«И сам не понял, не измерил,
Кому я песни посвятил,
В какого бога страстно верил,
Какую женщину любил.»
Александр Блок
* * *
Разве жил я на этой земле,
Где так ярко белеют ромашки,
Где в ольховой сырой полумгле
Родничок бьёт в приречном овражке?
Разве этих любил я людей,
Что, не глядя на спелые звёзды,
На земле небогатой своей
На колёса наматывают вёрсты?
Нет, всё это не больше, чем сон,
Сон земной ускользающей яви,
Как и солнца упругого звон
В сто лучей над седыми полями!
Жил я там, в вековечных страстях
На краю между жизнью и смертью,
В голубых и зелёных очах,
Убегающих в ночь круговертью.
Жил я в чувствах, тяжёлых, как дождь, —
Никогда им не будет исхода!
Жил, не ставя и в ломаный грош
Роковые законы природы.
1983
1
* * *
Не молчи так устало,
Не склоняй головы,
Это только начало
Нашей первой любви.
Это только стремленье
В неизвестную даль,
Под берёзовой сенью
Заревая печаль,
Обожжённые губы,
Цветь растрёпанных кос,
На измятом подоле
Слёзки утренних рос.
Не молчи так устало,
Не склоняй головы,
Это только начало
Настоящей любви.
Март 1973
* * *
Про зелёные глаза,
Родинку над бровью
Никому не рассказал,
Дорожа любовью.
Никому не рассказал
Про ночные плёсы,
Не сказал, как целовал
Волосы белёсые.
Знает только шёлк-трава
Да обрыв усталый
Те хорошие слова,
Что тебе шептал я.
А другим, зачем им знать
Про ночные плёсы,
Знать что кто-то целовал
Волосы белёсые.
1974
НЕЖНОСТЬ
Твои губы — не лакомство,
Да и я ведь не лакомка,
Просто быть хочу ласковым,
Даже чуточку ластиться —
Это глупые склонности
Не любви, а влюблённости,
Что давно у законников
Не имеет законности.
Но средь города вешнего,
Среди лязга и скрежета
И мужчине, и женщине
Не хватает вдруг нежности.
Под набухшими почками,
Над заботами срочными,
Среди ста неизбежностей
Не хватает нам нежности…
Что нам будет, печальная,
За такую отчаянность,
За такое кромешное
Узнавание нежности?..
Губы тонкие грустные,
Опалённые ветром,
Будут музыкой, музыкой,
Станут памятью светлой.
Пусть в минувшем слипаются
Дни в комочки, что слизни,
Нежность не забывается,
Как спасение жизни!
1977
* * *
Автобусы полупустые.
Капель. Весенняя звезда…
Мы не страдали, не любили —
Мы, просто, жили иногда.
Мы целовались, словно дети,
И в переулках, в царстве тьмы,
Казалось часто, что на свете
Есть только губы, только мы.
Дни ожиданием томили,
Но в этом не было вреда,
Ведь мы с тобою не любили,
А, просто, жили иногда.
По переулкам бродит ветер
В сухом предчувствии зимы…
Я благодарен, что на свете,
Пусть и недолго, жили мы!
1977
ЧУЖАЯ
А женщина была родной,
Но стала вдруг чужая.
Мне это слово ледяной
Иглою сердце жалит.
Чужая, как пустыне дождь,
Как вьюга цвету мая.
Идёшь со мной, со мной поёшь,
Но все равно — чужая,
Как будто не было в ночи
Слиянной жаркой дрожи,
Как будто я не изучил
Все родинки на коже.
Чужая ты и нет конца
Ни тьме, ни глохлой стыни,
Лишь горько пахнет от лица
Соцветием полыни.
1979
* * *
Как всё изменилось за год!
В глубине её зрачков
Этот год дождями тягот
Залил блёстки огоньков.
Веселился взгляд при встрече,
При разлуке тосковал,
В нашей комнате под вечер
Синей тайной жарковал,
А теперь осенней стынью
Моросящей налился,
И как будто бы полынью
Пахнет с белого лица…
Мы не ссорились до рвани,
Но не ладились дела
И в октябрь непониманий
Жизнь медлительно вошла.
Пусть она ещё не плачет,
Но твердят лица черты,
Что воитель-неудачник
Обманул её мечты,
Что судьба полна работы,
А не вольности страстей,
Что души моей заботы
С каждым месяцем грустней.
Не хватает сердцу света,
Не находят чувства дна,
Потому что жизнь поэта
Безрассудна и темна…
Но за что просить прощенья?
И любовь нельзя спасти,
Подломившую колени
С ношей правды на пути.
1981 — 2012
ТЫ ДУМАЕШЬ
Ты думаешь — на этом и кончается,
Твердишь: «Ну, слава богу, разошлись…»
Сырые ветви на ветру качаются,
Апрель дождём укутал даль и близь.
И почки приоткрыли чудо-клювики,
Дразня зелёной тайной язычков…
Ты думаешь, что вовсе и не люди мы,
А сборище желаний, дел и слов.
Ты думаешь, — не вспомнишь, не вспечалишься,
Когда утихнут ненависть и боль,
Когда с другим и лучшим повстречаешься,
Расщедришься на новую любовь…
Нет, вспомнишь тот овраг и мать-и-мачеху,
Что мы примяли вовсе не со зла;
Нет, вспомнишь ту влюблённую романтику,
Что нас наивно-искренних свела!
Вновь вспомнишь ты не в сытом счастьи квеленьком,
А над угрюмой кромочкой беды,
Клубнику, что на летнем рынке ели мы,
И лунный блеск полуночной воды…
Всё вспомнишь ты, всё снова перечувствуешь,
Над собственными бедами скорбя,
Простишь меня с моими всеми буйствами,
Как я умел всегда прощать тебя.
И вот тогда действительно полюбишь ты
Не жизнь свою, не свет большого дня
И не любовь мою, — в неясном будущем
Меня полюбишь, именно меня.
Апрель 1982
* * *
Снова звёзды горят на паркетах,
Снова луны плывут в зеркалах,
Снова воздух тягучего лета
Вездесущей сиренью пропах.
И полночные зори смеются,
Алым облачком клюнув зенит.
И под окнами шёпоты вьются,
Словно вздохи влюблённой земли.
Помнишь, мы в серебристую воду
Белым мрамором всей наготы
Шли, обнявшись, как будто в природу
С вышней мудростью. Помнишь ли ты?
Так же звёзды сверкали повсюду,
Плыли луны, сирени лились,
И любви безрассудное чудо
В нас рождало божественный смысл.
Плоть от плоти воды и каменьев,
Суть от сути небес и огня,
Мы — ничем неразрывные звенья
Этой жизни! Ты слышишь меня?!
1982
* * *
И те губы, что я целовал,
Ныне трогают губы чужие.
Я за вечность тебя покупал,
А они за дары грошевые:
Благодушный комфортнейший кров,
Шумный отпуск у южных пределов…
Я любовью платил за любовь,
Пусть же платят достатком за тело.
Ты забыла про душу свою.
Я не знаю, кто в этом виновен.
Я любовь свою нищим дарю
Пятаками у светлых часовен,
Говорю им: «Вас слышит Господь,
Помолитесь, пока не устали,
За прекрасную грешную плоть —
Потерявшую душу Наталью!»
Чтобы завтра на Страшном Суде
Перед детским взыскующим взором
Эта ложь в её дольней судьбе
Не была роковым приговором.
Ведь не зря же её покупал
Я за вечность любви и печали,
И те губы, что я целовал,
Той же вечностью мне отвечали.
1983
* * *
Хрустя ледком, сквозь полумглу
Лиловых зимних фонарей
Я шёл и нёс в себе стрелу
Последней гневности твоей.
Ломались тени на углах,
Скользили люди на бегу,
Автомобиль на тормозах
По мостовой чертил дугу,
А я всё шёл, как бы в финал
Земной трагедии входя,
И с каждым шагом умирал,
По капле болью исходя…
Как выжил я?.. Увы, о том
И мне не скажут лёд и мгла.
Жжёт наконечник под соском,
Там только рана заросла.
1983
ДОЧЕРИ
И возле дома лепишь ты снежки,
А, может, бабу снежную катаешь
И сыплешь смеха ясные звонки,
И праздничным румянцем так пылаешь.
Но вдруг взгрустнёшь, с открытого лица
Под шапку заправляя светлый локон,
Как вспомнишь непутёвого отца,
Что с женщиной чужой в краю далёком,
Как вспомнишь, что играли с ним в снежки
И вместе бабу снежную катали…
«У мамы по нему ничуть тоски,
А у него по ней ничуть печали.
Но как меня оставить он посмел?!..»
И что скажу?.. Что чувства жизнью смяты?
Что вижу я себя средь всяких дел
Перед тобой безмерно виноватым?
Но жизнь нельзя уже переиграть,
Хоть сладко пахнет мартовская влага!
Но не умел иначе я шагать
По миру, как с бездумною отвагой!..
Намокнувшие варежки сдерёшь,
Подуешь на озябшие ладони.
Под крышей голубь горлице поёт,
Звенят лучи на синем небосклоне…
И так боюсь я, что средь ясных чувств
Вдруг промелькнёт нахохленною галкой:
«Вот вырасту, тогда и отплачу,
Мне будет вас ни капельки не жалко.»
1988
2
* * *
Опять в лучистое цветенье
Любовь медлительных растений
Из мрака вызвала весна:
Тычинки к пестикам в объятья
Спешат на таинство зачатья,
И свахи-пчёлы дотемна
В домах душистых суетятся,
Поболе заработать тщатся…
Да не минует их успех!
Любовью держится живое,
И не доносы, не разбои, —
Безлюбье величайший грех.
1989
СЕМЕЙНАЯ ОДА
Пусть Бог казнит морозом и метелью
Весь мир, нет, не расстанусь я с постелью,
Пропахшей и любовью и тобой!
Не потому, что погружаюсь в грёзы,
Что мне страшны метели и морозы
И тороват дарованный покой.
Я знаю: всё на свете мне изменит —
И друг моих стремлений не оценит,
И враг угрюмо спрячется в тени;
Лишь ты одна как спутница погони
До смерти будешь жить в моих ладонях
Огнём костра и дрожью полыньи.
И потому не просто током крови, —
Своей судьбой живу в твоём алькове.
Что телом?.. Всей душою обнажён!
А остальное в мире лишь придача
К тебе, посмевшей смело и без плача
Стать мне женою лучшею из жён!
1990
* * *
Ненастный день погас. Осенний день.
Сгустилась тень, смешалась вся с пространством.
Тягучий мрак одел в своё убранство
Луга, поля, посады деревень.
В большой избе, холодной и пустынной,
Сижу, черчу на маленьком листке
Слова любви и нежности невинной
На своенравном русском языке.
Плывёт свеча. От тихого дыханья
Танцует огнекрылый мотылёк.
Как одолеть мне бездну расстоянья
И даль души вложить в равнинный слог?
Чтоб там, под небом пламенной Тавриды,
У льстивых волн, ласкающих зарю,
Ты поняла навеки без обиды,
Что я лишь край отцов боготворю.
То, что разлука наша не причуда
Моей натуры, жаждущей скорбей,
Что и тебя любить уже не буду,
Уйдя от этих сумрачных полей.
Ведь это ты одна вольна, как птица,
В янтарном блеске солнечной красы!..
Плывёт свеча. Дописана страница.
И полночь бьют старинные часы.
1990
* * *
За дождями рябыми осенними,
За бурьянами стылой земли
Есть изба с золотым оперением,
Что сверкает коньком издали.
В той избе, высока, русокоса,
В сарафане с узорной каймой,
Смотрит девушка в пёструю осень,
Как ромашковый цвет полевой.
И, тоскуя о суженом милом,
Над сосновым теплом половиц
На льняном на холсте белокрылом
Вышивает невиданных птиц.
Когда гибкая верба весенняя
Озарит позолотами сад,
Эти птицы сверкнут оперением
И за милым дружком полетят…
Я хожу тротуаром простуженным
При ущербной и блеклой луне.
Почему эта дума о суженом
Никогда не была обо мне?
1993
Я И ОНА
Где вечер грубо перечёркнут
Трамвайным грохотом и гулом,
Живу я маленький и в чёрном,
Забившись в дымный переулок.
Заря свисает на балконы
И мутно розовеют стёкла.
А у неё есть две иконы
И путь непрочный в небе блёклом.
Она стирает гарь с божницы,
И у меня коптит лампада.
Знать, оба мы вольны, как птицы,
Живущие в глубинах ада.
1995
* * *
Губы разлюбили губы,
Тело разлюбило тело…
Что ж наделала ты, люба?
Что же сам-то я наделал?
Две души, две птицы в клетке,
Бьются жалобно о прутья.
На одной бы петь им ветке
В звоне летнего полудня.
Вместе б им взлетать под солнце…
Но темным-темно в квартире,
Даже узкое оконце
Мы крестами зачертили
И во мгле сырой и грубой,
Натыкаясь неумело,
Губы разлюбили губы,
Тело разлюбило тело.
1995
* * *
Хорошее забыла,
помнишь только плохое,
как эта осенняя ночь за окном,
обрывающая с деревьев
последние листья.
1995
* * *
Заплакала,
как будто бы обижена,
меня обидев чёрными словами.
Но я ушёл на кухню,
закурил.
Не жалости мне жаль,
а слёз твоих
бессмысленных, как дым от сигареты.
Когда-то был в слезах
высокий смысл!
1995
* * *
Зачем искать того, что не найдёшь?
Зачем любить придуманную душу?
Ведь за тобой, как шлейф, влачится ложь,
И люди для тебя лишь род игрушек.
Апрель смывает снег с пустых полей,
Обманных звёзд расплавив мириады.
Тебе в судьбе непрожитой моей,
Как этим звёздам, ничего не надо.
Потерянное незачем жалеть
И жить нельзя по-прежнему отныне
Всё потому, что начинают тлеть
От лжи твоей нетленные святыни.
Бегите ж, беспокойные ручьи,
В звенящий путь без боли, без возврата!
Но губ моих, которые ничьи,
Не надо трогать, целовать не надо.
1995
* * *
Я пью отчаянье, как спирт, —
Жжёт горло, но я пью.
Оно меня уже пьянит,
Но я ещё налью.
Напитка этого богам
Не пробовать вовек,
Дарован он лишь, смертным, нам.
Гордись же, человек!
1996
ВОСПОМИНАНИЯ
Душа, как улитка,
высовывается из раковины горя,
Щупает рожками
насколько опасен мир,
Испуганная шершавостью травы,
скрывается вскоре
В своей
самой лучшей из квартир.
А что?.. Хоть и тесно,
но не то, что ветер,
Даже свет не касается
нежных тканей,
Лишь разматывается,
как шарфик с петель,
Ворсистая нить
воспоминаний.
Вот здесь, у реки,
ты сказала: «Любимый!»,
И Млечный путь развивался над нами,
как хвост летящей кобылицы…
Вон там, у оврага,
мы целовались, а мимо
Неслись маленькие
юркие птицы.
Вдруг ястреб
с неба бросился в стаю,
Но стрижи не побежали,
развернулись в атаке
И когтистый хищник,
от них улетая,
Был смешон,
как поджатый хвост собаки…
Да, мы — не стрижи,
мы спасаемся поодиночке,
Из гиблой бездны
взывая к Богу.
Тем более, что нет
ни сына, ни дочки,
А чёрная кошка обид
перебежала дорогу…
Высовываю рожки —
дождик, зябко,
Июнь весь в циклонах,
как жизнь в потрясениях…
Ползу в своём домике
на шершавой лапке
В обещанное кем-то
спасение.
1996
ГОРОД ПЛАЧА
Память сердца уму не верна…
В заколдованном Городе Плача
золотящейся белкой луна
над горбатыми крышами скачет,
и, пробив глухоту сентябрей,
полушёпотом женского альта
облетающий свет фонарей
накрывает меня над асфальтом.
Здесь брожу я часами один,
догоняя пустынное эхо,
чтоб связать из жужжаний витрин
голубое подобие смеха.
А обвисшие кисти рябин
мне царапают мокрые щёки,
чтобы я никогда не забыл
одиночества злые уроки,
где встаёт за стеною стена,
в переулках следы твои пряча…
Память сердца уму не верна
в зачарованном Городе Плача.
1996
ОПЕРАЦИЯ
Я разрезаю сердце пополам,
не бычье, не свиное,
а своё:
в одной половине ты,
в другой всё остальное,
что светит, дует, щебечет, летит.
Первую половину
я заверну в тряпку
и выброшу в мусорный контейнер —
пусть гниёт на городской свалке,
если тебе не нужна.
А со второй буду жить,
радуясь в пол-сердца,
печалясь в пол-сердца,
негодуя в пол-сердца,
любя в пол-сердца.
Так и доживу в пол-сердца,
чтоб в пол-сердца умереть.
1997
3
* * *
Как персики, твои перси,
золотея под лёгким шёлком,
притягивают
мой пересохший рот.
1998
ТРИЛИСТНИК СТРАСТИ
* * *
И губы, как рыбы, беззвучно
Шептали о чём-то в ночи,
И угли последние кучно
Огнём дозревали в печи,
И в мерклом мерцании света,
Как бабочки, бились глаза…
Какое горячее лето!
И в сердце такая гроза!
* * *
За бледное золото кожи,
За звёздно мерцающий взгляд
Была ты в то лето похожа
На плещущих в реках наяд.
И, брызги вокруг рассыпая,
Бросалась ты в омут речной,
А ночью, меня обнимая,
Казалась солёной волной.
И в мелких пупырышках кожи
Таилась нездешняя страсть.
Вот так, ничего не итожа,
Безумная жизнь началась!
* * *
Февраль кружевами метели
С утра занавесил окно,
Но мартовский голос капели
Звучит в моём сердце давно.
Не зря же любимые очи
Дрожат, словно пламя в печи,
И долгие зимние ночи
От всяческих ласк горячи.
В преддверии вечного мига,
Где жизни мучительный края,
Ещё мы успеем постигнуть
Земной возвышающий рай!
1999
* * *
Глаза не узнают глаз,
руки не узнают рук,
сердце не слышит сердца,
когда влюблённые ссорятся…
Давай помолчим!
1999
* * *
На вишни и яблони в белом цвету
клубами сыплется снег.
Ты знай, если я сегодня уйду,
уже не вернусь вовек.
Встанет метели майской стена
между тобой и мной.
Если судьба у нас не одна,
надо жить за стеной.
Трудно душу родную в руке
нести, как хрупкий сосуд,
не расплескав. Идти налегке —
более лёгкий труд.
Тебе давно со мной тяжело,
так отпусти меня,
чтобы следы мои замело
ещё до исхода дня.
2000
* * *
Так жёлтой кисточкой
наносят акварель
на белый влажный лист,
чтоб стал он золотым
над тёмными полосками стволов
и помнил нынешнюю осень,
пока от старости
не обратится в прах.
Любимая,
но если ты — художник,
то кто же я?
Неужто просто ватман?
Нет, я — хранитель, зритель и наглец,
накинувший критическую тогу,
чтоб алгеброй гармонию поверить.
А кисть твоя —
моё живое сердце!
2000
* * *
Зачем дарить цветы,
чтобы они увяли
и, тронутые запахом души,
отправились в мусоропровод,
в отбросы осыпая лепестки?
Любовь,
лежащая на яблочных огрызках,
на косточках куриных и говяжьих,
на кислой недоеденной капусте,
меня пугает.
Твои цветы осыплются на землю,
на чистую,
промытую дождём!
2000
* * *
Словно зыбкий мотив
из лукавой пьески Верлена,
в круглых волнах залив
и на берег бегущая пена.
А июльский закат
тонкой струйкой стекает сквозь тучи
в донца глаз, что глядят
на меня по-крапивному жгуче.
Чайки волны взрывали
и вновь возносились высоко…
Это где-то в начале
и очень далёко, далёко.
И змеиные прядки волос
на ветру трепетали…
И года в беспорядке
потом без неё пролетали.
2000
* * *
Бог говорит устами человека,
Но лживы человечьи все уста
И потому — так водится от века —
Вся Божья Правда ложью залита.
Сотри с Небесных Слов сироп обманный,
Пей вечный свет в мерцающей ночи!
Но о своём всеведенье желанном
Ты даже перед матерью молчи.
2000
В ХРУЩЁВКЕ
Слова — переплетенье нервов:
опять за стенкою в упор
снежками бьют «козлы» и «стервы»,
буянит бранный разговор.
Слова — переплетенье смыслов:
и в бранной музыке ловлю:
— О, как ты, гад, мне ненавистен,
за что же я тебя люблю?!
2001
ЖЕНЩИНА
Море ночи волн седые гривы
Гонит сквозь черёмуховый чад…
В женщине, расплывшейся заливом,
Хорошо плескаться по ночам!
Плыть, качаясь на валах неспешных,
И нырять с азартом в глубину,
Прикасаясь телом многогрешным
К тёмному таинственному дну,
Чтоб потом в ликующей истоме
Целовать вспухающий живот,
Слушая, как белой птицей в доме
Женщина воркует и поёт!
2001
МИР ВАМ!
Воспоминанья — поминанье
безмолвно отошедших лет,
что мне краснеют, как герани
из окон маминых, вослед.
Когда иссохнувшие листья
летят по лунному лучу,
я, прибираясь в давних мыслях,
затеплю тихую свечу.
Мир вам, мелькнувшие забавы
и драгоценные друзья,
что в жажде золота и славы
давно оставили меня!
Мир вам, родные пепелища,
я сохранил ваш прежний свет;
и вам, почтенные кладбища,
к которым мне дороги нет!
Мир вам, изменницы-кокетки,
что все состарились почти;
и вам, враги, хоть и нередко
меня сбивали вы с пути!
Мир всем отцветшим георгинам
и отсвиставшим соловьям!..
Уж скоро сам я стану глиной
на радость почкам и корням.
Но в час, когда июль заплачет
звездой по лунному лучу,
та, для которой что-то значу,
затеплит тихую свечу.
2001
4
ИЗ ЖИЗНИ «НОВЫХ РУССКИХ»
1. В БЕЛОМ «МЕРСЕДЕСЕ»
В итальянской коже за рулём рубиновым
В белом «мерседесе» вы несётесь в даль,
Пахнете фиалково, пахнете жасминово,
Щёки защищает крем от «Л ʼoреаль».
Телефоном сотовым прободав эклиптику,
Милого находите в динговом раю.
Стоя над баранами и под эвкалиптами,
Шепчет на прощанье он страстно: «Ай лав ю!»
Ах, как в дни январские на густой Тасмании
Вы любили рыжего Боба на песке!
А потом на яхте в дебрях Океании
Вместе предавались мировой тоске.
В Бобе есть гогеново, в муже всё от Ротшильда,
Не понять банкиру дамскую печаль.
Белого мустанга тормознув у рощицы,
Пять минут поплачете — так себя вам жаль.
2. ПОСЛЕ ССОРЫ
Да, вы были немножко манерны,
Нажимали на «бэ» и на «ха»,
Это нервы, поверьте мне, нервы,
Месяц в Ницце и всё — чепуха.
Но и я был, конечно, не в духе,
Джина с тоником выпив лишка,
Говорил об известной марухе,
Что имел в комсомольском ЦК.
Ах, забудем тот вечер, забудем!
Не глядите как с жалом оса!
Ваши персиковидные груди
Мне милей, чем её телеса!
Вы моложе, вы не были в банде,
Так простите же мне, старику,
Что порой я со злостью кабаньей
Опрокидывал в рюмки тоску.
Только вам как законной супруге
Подотчётен мой банковский счёт!
Кончим ссору, встряхнёмся на юге,
В 20.10. в Париж самолёт.
3. В КАФЕ
Отбивная по-польски и голландское пиво,
Полумрак и музыка меня грели в кафе,
Но она посмотрела так влекуще-игриво,
Что я к ней подошёл, хоть и был по шофе.
Я её пригласил на старинное танго,
Я её увлекал под отточенный такт
И она, разомлев от мартини «бианко»,
Меня взглядом просила не бросать её так.
Но, увы, остывала отбивная по-польски,
А супруг её лысый зыркал прямо, как зверь,
И, сжимая в руке филигранные кольца,
Я ей сунул визитку и сказал: «не теперь…»
А она улыбнулась миловидно-игриво
И пошла в гардероб, пригубив «нескафе»…
Отбивная по-польски и голландское пиво,
Полумрак и музыка меня грели в кафе.
4. ПРИЗНАНИЕ
Ах, Соня, не хотите ль «сони»
Я поутру вам подарю
За то, что в розовом блузоне
Вы так похожи на зарю?
О, этот биотелевизор
Ласкает зренье, лечит глаз,
Но буду точен, как провизор,
Ему так далеко до вас!
Садитесь смело в мой «чероки»,
Ведь я еще совсем не пьян,
Я завезу вас по дороге
В такой отрывный ресторан:
Там расписные ложки-плошки,
Жаркое есть из медведя…
Ах, Соня, Соня, ваши ножки
Хочу сегодня гладить я!
5. В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
На город осыпался белый снег.
В автомобиль садился человек
И думал, как в домашней тишине
Подарит брошку новую жене.
Что после выпьют сладкого вина
И просидят на кухне дотемна,
Как не сидели с очень давних пор.
Завёлся ровно дизельный мотор,
Но в тот же миг взгремел горячий взрыв
И, будто бы разрезали нарыв,
Обломки, лоскуты, густая кровь
Легли, как гной, на вьюжистую новь.
Приехала милиция, чтоб факт
Оформить протоколом. Катафалк
Растерзанное тело прочь увёз
Сквозь белый снег и мартовский мороз.
А где-то в день рожденья у окна
Сидела в одиночестве жена.
2003
МУХА
Муха, муха, что летаешь
по квартире день деньской,
всё жужжишь и мне мешаешь
пить воскресный мой покой?
У тебя сияет брюхо,
ты красива, как оса!
Сядь на стенку рядом, муха,
покажи свои глаза.
Я, наверно, в них увижу
бархатистый блеск полей,
а когда придвинусь ближе,
очи суженой моей.
Она бродит вдоль по полю
и в сердцах ромашки рвёт,
что ей шепчут с белой болью:
«К чёрту друг тебя пошлёт…»
Хочешь, чтобы я помчался
к ней за речку, за лесок?..
Но, увы, вчера сломался
мой наследный «москвичок»,
а пешком к её-то дому —
завтра в службу не успеть.
Муха, ты лети к другому…
Разве не к кому лететь?
2003
ШИПОВНИК
У ольдевших подоконников
Бродит хриплая пурга,
Чёрной ягодой шиповника
Метит белые снега,
Что цветками лебедиными
Воскрылялась в майский свет…
Хоть всю жизнь завесь гардинами,
От пурги спасенья нет:
Побелели мои волосы,
Почернела вся душа,
Заплелся в извивы голоса
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.