы позаимствую? — хихикаю, встряхивая. Монетки тихонько позвякивают. — Ладно, забираю всё — и тебя, и содержимое!

Продолжаю рейд, открываю шкафчик — и тут сердце ёкает: футляр, да не простой.

— Ой-ой, — фыркаю, провожу руками по крышке. — Неужто балалайка? Ну надо же! Интересно, как этот бандит Дмитрий на ней наяривает? Небось, под настроение «Калинку» выводит, а то и «Чёрного ворона»?

Достаю инструмент — не, не балалайка. Скрипка! Настоящая, с изогнутым корпусом, лакированная.

— Ух ты ж ёклмн … — ахаю, разглядывая инструмент. — Может, это и есть та самая Страдивари? Ну, мало ли… В любом случае, вещь царская.

Не удержалась — аккуратно беру скрипку, прижимаю к себе. А потом взгляд опять падает на стол.

— «Из этой кружки пью только я и мои будущие жертвы», — читаю надпись и не могу сдержать ухмылки. — Миленько-то как! — кручу её в руках. — Прихвачу-ка с собой на память. Вдруг и мне когда пригодится — для моих будущих жертв!

Заворачиваю кружку в пиджак из шкафа, аккуратно укладываю к остальным «трофеям». Уже на выходе цепляю взглядом фото на столе. Подхожу, разглядываю: Дмитрий у озера, рядом кучерявый парень, оба с удочками, ржут во всё горло.

— Это ещё кто такой? — хмурюсь, вертя снимок в руках. — И почему я про него ни слуху ни духу?

Кладу фото на место, но мысль о кудрявом незнакомце никак не отпускает. Чую, тут целая история кроется…

Ну, дело почти в шляпе — пора делать ноги тем же путём, через балкон. Уже благополучно сидя в своей гостевой комнате, подхожу к зеркалу, начинаю косички заплетать и попутно прикидываю, как бы слинять отсюда по-тихому.

— Ульянка, шевелить мозгами пора, — шепчу себе под нос. — Как бы аккуратно смыться? С этим мужиком надо с умом, без резких движений и раздражений.

И тут в памяти всплывает та самая сценка: Дмитрий Григорьевич в рюмочной прижал меня к стене, а от его парфюма с ментоловыми нотками голова чуть закружилась… Воспоминание — и под рубашкой мурашки пробежали.

— А вообще, он не такой уж и кошмар, — невольно улыбаюсь, прикусив нижнюю губу. — Может, сыграть на этом? Соблазнить — и в нужный момент тикать отсюда. План, вроде, ничего так, рабочий.

Дверь с грохотом распахивается. В зеркале вижу: на меня уставились двое.

Первый — сам Дмитрий. Зубы скрипят, глаза горят — явно готов отправить меня в полёт через балкон. Лицо красное, как переспелый томат, особенно когда замечает мои «трофеи» на кровати и свою рубаху на мне.

Рядом с ним — тот самый здоровяк с фотки. Надо сказать, тоже видный парень: мускулы под одеждой так и перекатываются, волосы отросли, слегка вьются. А на лице — такая дурацкая ухмылка, будто он только что клоуна увидел или анекдот про себя услышал.

— Нет, ты погляди на нее! — брызжет слюной Дмитрий, с пеной у рта. — Крысятничаешь, зараза рыжая! — его глаза швыряются на кровать, где я не успела спрятать стыренное. — Ты где мою рубаху взяла?

Я неспешно заплетаю косичку, поглядываю в зеркало на них. Оба — ну прямо спелые персики!

— Да какие вопросы, Митяй, сам в гости позвал, а об одежке не подумал. Я что, голой должна красоваться? Пришлось импровизировать — через балкон перелезть, причепуриться. — поворачиваюсь к ним лицом. — Да успокойся ты, дерябкуешься как малолетний пацан на районе.

У Дмитрия, кажется, челюсть сводит судорогой, а второй стоит, усмехается, как змея подколодная. Смотрю на него прищурившись.

— А ты кто такой вообще? — спрашиваю, голову слегка набок склоняя. Делаю паузу, вспоминаю, как Дмитрий говорил в рюмочной про «наши» яйца. И сама же отвечаю, сладко улыбаясь: — А-а-а-а-а, стоп. Знаю. Хозяин второго яичка. Ну, приветики-пистолетики.

— Я тебя сейчас на месте пришибу и отвезу на то самое кладбище! — Дмитрий делает рваный шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Димыч, не бузи, видишь же — она стебется, — хрипло смеется парень с фотки. — Трындец, баба. Влезть в дом и яйца стырить — это надо додуматься. Не баба, а мужик в юбке.

— Бабы на базаре семечками торгуют, — вырывается ему в ответ, а он продолжает ржать. — а умные девушки, думают, как свою жизнь наладить.

— Харэ ржать, Стас! — выплевывает Дмитрий, не отрывая от меня горящего взгляда и задерживается на моём декольте. — Ты… ты вспомнила, где на том кладбище яйца зарыла?

— Ой, вспомнила! — делаю круглые глаза. — Там, где берёза кривая и ворона каркает. Между памятником «Вечной Славы» и могилой кота Барсика. Я там табличку медную оставила: «Здесь лежат Митяйкины яйца».

Дмитрий, кажется, вот-вот лопнет. Дышит тяжело, словно бык перед броском. А этот Стас давится смехом, придерживаясь за косяк и ржёт на весь дом. У него даже кажись слёзы блестят в уголках глаз.

— Димыч! — выдыхает он, пытаясь успокоиться. — Нет, ты только послушай её! Табличку медную! — Он вытирает ладонью лицо и качает головой, глядя на меня с неподдельным, почти звериным интересом. — Девка — огонь. Просто огонь.

Дмитрий бросает на него яростный взгляд, а сам кипит от злости, как чайник.

— Ты совсем охренел, ей богу? Она ж…

— Я ж вижу, кто она! — Стас резко обрывает его, и смех с его лица слетает, остаётся только хищная усмешка. — Успокойся, понял? Кипятишься как пацан на пустом месте. Иди-ка, пройдись, воздухом подыши. Остынь.

— Куда я пойду?! Это мой дом! — Дмитрий упирается, грудь ходит ходуном.

— В кухню. На улицу. В сортир. Куда хочешь. Не суть, — Стас делает неторопливый шаг вперёд, его голос становится тише, но в нём появляется стальная нить, не терпящая возражений. — Я с гостьей поговорю. Наедине. По-мужски. Разберёмся во всём этом… яичном вопросе.

Он не сводит с меня прищуренных глаз, и в них читается и насмешка, и холодное любопытство.

— Я её сейчас так…

— Стасян, — зовёт его Дмитрий по-свойски, но так, что у того замирает слово на губах.

— Я сказал — я разберусь. Сам. Чего ты боишься-то? Она ж у тебя уже всё вспомнила, — он язвительно кивает в мою сторону. — Иди. Чайку поставь. А я тут… выясню, где наша общая собственность заныкана. Доверься.

Дмитрий замирает на секунду, смотрит на невозмутимое лицо Стаса. С силой выдыхает, разжимая кулаки.

— Ладно. Разбирайся. — бросает он брату, потом подходит к кровати забирает мои натыренные вещи из его комнаты и говорит пыхтя от злобы:

— Эту кружку, мне подарила бывшая жена, она мне дорога как память, чтобы о ней никогда не вспоминать, — размахивает посудой перед моим носом. — клептоманка рыжанутая!

— Ой, — цокаю демонстративно языком. — да, мне твоя кружка не одно место не упёрлась, тем более от бывшей жены! — фыркаю ему в лицо, когда его глаза пристально смотрят на мои губы. Он через секунду разворачивается и, шаркая ногами, выходит из комнаты, хлопнув дверью.

— Ну что, «мужик в юбке», — говорит Стасян медленно, с наслаждением. — мы остались наедине, теперь поговорим по душам. Только давай без этих твоих приколов. Где яйца, чудачка?

Глава 6

Стасян.

Рыжая бестия соскакивает с пуфика — грация, будто у пантеры перед прыжком, — и неспешно плывёт ко мне, покачивая бёдрами. Мурлычет, как кошка, что сметану стащила:

— Слышь, Стасик, ты вроде не такой, как твой братец, — она кладёт ладони мне на плечи, обходит кругом, оценивающе так, будто товар приценивает. — Так что тебе по-свойски шепну, где ваши яички припрятаны.

Стасик… терпеть не могу, когда имя так перекручивают. Но из её уст оно звучит так, что по хребту жар бежит, а внутри всё в узел стягивается — и это точно не от нервов.

Я хватаю её за запястье — резко, но тут же пальцы смягчаю, провожу по тонкой коже, будто проверяю, настоящая ли.

— Ладно, красотка, — шепчу и провожу большим пальцем по её скуле, чуть задерживаясь у уголка губ. Затем тяну её к себе так, что она грудью в меня врезается, и усмехаюсь:

— Не тяни резину, рыжик. Где они? Шепни на ухо — я за такие секреты тебе даже «спасибо» скажу. По-особенному.

Она ухмыляется — хитро, с огоньком, и кончиками пальцев тоже касается моих губ. Голос — мёд с перцем, сладкий, но с остринкой:

— Я даже покажу… но сначала расценку обсудим. Или, скажем, бартер.

Не успеваю и слова вставить, как она вскидывает бровь, подаётся вперёд — и впивается в губы так, будто хочет вытрясти из меня все секреты разом. А я… я только крепче прижимаю её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся её сердце — быстро, в такт моему, будто мы уже в одной игре, просто ещё не выучили все правила.

Она целует всё яростнее, будто хочет не губы, а душу из меня высосать. Ещё пара секунд — и у меня тормоза окончательно сорвёт, а тело само решит, что пора переходить к делу. Её шаловливые ручонки щёлкают пуговицы на рубахе, как будто это не одежда, а кодовый замок, который надо вскрыть за десять секунд.

Через секунду её прохладные пальцы ныряют под ткань, скользят по коже — и у меня воздух в лёгких кончается. На секунду отстраняюсь, чтобы глотнуть кислорода и прочистить голову…

Лучше бы я этого не делал!

— Хочешь знать, где ваши с братцем яйца? — шепчет она прямо в губы, и от этого шёпота по спине не мурашки — а будто раскалённые иголки бегут.

— Где?! — хриплю, и сам себя ненавижу: голос сорвался, как у пацана, который первый раз в разборке участвует.

И тут — бац! Полный провал!

Рыжая резко вскидывает колено — и хрясь! — прямо туда, где у любого мужика самое уязвимое место. Удар такой, что перед глазами искры сыплются, колени подгибаются, будто из них кости вынули, а в ушах звенит так, будто рядом гранату рванули.

— Ваши с братцем яйца, вот они, тут! — хохочет она, глядя, как я сгибаюсь пополам, и в глазах у неё пляшут бесовские огоньки. — Не на кладбище, не в тайнике, не в банковской ячейке, а прямо у тебя под носом! Ну что, крутой, теперь понял, с кем связался?!

Я стискиваю зубы так, что, кажется, эмаль треснет, чтобы не выдать такой поток ругани, от которого даже бывалые братки покраснели бы. Сквозь боль выдавливаю:

— Ты… да ты… — кашляю, пытаюсь выпрямиться, но тело не слушается, предательски дрожит. — Я тебя сейчас урою, собака ты рыжая!

Лицо у меня перекашивается — будто сейчас стену лбом прошибу, кирпичи в пыль пущу. Рыжая мигом затыкается, чует, что не на того нарвалась: глазки забегали, как у шавки, которая хозяйский ботинок сгрызла и теперь ждёт, когда прилетит по загривку.

— Эй, братан, не кипишись, не надо тут бурю поднимать! — тараторит она, пятясь, пока я к ней пру, перекошенный от злости, будто мне не красную тряпку показали, а прямо в душу плюнули. — Дыши ровнее. Вдох-выдох вдох-выдох, как на йоге для нервных учат.

— Зря ты эту комедию ломанула, — рычу так, что зубы скрипят, будто по асфальту ботинком волоку. — совсем крышу снесло? У тебя в башке вообще предохранители есть, или там сквозняк гуляет?

— Стасик, не рви жилы, нервные клетки не восстанавливаются! — швыряет в меня подушку, та хлюпает мне по лицу, а рыжая срывается с места, будто за ней свора псов с цепями гонится. — На помощь! Митя-я-я выручай, твой брат меня убить хочет! А у меня на выходные маникюр записан, его нельзя пропускать, это святое.

Рыжая вылетает в коридор, я за ней — уже почти хватаю за рукав, а она резко разворачивается и толкает меня так, что я чуть не валюсь на бок, будто подсечку на ковре сделали. От неожиданности шатаюсь, а эта бестия, не теряя ни секунды, плюхается аппетитной пятой точкой на перила и съезжает вниз с воплями:

— Макеев, твой брат хотел меня в кровать затащить и там по-своему разобраться, изнасиловать!

Тут у меня окончательно крышу сносит, в глазах темнеет от ярости, будто кто-то свет вырубил. Внизу её ловит Димыч, а она тут же устраивает целый спектакль — глаза огромные, слёзы ручьём, руки трясутся, будто её не в доме, а на очной ставке допрашивают, и в стакан с водой смотреть страшно — так дрожит.

— Ты чего на него прёшь, как танк без тормозов? — горлопанит брат.

— Я тебе сейчас покажу износилование! — ору так, что люстра в гостиной подрагивает. — Дай мне её сюда Димыч, я ей сейчас всё объясню!

Она прячется за Димыча, будто он бронежилет, и снова ревёт — да так натурально, что даже соседский кот бы поверил.

— Митя, он же маньяк! — всхлипывает, тыча в меня дрожащим пальцем. — Я ему сказала: «Не надо мне твоих нежностей» А он… он… — делает драматическую паузу, шмыгает носом, — …он на меня с кулаками! У меня теперь синяк будет, как от кастета! Вот, смотри, Митенька! — она тычет Димычу в предплечье, будто это доказательство века.

— Да какой, к чёрту, кастет?! — рявкаю, уже не сдерживаясь.

— Стасян, ты совсем с катушек слетел? — Димыч смотри на меня с ошарашеными глазами. — Тебе левых баб из ночных клубов мало, ты решил эту отшпилить?

— Да, кого ты слушаешь!? Она сама ко мне первая целоваться полезла! По яйцам пизданула, до сих пор искры перед глазами сыпятся, будто фейерверк запустили прямо в черепной коробке, — хватаюсь за пах, который всё ещё ноет от её удара. — Димыч, отойди, я с ней сейчас разберусь как следует, она не только скажет где яйца заныкала, но и все свои тёмные делишки выложит, вплоть до того, как в детстве конфеты из вазы тырила!

Делаю шаг вперёд, пытаюсь её из-за Димыча выцепить, пальцы уже сами в крюки сгибаются, хочется схватить её и тряхнуть, чтобы вся дурь вылетела. Она снова ревёт — и так натурально, что даже я на секунду сомневаюсь: а вдруг и правда я тут злодей?

— Спасите! Он мне сейчас язык вырвет, чтобы я правду не рассказала!

— Ну всё, — ору на весь дом от злости как бешеный пёс, снова делаю выпад и пытаюсь её схватить. — теперь точно тебе язык вырву, чтобы не втирала тут, того чего не было!

— Вот видишь, Митенька!? — снова заливается слезами она, но в уголках глаз мелькает хитрый огонёк. — Твой брат расчленитель!

— Да хватит, оба! — гаркает Димыч так, что стены вздрагивают, и сам выглядит так, будто сейчас либо кого-то ударит, либо сядет и заплачет от безысходности. — Ты, — тычет пальцем в рыжую, — марш в гостевую комнату, и чтобы до утра ни звука от тебя не было! — он бесцеремонно хватает её за запястье — не грубо, но так, что спорить бесполезно, и подталкивает к лестнице, будто груз с плеч скидывает. — А ты, — поворачивается ко мне. — остынь, пока я сам тебе подзатыльник не отвесил!

Рыжая на секунду замирает, потом вдруг хитро щурится, наклоняется к Димычу и шепчет так, чтобы я точно услышал:

— А если этот маньячелло, ко мне в комнату ворвётся? Твоя комната рядом, если что, имей ввиду, я буду звать тебя на помощь.

— Иди уже, — отрезает Димыч, и в его голосе столько стали, что она тут же выпрямляется и делает вид, что вообще была в этом мини спектакле ни при чём. — Шагом марш. И без импровизаций.

Она вздыхает, будто весь мир её обидел, и медленно тащится к лестнице, но на середине пути оборачивается, подмигивает мне и шепчет одними губами:

— Спокойной ночи, маньячелло. Если вдруг приснится кошмар — я рядом. Буду тихо сидеть в углу и хихикать.

И с этим она скрывается за поворотом, а из коридора доносится её тихий смешок — будто чёртик в коробке щёлкнул.

Я морщусь — в паху до сих пор ноет так, будто меня не коленом стукнули, а кувалдой приложили. Хватаю бутылку коньяка, наливаю полстакана, не глядя, и опрокидываю в себя. Жжёт, как надо, — хоть какая-то боль перебивает ту, что ниже пояса. Плюхаюсь на диван, откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чтобы отдышаться от этого мини рыжего апокалипсиса.

Димыч смотрит на меня и вдруг начинает ржать — не зло, а так, по-братски, когда понимаешь, что ситуация настолько дикая, что остаётся только смеяться.

— Ну что, братан, — сквозь смех выдавливает он, — я же тебя предупреждал: эта девчонка — не куклы из ночных клубов, с ними хоть понятно, кто чего хочет. С этой даже братки бы не связались — сразу бы сдались.

Я кошусь на него, пальцы сами в кулаки сжимаются, но сил злиться уже нет — только усталость накатывает.

— Да понял я, понял, — рычу, потирая пах и кривясь от очередного прострела боли. — Если после её удара у меня теперь по мужской части всё отсохнет — я её реально трахну, а потом закопаю и памятник сверху поставлю, чтобы все помнили: не лезь к рыжим, если нервы дороги.

Димыч вытирает слёзы от смеха, качает головой:

— Ладно, ладно, остынь. Сейчас посидишь, выдохнешь. А завтра продолжим разбор полётов, может за ночь она одумается и вернёт яйца. Только больше без самодеятельности, договорились?

Я только фыркаю в ответ, делаю ещё один большой глоток и бурчу себе под нос:

— Договорились. Но если она завтра опять начнёт свои фокусы показывать… — немного остыв, усмехаюсь и кидаю небрежно: — Но она ничё такая, аппетитная. Буфера что надо, задница сочная. Не то что эти гламурные вешалки, у которых рёбра через кожу просвечивают. Только с характером — будто её не в семье растили, а в спецназе дрессировали.

Димыч приподнимает бровь, чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова, и выдаёт:

— Тоже её заценил?

Я кошусь на него, прищуриваюсь. Опять эта его манера — ни слова лишнего, а ты уже чувствуешь, что тут подвох.

— Опять двадцать пять, — фыркаю я, постукивая стаканом по подлокотнику дивана. — только не говори, что ты тоже на неё клюнул.

Димыч ничего не отвечает. Просто смотрит, чуть улыбается уголком рта — и эта его тишина говорит больше любых слов.

А я снова делаю глоток, откидываюсь на спинку дивана и думаю:

«Что-то мне подсказывает, братец, что нам с тобой не только яйца делить придётся, но и этого рыжика. И вот это уже реально проблема. Будто впереди ещё не один такой цирк будет».

Глава 7

Ульяна.

После небольшой стычки со Стасиком у меня внутри будто батарейку на максимум выкрутили — адреналин так и бурлит, аж пальцы покалывает. Я влетаю в гостевую комнату и с разбегу плюхаюсь на кровать — буквально мордой в подушку.

— Фух… Ну и драма вышла, а? — переворачиваюсь на спину и выдыхаю, будто только что марафон пробежала. Потом машинально начинаю накручивать прядь волос на палец и вздыхаю: — Эх, надо было всё-таки в театральный идти. Там хоть за такие эмоции платят, а тут сама себе актриса. И режиссёр. И даже критик.

Левая рука сама собой тянется к губам, и я вдруг снова чувствую этот поцелуй — как Стасик так уверенно, будто по сценарию, впился в мои губы. Сердце тут же пускается в галоп, а на лице сама собой расплывается улыбка до ушей.

«А целуется-то он… ух, не слабо, — мысленно цокаю языком и тут же перед глазами всплывает лицо Димыча. А следом — картина: Димыч готов был Стасика прибить за „изнасилование“, которого даже не было. От этой мысли я тихо хихикаю, чуть не захлёбываясь от абсурдности ситуации: — Ну прямо мексиканский сериал какой-то вышел на минималке. То любовь, то драка, то трагедия века…»

Потом в голове мелькает, как Димыч смотрел на меня здесь, в этой комнате, — будто я не Ульяна, а какой-то редкий экспонат, который он боится пропустить.

«Глазища свои не отрывал от моей груди… Ну да, что один, что второй, прямо таки спелые персики, так бы и съела…»

Я резко зажмуриваюсь, будто пытаюсь вытрясти эти мысли из головы, и хлопаю себя по щекам — не сильно, но выразительно, как в тех смешных роликах, где люди пытаются проснуться.

— Эй, Ульяна, стоп! Чё за мысли дурные? — говорю себе строго, будто отчитываю непослушного щенка. — Никаких персиков! Никаких сладких фантазий! У нас план, помнишь? Свалить из этого дома, продать эти несчастные яички — и мчаться без оглядки в красивую жизнь. Туда, где пальмы, песок и океан, без всяких Стасиков и Митяев.

Трясу головой, словно сбрасываю с себя липкий слой эмоций, и сажусь на кровати, твёрдо глядя перед собой.

— Так. Вдох. Выдох. План. Яички. Свобода. Всё просто. Ну, почти.

Мне так хорошо. Я лежу на тёплом песке, солнышко ласково припекает мою попу, волны шумят где-то рядом, а ветерок нежно играет с волосами. Прям идиллия! Чувствую, как сильные темнокожие руки разминают мою спину, и я почти мурлычу от удовольствия.

— Проснись и пой! — вдруг раздаётся отвратительный голос прямо над ухом.

— Уйди, раб, — бормочу я, не открывая глаз и отмахиваясь. — Не видишь, я ещё не до конца загорела. Работай давай, массаж ещё не закончен.

Я снова проваливаюсь в сладкую дрёму. И тут этот же голос, но уже с металлическими нотками будто кто-то стучит ложкой по кастрюле:

— Подъём, рыжая! — рявкает он прямо над ухом, и в ту же секунду на меня обрушивается ледяной водопад. — Я сказал, вставай!

От такого контраста, подскакиваю как ужаленная, бешено трясу головой, разбрызгивая воду, и наконец открываю глаза. Стоит. Обозревает творение рук своих с абсолютно довольной рожей Митяй с пустым стаканом в руке.

— Ты совсем охреневший?! — ору я, яростно вытирая лицо. — Ты что, облил меня водой?!

— А ты думала, я тебя буду уговаривать? — Митяй ухмыляется так, что хочется запустить в него этим стаканом. — Ты дрыхла тут как сурок, я тебя уже три раза звал. Даже рабом меня назвала — я уж подумал, что ты всерьёз предлагаешь вакансию.

— Ах ты ж крыса тыловая! Так ты что, подслушивал мой сон? — я вскакиваю и смотрю на него злыми глазами. — Я вообще-то загорала! У меня там между прочим был сексапильный массажист! А теперь из-за тебя идиота кусок, я мокрая, злая и без массажа!

Митяй только опять ухмыльнулся в ответ:

— Не благодари. Спасаю твою бледную рыжую тушку от солнечного удара. Вставай давай, солнце вон уже в зените, бездельница! У тебя дел куча!

Я злобно шиплю, будто разъярённая кошка, и плюхаюсь обратно на кровать, натягивая одеяло по самую макушку.

— Дела у прокурора, а я ещё посплю! — бурчу из-под одеяла. — И вообще, весь кайф мне испортил своим присутствием.

Димыч тоже не отстаёт, злобно фыркает, не собираясь церемониться. Одним резким движением он срывает с меня одеяло и хватает за ноги, с треском и грохотом стаскивая с кровати.

— Раз ты не можешь вспомнить, где наши яйца, тогда будешь по дому работать! — гарчит он мне в лицо. — Говорят, труд из обезьяны человека сделал, может, и тебе поможет, глядишь — память вернётся, эволюция недоразвитая!

От такой наглости у меня буквально «переклинивает» все предохранители. Где это видано, чтобы Ульяна горбатилась по дому, как служанка?! Я начинаю бешено брыкаться, махать руками и орать во всю глотку:

— Я к тебе, между прочим, в золушки не нанималась! И никаких контрактов на генеральную уборку твоей убогой хибары не подписывала, рабовладелец недобитый!

В порыве ярости я со всей дури упираюсь пяткой ему в грудь и отталкиваю. Митяй теряет равновесие и машинально валится назад, прямо на кровать. Я тут же пытаюсь вскочить и дать драпу, но он молниеносно реагирует — перехватывает меня за лодыжку, резко тянет на себя и наваливается сверху всем весом, намертво прижимая меня руками к матрасу.

В комнате виснет минутая тишины. Мы тяжело дышим, глядя друг другу в глаза с такой концентрацией взаимной ненависти и искр, что воздух вокруг буквально искрит. Митяй опускает взгляд на мои губы, я — на его, и в этой паузе накал страстей достигает абсолютного пика.

Приподняв голову, я злобно ухмыляюсь прямо ему в лицо и выдыхаю:

— Ладно… Моя уборка будет стоить денег. Триста штук за квадратный метр. И это, заметь, в евро.

Митяй закатывает глаза, будто видит самое нелепое зрелище в своей жизни, и вздыхает так тяжело, словно на его плечи только что свалился весь мир.

— Совсем кукухой поехала?! — рявкает он. — Сбрось расценки, больная! Ты где вообще такие безумные цены увидела?!

Я с победной ухмылкой толкаю его в грудь, сбрасывая с себя, и сажусь, поправляя волосы так, будто только что выиграла чемпионат по выживанию в экстремальных условиях. Ну, а что вы хотите? Надо везде искать выгоду!

— В едином окне в МФЦ, милый! — парирую я. — Плати или любуйся срачем, который я устрою! У меня фантазия богатая, ты даже не представляешь на сколько.

— С тобой невозможно нормально разговаривать, — бурчит он злобно, но в уголках губ у него всё равно прячется едва заметная улыбка. — Ладно, хватит цирка. Вставай, ты там внизу вазу разбила, когда нас обчистила. Так что, хочешь не хочешь, придётся сделать генеральную уборку, БЕСПЛАТНО!

С этими словами Димыч скрывается за дверью — и даже не даёт мне вставить ни словечка, ни едкой фразочки, ни хотя бы язвительного «пока-пока».

— Пфф, — фыркаю я и плюхаюсь обратно на кровать. — бесплатно сейчас даже сыра в мышеловке нет, так что пусть кто-нибудь другой метёлкой машет за спасибо. Я не благотворительный фонд и не фея-уборщица по вызову.

Естественно, никакую уборку я делать не собираюсь. Да и какой там сон после такого шоу? Его как рукой сняло — будто Митяй не водой меня окатил, а ведром адреналина. Лежать бы сейчас, прикрыв глаза, и снова уплывать в тот тёплый пляж с массажистом… Но нет. Теперь в голове только злость, сарказм и желание кому-нибудь немножко подпортить настроение.

Повалявшись ещё минут пятнадцать — чисто чтобы показать, что меня не так просто согнать с места, — я всё-таки решаю: спуститься вниз и потрепать этим двоим нервишки. Пусть знают, что Ульяна не из тех, кто молча кивает и бежит драить полы. Мой способ борьбы с несправедливостью — сарказм в лоб и улыбка, от которой у этих двоих слегка будет дёргаться глаз. Ну а что? Хоть какая-то польза от моего пребывания в этом доме.

— Всем приветики-пистолетики! — громко заявляю я, вплывая в гостиную с видом королевы, которая снизошла до своих подданных.

Димыч ковыряясь в телефоне, на секунду поднимает взгляд и тут же недовольно кривит мордашку, косит глазами на разбитую вазу. Я делаю паузу ровно на секунду, будто пытаюсь вспомнить, что тут происходит, а потом распахиваю глаза так широко, что, кажется, даже ресницы хлопают.

— Ой-ёй-ёй… А кто это сделал? — тяну я невинным голоском. — Неужели гравитация опять вышла из-под контроля?

Димыч только фыркает, явно не впечатлённый моим расследованием. Стасик сидит на диване упёрся в книгу и вообще ноль внимания в мою сторону, чем ещё больше начал меня подбешивать.

— Ну, раз уж никто не признаётся… Может, это домовой бунтует? Надо ему печеньку оставить, чтобы успокоился.

В гостиной повисает тишина — Димыч явно борется с желанием что-то рявкнуть, а я стою и мило улыбаюсь, будто вообще ни при чём.

Плюхаюсь в кресло напротив Стасика, вытягиваю ноги, устраиваюсь поудобнее — и усмехаюсь:

— Знакомые буковки нашёл? А с виду не такой уж и вумный кажешься, — подмигиваю Стасику, нарочно растягивая слова, чтобы он точно не смог притвориться, что меня не слышит. — А я-то думала, ты буквы только на ценниках в магазине читаешь. Ну, признавайся — освоил аж целое слово?

Он по-прежнему делает вид, что целиком поглощён своей бумажкой: ни взгляда, ни намёка на улыбку. Но краем глаза я замечаю, как Митяй рядом буквально каменеет и пыхтит от «радости».

— Стаааась, ау-у-у, — тяну я, сладким голосом, наклоняясь вперёд и хлопая ресницами с таким усердием, будто от этого зависит судьба мира. — Ты что, обиделся на меня из-за вчерашнего? Чего ты читаешь? Там в книжке про любовь, и ты уже в трансе?

— Это инструкция, как убивать рыжих тараканов, — цедит он, не поднимая глаз, но голос у него уже не такой равнодушный — скорее раздражённый, будто эти тараканы лично ему наступили на любимую мозоль.

— Пфф, ты слыхал, Димыч? — я резко поворачиваюсь к Мите, чуть склоняю голову к плечу и улыбаюсь ему самой обезоруживающей улыбкой, какую только могу изобразить. — У тебя в халупе завелись тараканы! Какой кошмар… Или это он про тебя так поэтично? Ты ведь тоже рыжий, если присмотреться. Ну, в душе точно рыжий!

Митя фыркает, но в глазах мелькает что-то острое — будто я его за живое задела. И это не про тараканов и не про рыжину. Он косится на брата, голос у него низкий, чуть рычащий:

— Замолчи, а? Не лезь.

Стасик вдруг вскидывает голову, смотрит на Митю так, будто тот ему стул из-под ног выбил:

— Да хватит уже буравить меня взглядом, Димыч. Что не так? Дырку прожжёшь — потом сквозняки замучают.

— Ты меня своими сквозняками не пугай, — цедит в ответ Митя. — пугалка ещё не выросла.

Я сижу, переводя взгляд с одного на другого, и чувствую, как внутри всё подпрыгивает от удовольствия. Вот она, настоящая магия: двое хмурых парней и я — как спичка в коробке.

— Чего это с вами? — щёлкаю пальцами, подаюсь чуть вперёд, будто делюсь тайной. — Может, конфету не поделили? Или тут что-то поинтереснее намечается? Так сладкое есть вредно, может диатез развиться в острой хронической форме.

Стасик с такой рожей книгу захлопывает, будто она ему лично что-то сделала, и буравит взглядом Димыча, будто насквозь хочет прожечь.

— Может, выйдем, побазарим тет-а-тет, без лишних ушей? — Стасик бровь приподнимает, вид такой, будто уже расклад просчитал и ему всё ясно.

Димыч фыркает, слова выдавливает, как лимон выжимает:

— Ты мне сейчас предпраздничное настроение рушить собрался? Давай разборки после днюхи, а? Не порть мне картинку.

Тут дверь — бах! — нараспашку, и в дом вваливаются те двое, типа охранника, ну прямо как из кино про братву: лица серьёзные, в руках по ящику спиртного.

— Димыч, мы алкоголь привезли, куда ставить? — один из них кивает, будто докладывает по уставу.

— В гараж тащите, там морозилку задействуйте, — Димыч машет рукой, не глядя, будто это рутина, которую он сто раз видел.

Я провожаю мужиков взглядом, потом поворачиваюсь к хозяевам и делаю вид, что только сейчас до меня дошло:

— А какой у нас тут праздник, если не секрет? Или я вслепую в эту вечеринку влетела?

— У Димыча завтра днюха, — бурчит Стасик, снова в книгу упирается.

— Ё-моё, да у меня ни наряда приличного, ни подарка! — я округляю глаза и поворачиваюсь к Мите, строю самую невинную мордашку. — Митенька, родненький, сделай доброе дело, отвези меня домой, а? Ну хоть на пять минут!

Митя даже головы не поднимает, только цедит, не отрываясь от телефона:

— Нет.

— Да ты что, серьёзно? — я чуть не подпрыгиваю. — Я не могу на именины без подарка прийти! Это же неприлично! Да и ты меня из тёткиного кафе вытащил в том, в чём я была — мне хоть сменные вещи забрать надо!

Стасик вдруг рычит, будто пружина лопнула:

— Подари ему наши «трофеи». Он от счастья на стену полезет, а ты наконец свалишь отсюда и не будешь тут воздух сотрясать.

Димыч от слов брата аж багровеет, вены на шее вздуваются.

— Ты сейчас нарываешься, Стась?

Я чувствую, как в гостиной воздух тяжелеет, будто гроза надвигается. Пахнет не праздником, а разборками.

— Стась, ну ты то хоть будь человеком, отвези меня за вещами, а потом вместе обратно приедем. Правда ещё хотя бы в ТЦ заскочить, подарок купить. С радостью бы эти «трофеи» презентовала, да вот беда — память ещё не вернулась.

Стасик смотрит на меня в упор, губы поджимает так, что уголки вниз уходят, будто ему от одного моего вида кисло.

— Если я с тобой сейчас куда-то поеду, гарантий не даю, что ты сюда вообще вернёшься, — он хлопает книгой, звук выходит резким, как щелчок затвора. — У меня до сих пор от твоего вчерашнего «дружелюбия» всё ноет, так что ты мне должна по полной программе.

Димыч резко встаёт, хватает меня за локоть, но не грубо, а даже нежно.

— Ладно, я тебя отвезу. Мне всё равно надо в ресторан заехать, еду на завтра заказать. Так что считай, что тебе повезло.

— Стась, не скучай тут без нас! — кричу на ходу, пока Димыч тащит меня к выходу.

Мы выходим на улицу, дверь за нами хлопает, а я прям чувствую, что праздник обещает быть весёлым, как я люблю.

Глава 8

Димыч.

Моя тачка выруливает из «Поля чудес», а я краем глаза кошусь на Ульяну — эта рыжая бестия развалилась на пассажирском, будто королева на троне, ножки закинула на бардачок и сидит, вид такой, будто весь мир ей что-то задолжал.

— Ну и зачем ты этот цирк с утра устроила? — бурчу, хмурю бровь, но глаз с дороги не свожу. — Зачем масло в огонь подливала?

Ульяна медленно поворачивается, и в глазах у неё чёрт знает что пляшет — то ли веселье, то ли чистая провокация. Уголок губ ползёт вверх, и она выдаёт с таким сладким сарказмом, что аж зубы сводит:

— Какое ещё масло, Митюша? Это вы со Стасиком друг на друга рычите, как два пса из-за одной косточки. А теперь хотите на меня всё свалить? Ну уж нет, не вписывайте Ульяну в свои разборки!

И демонстративно отворачивается, делает вид, что обиделась. Только вот я-то вижу: ей вся эта драма как конфетка. В глазах искры, щёки чуть порозовели — ей это явно нравится, и она даже не старается это скрыть.

А я сижу, руль сжимаю так, что костяшки белеют, и думаю: да, она права. Стас на меня взъелся, потому что Ульяна ему тоже небезразлична. Но проблема в том, что мне она нравится куда сильнее, чем я готов признать даже самому себе.

Смотрю на её профиль — рыжие волосы вспыхивают в лучах солнца, прядь падает на лицо, и мне до безумия хочется протянуть руку и убрать её, провести пальцем по щеке, почувствовать, какая она тёплая… А потом вообще свернуть с этой чёртовой дороги куда-нибудь в тихий лесок, где никого нет, только мы вдвоём.

В голове картинки мелькают одна горячее другой, и от этого внутри всё сжимается.

Да, похоже, придётся устраивать эту дурацкую «стенку на стенку» со Стасом, из-за неё. И чем больше она язвит и строит из себя неприступную королеву, тем сильнее я её хочу.

Едем молча. Дорога пустая, солнце жарит через лобовуху, а в салоне так душно от напряжения, что хоть топор вешай. Ульяна сидит, в окно пялится, губы кривит в своей этой фирменной ухмылке. Я смотрю на её коленки и чувствую, как крыша едет. Хочется и прибить её, и зацеловать до смерти одновременно.

Вдруг впереди, прямо у обочины, мелькает полосатая палка. Гаишник, мать его. Стоит, скучает, высматривает жертву. И, конечно, выбирает нас.

— Ой, Митюша, смотри! — Ульяна оживляется, подается вперед. — Дядечка тебе палкой машет. На что-то намекает, видимо. Соскучился по мужскому вниманию, бедняга. Остановись, не расстраивай потенциального кавалера.

— Помолчи, а? — рычу я, сбрасывая скорость. — И так тошно.

Сердце колотится, как бешеное, и не из-за гаишника даже, а из-за того, что рядом эта рыжая бестия, от которой судя по всему вечно одни проблемы.

Опускаю стекло, в салон врывается запах пыли и бензина.

— Старший лейтенант Петров, — козыряет гаишник, прищуриваясь. — Ваши документы, пожалуйста.

Я уже тянусь к бардачку, как вдруг рядом раздается всхлип. Громкий такой, надрывный, Ульяна решает меня добить.

Смотрю на неё и просто выпадаю в осадок. У рыжей плечи трясутся, а руки она как-то извернулась и спрятала за спину, будто они связаны.

— Спасите! — выдает она тонким, дрожащим голосом. — Дяденька, пожалуйста, помогите! Он меня похитил!

Гаишник кажись в ахере, как и я. Рука его медленно ползет к кобуре.

— Что происходит? — голос у него становится стальным.

— Он… он сказал, что если я ему яйца не верну, он меня на кладбище отвезет и закопает! — Ульяна заливается горючими слезами, глядя на мента глазами побитой собаки. И если бы, я её первый раз увидел, то точно бы поверил.

Гаишник застывает с открытым ртом, смотрит на меня, как на какого-то монстра:

— Какие яйца? — тупо переспрашивает он, не в понятках.

Ульяна всхлипывает еще сильнее, аккуратно косится на меня и жалостливо тычет глазками мне в пах:

— Ну те самые… Мягкие, пушистые, которые иногда звенят. Говорит, без них я из машины не выйду! Совсем совесть потерял, издевается над сиротой!

У меня в голове будто короткое замыкание. Я поворачиваюсь к ней и шиплю, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечо и не встряхнуть:

— Ульяна, блядь! — я чувствую, как у меня лицо наливается пунцовым цветом, а уши горят огнем. — Ты совсем ебнулась? Какую пургу ты несешь, дура рыжая?! Товарищ лейтенант, она не в себе, не слушайте эту психопатку!

Гаишник уже не просто напряжен, он в боевой готовности.

— Водитель, заглушите двигатель! Медленно выйдите из машины, руки за голову!

— Чего?! — я аж дёргаюсь. — Да никуда я не выйду! Это она шутит, понимаешь?! Просто прикалывается! У неё с головой… ну, ты сам видишь!

— Он маньяк! — вопит она на всю трассу, включая театральный надрыв на максимум. — У него там в багажнике пила и скотч! Спасите меня, дядя милиционер!

— Ульяна, — я бью ладонью по рулю. — прекрати сейчас же, сука, это уже не смешно нифига!

Тут к машине подрывается второй ДПСник, уже с оружием наперевес.

— Выходим из машины! Руки на капот! — орут они в два голоса.

Я вздыхаю, охреневаю от этого сюрреализма и смотрю на эту актрисуху хренову.

— Ульяна, твою мать… — шепчу я сквозь зубы. — Что ты от меня хочешь? Скажи им, что ты угораешь! Ну хватит уже!

Они уже почти к двери тянутся, чтобы самим меня вытаскивать, и тут Ульяна вдруг резко перестаёт рыдать. Выпрямляется, вытирает слёзы — будто их и не было — и говорит спокойно, даже с лёгкой гордостью:

— Ладно, мужики, отбой тревоги. Я пошутила. Мой Димочка не маньяк, честно, — она приструнивается ко мне и убедительно так, по-хозяйски чмокает меня в щёку. — Просто я поступаю в театральный, решила импровизацию прогнать перед экзаменами. Думаю, вышло максимально убедительно, да?

Гаишники переглядываются. Один опускает пистолет, второй хмурится, будто не знает, смеяться ему или злиться. Я же закрываю лицо руками и тихо матерюсь про себя.

— Профессионалка, мать твою, — злобно выплёвывает один из гайцов. — Тебе не в театральный поступать надо, а в цирке выступать с такими номерами, гражданочка.

Петров возвращает мне документы. И выписывает напоследок огромный штраф за создание «аварийной» ситуации и излишний «драматизм» на дороге. После чего гаишники молча возвращаются в патрульную машину.

Я втыкаю передачу так, что коробка едва не стонет, и бью по газам. Машина срывается с места, обдавая гаишников пылью. В зеркале вижу, как они стоят и смотрят нам вслед. Наверное, крестятся.

В салоне повисает тишина. Только мотор ревёт и моё тяжёлое дыхание слышно. Ульяна как ни в чём не бывало, поворачивает зеркало на себя, поправляет растрёпанные рыжие волосы. Спокойная, сука, как танк.

— Ты вообще соображаешь, что ты сейчас сделала? — выдавливаю я, стараясь не орать. — У тебя в башке хоть одна извилина работает, кроме той, что за приколы отвечает?

— Ой, Димыч, ну не заводись, — она плюхается обратно и смотрит на меня с этой своей бесячей ухмылкой. — Зато как все взбодрились! Видел, как у того толстого глаза из орбит вылезли?

— Взбодрились?! — я резко бью по тормозам, и мы замираем посреди пустой дороги. Поворачиваюсь к ней всем корпусом. — Меня чуть мордой в асфальт не положили! У них пушки были настоящие, Ульяна! Настоящие, блядь! Один лишний дерг — и я бы сейчас не руль сжимал, а дырку в боку затыкал!

Она даже не вздрагивает. Только бровь приподнимает.

— Но не положили же. Ты такой скучный, Дима. У тебя я смотрю вечно всё по правилам, вечно всё серьёзно. А тут — драма, страсть, похищение! Похищение между прочим, было настоящим, есть свидетели из Рюмочной.