электронная
200
печатная A5
764
18+
Выстрел по солнцу

Бесплатный фрагмент - Выстрел по солнцу

Часть первая

Объем:
556 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-9111-2
электронная
от 200
печатная A5
от 764

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается

Любови Васильевне Катарской.

Глава 1

Ленский снова видел лицо Вовки Каменева, капельки пота, выступившие в безжалостных лучах июльского полудня, прищуренные глаза, паклю белобрысых волос. Как и четверть века назад, Вовка кривил губы в презрительной ухмылке, показывая щербатые зубы, что-то кричал ему. Что? Ленский уже и не помнил, а сон в этом месте, словно намеренно, удалил звуковую дорожку. Впрочем, какая разница? Наверняка, что-нибудь обидное. Крикнул и исчез в колючих зарослях дикой ежевики, перемежающейся здесь с прибрежным ивняком. Вот в последний раз мелькнула в чаще его выгоревшая футболка, и он окончательно пропал из вида.

Это значит, дальше придется идти одному. Казалось бы, чего проще? Пробежать по еле заметной тропинке, вьющейся в прохладной тени дикой растительности, скользнуть между кустов, мимо проволоки ветвей, усыпанных крупными ягодами, но…

Здесь сон всегда обрывается, чтобы к Ленскому снова вернулись страх и неуверенность, воскресающие в нем забытое, давным-давно угасшее, сознание. Словно далекое, потускневшее от времени воспоминание, оно оживает вдруг вспышкой памяти, и Ленский вновь становится Женькой, пятнадцатилетним мальчуганом, робким и нерешительным, в плену липкого страха, замершем на краю своего Рубикона. Вместе с сознанием возвращаются и звуки, пение птиц, шорохи листвы, далекие голоса мальчишек, вовсю дурачащихся сейчас в речке.

Только пятьдесят метров отделяют его от рая, от возможности ощутить босыми ногами горячий песок пляжа, от реки, ласково плещущейся о желтый, чуть тронутый зеленью ила, берег. Там можно сбросить с себя ненавистную майку, шорты, ворваться в прохладную, усеянную солнечными бликами, воду, нырнуть с головой, всем телом, каждым мускулом ощущая ее ласковую, тугую упругость. Женька представил это блаженство и едва не заскулил от тоски и жалости к себе.

Среди звонких детских криков слышались и взрослые голоса, властные и требовательные. Это их воспитатели — Игорь Львович и Олег Львович, «Львовичи», как называли их все в округе, в глаза и за глаза. Округа — это что-то около двадцати пионерских лагерей, саноториев и домов отдыха, где, полным полно народа, и где Львовичей знали все. Женька услышал о них в самый первый день своего приезда в Студеную Гуту — так поэтически назывались здешние места.

Львовичи были душой всех компаний, участниками всех без исключения, мало-мальски значимых событий, выступали организаторами и вдохновителями самых разнообразных культурно-массовых мероприятий, вечеринок и попросту попоек, зачастую заканчивающихся пьяными потасовками, ухитряясь при этом из всех переделок выходить целыми и невредимыми, без ущерба для здоровья и репутации. В быту они занимали скромные должности инженеров на шефском заводе, что совсем не мешало им во время летних каникул подрабатывать воспитателями в отряде старшего возраста, трансформируя в систему воспитания свой собственный жизненный опыт.

Дисциплина в отряде поддерживалась сугубо армейскими методами, которые Львовичи с успехом адаптировали к условиям детского коллектива. Так, например, субординация по старшинству званий, за неимением таковых, была заменена просто старшинством, приобретаемым силой и наглостью, а также целой системой поощрений за преданность руководству. Такой метод, как показала практика, был наиболее эффективен и давал быстрые, практически немедленные результаты.

Если говорить проще, в отряде правила самая настоящая «дедовщина». Назначенные Львовичами «есаулы» с удовольствием несли на своих плечах заботы по поддержанию порядка во вверенном им отделении, взамен получая льготы и поблажки, в полной мере позволяющие им почувствовать свою избранность. «Есаулы» имели право играть в карты, допоздна засиживаться с девушками, горланить песни под гитару. Им разрешалось уходить на ночную рыбалку, втихаря покуривать и отнимать у младших сладости, доставляемые родителями в выходные дни.

Наладив, таким образом, быт своих подопечных, Львовичи получили широчайшие возможности для самого разнообразного времяпрепровождения. Сейчас, например, они собирались опробовать новые спиннинги, недавно привезенные из города. Это мероприятие решено было провести на новом месте — полоске нетронутого пляжа, отвоеванного недавно у плотной, ощетинившейся колючими зарослями, прибрежной чащи, вдалеке от исхоженных тропок и проторенных дорог.

Экспедиция состоялась неделю назад под предводительством все тех же Львовичей. Женька Ленский и еще несколько таких же, как и он, «казаков» были взяты в качестве дармовой рабсилы, стыдливо именуемой в официальных отчетах «силами отряда». Поводом для вылазки стал поиск нового водоема для купания. Старые лягушатники с мутной, грязной водой, уже не отвечали веяниям времени и эстетическим вкусам Львовичей, которым просто позарез нужно было стать лучшими в очередном конкурсе воспитателей. Руководством лагеря идея была принята на «ура».

Во время экспедиции, проходившей в обстановке строжайшей секретности (чтобы не прознали и не воспользовались ее плодами конкуренты — воспитатели других лагерей и просто отдыхающие), в кустарнике был сделан скрытый проход, который непосвященный не различил бы и с трех метров. Орудуя огромными ножами для резки хлеба и удобными походными топориками, «казаки» чувствовали себя попеременно, то кубинскими повстанцами, то индейцами, в фантазиях своих превращая кухонные ножи в мачете, а туристические топорики — в томагавки. С поставленной задачей отряд справился довольно быстро, еще час ушел на маскировку.

— А теперь — в воду! — скомандовал один из Львовичей.

И мальчишки, потные, измученные, но счастливые, бросились в реку.

Место оказалось — что надо. Лента золотистого пляжа, защищенная от любопытных взглядов стеной зарослей, пологое дно, небыстрое течение… Накупавшись вдоволь, набегавшись и наозорничавшись, ребята повалились прямо на песок, в нетерпении ожидая бутербродов с джемом и лимонада.

— Хорошо бы сюда ночью на лодке прийти, — мечтательно переговаривались между собой Львовичи.

Все было чудесно. Наевшись и напившись, Женька, наконец, устроился в тени прибрежного ивняка, улегшись прямо на золотистый, с легкой патиной серебра, песок. Уткнувшись в сложенные ладони, он закрыл глаза, представляя себе, как лениво, неспешно колышется река, как играют на ее волнах солнечные зайчики. Время плавно, бережно качало пространство, бликами солнца перекатываясь по зеленоватой толще воды, словно вытесняя, выталкивая из нее волны, своенравными беглянками ускользающие вдаль.

Его разбудило неприятное, чужое и холодное, прикосновение. Будто кто-то провел по спине толстой мокрой веревкой, провел и тут же сдернул ее с тела. Женька вскочил. В голове еще сонно поблескивал волнами бесконечный прибой, но он уже чувствовал, что с ним произошло, а может, и до сих пор происходит, что-то нехорошее.

Он осмотрелся, окончательно просыпаясь. Окружившие его мальчишки громко хохотали, держась руками за животы, переламываясь пополам в натужном, безудержном веселье. Понятно, что смеялись над ним, но почему?

Он переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь найти разгадку смеха, но натыкался лишь на рты, раскрытые в неестественном, отвратительном хохоте, мерзкие красные десны, задранные вверх подбородки. Женька заметался между ними в бессознательной, хаотичной тревоге, каждым нервом, каждой клеточкой тела ощущая свою причастность к чему-то гадкому и грязному, предпринятому с целью покуражиться, унизить его. Это продолжалось долго, не одну минуту, и он уже чувствовал, что вот-вот не выдержит, глупо, позорно расплачется, когда один из них, тот самый Вовка Каменев, давясь от смеха и показывая на него пальцем, произнес:

— Мы на тебя ужа выпустили.

Слишком резок был переход между сном и действительностью, между красотой и мерзостью. Женька моментально представил себе извивающееся на своей спине змеиное тело, и его тут же, тяжело и страшно стошнило. Он даже не успел отбежать к какому-нибудь кусту, и его рвало прямо на чистый, невесомо воздушный песок в самом центре пляжа.

— Что у вас тут происходит? — словно издалека, вторгся в этот ужас голос Олега Львовича.

Все притихли, виновато переглядываясь друг с другом.

— Это что? — указывая на безобразные пятна, спросил воспитатель. — Это ты, что ли? — он с недоверием и брезгливостью окинул взглядом Женькину фигуру. — Ты что, охренел?

— Мы ему ужа на спину положили, когда он спал, — несмело проговорил кто-то из столпившихся позади мальчишек.

— Ты у меня ужа этого сожрешь сейчас, придурок! — хорошо поставленным голосом крикнул педагог.

Услышав эти слова, Женька немедленно бросился к кустам. Вытирая рот ладонью, он различал приглушенные голоса:

— Так кто же знал, Олег Львович? Мы же пошутить хотели. Да, никто не узнает…

Женька стоял, отвернувшись лицом к листве, и беззвучно плакал. Сейчас больше всех на свете он ненавидел себя. Ну, почему, почему он такой неженка и размазня?! Он не услышал, как подошел Олег Львович, и вздрогнул, когда на плечо легла его крепкая рука.

— Жень, ну, чего ты скуксился? Ужей не видел никогда? — Львович презрительно хмыкнул. — Плюнь! Ребята пошутили, хотели разбудить тебя. Да ладно! Того, кто это сделал, я накажу, обещаю. Только и ты, давай держись, не раскисай! Мы ж нашим отрядом на первое место идем, так что, не порть нам картину! Договорились? — он по-приятельски ткнул Женьку в бок, не дожидаясь ответа, удовлетворенно промурлыкал: — Вот и ладушки.

Никто не любит нытиков, но по дороге в лагерь мальчишки, напуганные вмешательством воспитателя, не посмели открыто издеваться над Ленским. Они лишь зло перешептывались за его спиной, понимающе перемигивались друг с другом, и смутные, тревожные ожидания терзали Женьку.

На вечерней линейке, перед отбоем, Олег Львович неожиданно велел Вовке Каменеву выйти из строя и перед всем отрядом рассказать о случившемся. Вот оно! Объятый ужасом, чувствуя, как отчаяние захлестывает его, Женька хотел вмешаться, остановить этот кошмар, но замер, словно парализованный. Непоправимое свершалось прямо на глазах!

Сначала неохотно, а затем все более и более воодушевляясь, поддерживаемый смешками и репликами из строя, Вовка рассказывал всем о приключении на пляже. Впрочем, энтузиазм его не мог заменить ораторского искусства, и стоящий рядом Олег Львович то и дело недовольно морщился.

— Ну, что ты мямлишь, Каменев! Повторяй за мной, — не выдержал, наконец, педагог, и Вовка, не в силах сдержать расплывающуюся по лицу идиотскую улыбку, выговаривал за воспитателем заумные, и оттого еще более смешные, слова:

— Но мы не знали об особенностях пищеварения нашего товарища, и поэтому…

Его речь тонула в хохоте. Хохотали все. Те, кого еще совсем недавно Женька считал своими приятелями, девчонки, и среди них, конечно, Ленка Грушкова, ребята из других отрядов, привлеченные шумом. Хохотали, отворачиваясь, даже оба Львовича, старавшиеся, впрочем, соблюдать приличия.

Женька стоял молча, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, весь красный от бешенства и стыда. Только теперь он понял, что все это — гнусная издевка, хорошо продуманная и специально растянутая во времени, чтобы зрители смогли, как следует, насладиться.

— … И вот потому, что Женя Ленский живет в одном корпусе со мной, я, Каменев Владимир, получаю три наряда вне очереди, — задыхаясь, повторял Вовка глумливые слова, заглушаемые взрывами хохота.

Слезы жгли глаза. Стараясь не выдать себя, глядя под ноги, Женька вышел из строя, спотыкаясь, побрел к лесу. За спиной он слышал какие-то крики, кажется, его звали обратно, но он, не оборачиваясь, только дернул плечом. Никто и ничто не заставит его вернуться. Он не будет участником этой мерзкой, вульгарной комедии, организованной двумя взрослыми, которым он доверял и чьим вниманием дорожил.

Отойдя подальше, туда, где заканчивалась сетка-рабица, обозначающая границы лагеря, он сел на ствол поваленной сосны и задумался.

Уже не в первый раз он приходил сюда. Место это он обнаружил случайно, блуждая по лесу в поисках ягод. Здесь, прямо под упавшей сосной, расположился небольшой, аккуратный муравейник, заселенный черными муравьями, и Женя мог пропадать здесь часами, изучая законы, на первый взгляд, хаотичного движения внутри этого маленького государства. Иногда он набирал в спичечный коробок несколько муравьев из рыжей колонии и выпускал их внутрь «своего» муравейника, наблюдая, как мелкие, но более многочисленные черные аборигены расправляются с рыжими пришельцами.

С последними Женя сравнивал самого себя. Такой же большой, неловкий, такой же одинокий. Почему, ну почему, судьба выбрала для него, «рыжего», именно этот, черный муравейник?

Слез больше не было, и он был только рад этому — слезы мешали, не давали сосредоточиться. А подумать было над чем. Сегодняшний день — еще один, продолживший вереницу таких же, никчемных, безрадостных, бестолковых. Так и не смог Женька стать здесь своим, так и не смог найти себе друга. Все, как сговорившись, чурались его, ни с кем не нашлось у него общих интересов, никто не хотел посекретничать с ним. Стоило ему лишь приблизиться к какой-нибудь шумной, веселой компании, разговоры и смех сразу стихали, компания расходилась, и все его попытки удержать, привлечь ребят каким-нибудь увлекательным рассказом, шуткой, анекдотом, терпели неудачу.

Ему не везло, и на большаках продуманных, заранее спланированных акций, и в лазейках спонтанных импровизаций — всегда и всюду его ждал решительный отпор.

Впрочем, это не было для него неожиданностью. Все, то же самое происходило и во дворе, и в школе.

Надо признаться, Женя Ленский очень отличался от сверстников. Он не гонял мяч или шайбу на стадионах, не совершал набеги на близлежащие сады, не покуривал тайком ворованные у отца сигареты. Какая-то особая отметка, печать необычности, несхожести с остальными, лежала на нем синдромом белой вороны, наделяя всеми качествами, присущими его обладателям.

C самого раннего детства Женя был прочно взят под опеку бабушки, всему на свете предпочитающей классическую музыку и литературу, тоже, по большей части, относящуюся к этой категории. В полном соответствии с ее предпочтениями, семилетний Женя занимался в музыкальной школе, посещал частные занятия, а в свободное от школы и музыки время собирал почтовые марки, которые покупал или выменивал вместе с той же бабушкой, считающей своим долгом сопровождать внука везде, где это только возможно.

Музыка, книги и тихие занятия сделали из него смирного, домашнего мальчика, с гораздо большей охотой проводящего время за расстановкой марок в альбомах, чем гоняющим мяч или колесящим на велосипеде.

Первым тревогу забил отец. В минуты невольной праздности выходного, каким-то чудом сохранившего в монохромности будней свой красный цвет, с удивлением рассматривал он вытянувшегося и окрепшего мальчугана, встретившегося ему в коридоре.

— Женька! Сынок! — только и смог произнести он, прижимая к себе сына.

Весь вечер отец провел в раздумьях, и на следующий день вынес свой вердикт.

— Мальчику надо больше бывать на воздухе! — заявил он, обращаясь главным образом к бабушке, воспринявшей это как личное оскорбление.

Тем не менее, с этого момента жизнь Ленского круто изменилась, вместо чтения и занятий с марками он стал регулярно посещать двор и примыкающие улицы, причем бабушка, скрепя сердце, вынуждена была оставаться дома, так что, Женька был полностью предоставлен самому себе.

Нельзя сказать, что наш герой был рад этому, скорее он был испуган своей нечаянной свободой и совершенно не знал, как ей распорядиться. Но отступать было поздно и некуда, слово отца было в семье законом, и вечер за вечером Женька был вынужден предпринимать прогулки на свежем воздухе, больше похожие на партизанские вылазки.

Сразу за дверью его ожидала встреча с незнакомым, таинственным миром, миром, полным опасностей и загадок, повсюду, куда ни глянь, таящим угрозы и ловушки. И неоткуда было ждать помощи, и некому было пожаловаться, помощь была далеко, отрезанная шлагбаумом часовых стрелок, затертая декорациями дворовых пейзажей.

Так уж вышло, что в свои годы Женька совершенно не знал дружбы, марки, книги и музыка начисто лишили его общества сверстников. К тому же, весь их непонятный, сложный, сумбурный мир был для него белым материком, он откровенно побаивался решительности, азарта и темперамента, царивших в нем.

Наверно, все дело было в нем самом, в складе его характера, во многом сформированном под женским влиянием. Впрочем, тогда ему было не до рассуждений, все, чего он хотел — приобрести друга, при этом максимально обезопасив себя от потенциальных угроз, ожидающих его по ту сторону роковой черты.

Подобная постановка вопроса неизбежно разворачивала его поиски в противоположную сторону, и вот там у него всё складывалось совершенно по-другому. Именно у девчонок встретил Женька теплоту и понимание, именно здесь получил возможность блеснуть манерами и эрудицией. В этом розово-голубом, уютном мирке, пронизанном ароматами ванили и мяты, проникнутом кротостью и радушием, все было по его нраву. Мягкое и вежливое обращение, жеманные условности, стыдливые порывы искренности — ничто не напоминало бешеное и непредсказуемое безрассудство мальчишеских забав.

Восхищенный открывшимися перспективами, он наивно полагал, что одиночество уже никогда не вернется к нему, что с таким трудом обретенный мир навсегда спрячет его под надежным куполом дружбы, однако, последующие события показали обратное. Совершенно бескорыстно пользуясь расположением слабого пола, он поневоле обеспокоил забытый и, как ему казалось, безразличный к нему, мужской мир.

Именно с этой стороны его и ожидал удар, причем не гипотетический, а вполне осязаемый, налившийся к утру солидным синяком под левым глазом. Но совсем не это было самым поразительным и неприятным во всей истории! Самым неожиданным оказалось то, что мальчишка, нанесший ему поражение, был ласково принят той, которая и послужила яблоком раздора, и которую Ленский еще недавно считал своим другом.

Так кто же из них действовал по правилам? И что же это за правила?

Отец скептически хмыкнул, рассматривая сына. Идея разведки боем рухнула, дав место другой, не менее радикальной.

— Надо тебе спортом заняться, — задумчиво проговорил он.

— Только не бокс! — поспешила поставить ультиматум бабушка, стремительно теряющая влияние в семье.

Она панически боялась того, что ее внуку свернут нос, мама разделяла эти опасения, и после жарких споров было принято решение отдать ребенка в секцию дзюдо.

Но и эти занятия мало помогли Женьке. Первоначальный энтузиазм быстро сменился апатией, в глазах тренера все чаще и чаще мелькали скука и раздражение. Ленскому явно не хватало жесткости, напора и, самое главное, смелости. Он отчаянно трусил еще до схватки, сама мысль о противоборстве с кем-то вызывала у него панику. Раз за разом, опустив глаза, уходил он с татами. На него не действовало ничего, ни увещевания тренера, ни презрение товарищей, ни сочувственное молчание домашних.

Женька читал в книжках о слабаках и трусах, как и многие, он презирал их. Стало быть, и он — тоже трус? Принять это было нелегко, но он уже стал привыкать к неприятным открытиям.

На поездку в пионерский лагерь юный Женя Ленский возлагал большие надежды — милосердная судьба дает ему еще один шанс, шанс начать освоение мира заново. Она настолько добра, что простила ему предыдущие ошибки, она убережет его и от следующих, и он, наконец-то, найдет, найдет свое место среди сверстников!

Однако, все его попытки сблизиться с ребятами из отряда, заканчивались почти одинаково, он не мог блеснуть ни одним талантом, который ценился в этом мире. С удивлением Женька узнал, что, несмотря на множество прочитанных книг, собеседник из него — неважный, победами над девчонками он тоже похвастаться не мог, и подвигов спортивных в активе его не числилось.

Легче всего было, конечно, поступить как все — соврать, но и этого Женька сделать не мог, чувствуя острое неприятие любой, даже самой безобидной лжи.

Почти все мальчишки покуривали, и можно было влиться в коллектив через эту лазейку, но один только запах дыма вызывал в нем тошноту.

Кроме того, в отряде жестко правили «есаулы» Львовичей, разбившие всех, в зависимости от личной преданности, на приближенных к себе и не очень, и, само собой, в этой иерархии Женьке отводилось одно из самых низших мест. Даже кличку для него специально придумали наиобиднейшую — «крыса», хотя рослый и синеглазый Женька никак не походил на это мерзкое животное.

С такой «родословной» ему трудно было рассчитывать на внимание девчонок, но он все же попытался сблизиться с Леной Грушковой, знакомой ему по музыкальной школе. Но та, сначала ответившая ему искренним интересом, вскоре вполне предсказуемо подчинилась все тем же загадочным правилам, отдав предпочтение Сереге Бегунову, «есаулу» и одному из любимчиков Львовичей.

В глазах Женьки Бегунов был просто грубым, неотесанным ничтожеством, однако, он не мог не признать, что в сравнении с ним, жалкой «крысой» и откровенным неудачником, его соперник выглядел, по меньшей мере, суперменом. Шумный, уверенный в себе, вечно окруженный приятелями, он был настоящим антиподом Женьки. Кроме того, приближенность к сильным мира позволяла ему много такого, о чем Женька и мечтать не мог, и самым главным его преимуществом была возможность покидать корпус по ночам, совершать загадочные и романтические путешествия по окрестностям. Поговаривали, что Бегунов даже ходил на Черное озеро и купался в нем, только, наверняка, это была выдумка самого же Бегунова, стремящегося таким образом поднять в отряде свой авторитет.

Черное озеро — заболоченное лесное озерцо, расположенное в дальней дубовой роще и окруженное всяческими небылицами. Так, одна из них гласила, что человек, искупавшийся в нем в полночь, приобретает неслыханную силу и храбрость. А если он еще и нарвет там лилий, то к этим качествам вдобавок он приобретет и любовь.

Женька бывал на этом Черном озере, их водила туда пионервожатая, которая и поведала ему эту легенду. Уже тогда, скептически осмотрев неказистую лужу, получившую такое высокопарное название из-за черного илистого дна, он посмеялся над глупостью и невежеством людей, придумавших этот бред. И, конечно, как и в других преданиях этого жанра, сюда вплетена полночь, и романтические лилии, и любовь. Впрочем, лилии действительно имелись, но лишь на самой середине, так, что достать их с берега не было никакой возможности. Да и зачем лезть за ними в грязную, зловонную воду?

И все-таки, несмотря на скептицизм, смутная надежда на волшебное превращение из пешки в ферзя вскружила Женьке голову. Постепенно мысль о ночном купании в Черном озере всецело завладела им. Выбрав день, он собрался с духом, подготовил фонарик, спички, несколько кусков хлеба и плавки.

Впрочем, как только стемнело, решимость его как-то сама собой стала съеживаться и съеживалась до тех пор, пока не исчезла бесследно.

Он представил себе ночной лес, чужой, незнакомый, полный тревожных неожиданностей. Фантазия живо нарисовала ему кромешную тьму безлунной ночи, безлюдье, мрачную, угрюмую чащу, где только одинокий, тоненький луч фонарика служит нитью, соединяющей странника с миром людей. Он вспомнил, что и ярким летним днем листва деревьев, окружавших озеро, почти не пропускала солнечного света, так, что вокруг царил полумрак, вспомнил и ужаснулся. А что же тогда там сейчас, ночью? Страшно представить! А вдруг там нечистая сила?!

Женька почувствовал, что сердце так и заходится от страха. Внутренний голос убеждал, что все это — чушь, что нечистой силы не существует, но Женька уже знал в тот момент, что и внутренний голос — его враг. Как он смеет уговаривать Женьку не замечать очевидного только потому, что сам не верит в это? И зачем? Для того, чтобы заманить его в ловушку?

Он не пошел на Черное озеро. Ни в эту ночь, ни в следующую. Можно было бы и вовсе забыть об этой глупой затее, записав ее на счет неудовлетворенного самолюбия, однако, совесть не давала ему покоя, и, рискуя навлечь на себя недовольство «есаулов», Женька еще раз прогулялся туда днем.

Стоя на берегу, он мечтательно представлял изумленные глаза Ленки Грушковой, принимающей букет из лилий, румянец на ее щеках, дрожь в голосе  верные признаки влюбленности, и не на шутку разволновался. Разошедшееся воображение продолжало рисовать ему прочие, не менее соблазнительные картины, и Женька решился  сегодняшней ночью он совершит задуманное!

Но случилась история с ужом, и теперь Женька сидел на упавшей сосне и думал о том, что, и он, и это дерево — жертвы какой-то губительной причуды судьбы. Ведь, рядом росло много других деревьев, сухих, умирающих, но стихия почему-то выбрала своей жертвой именно это, молодое и полное жизни.

А какими принципами руководствовалась судьба, выбирая в аутсайдеры его? Чем лучше Бегунов? Или Каменев? Но у них есть друзья, им весело друг с другом, интересно. И нечего рассуждать о разнице в интеллектах, если бы дело было только в этом, они бы просто слушали его, Ленского, слушали, открыв рот. А сказка о гадком утенке — просто анахронизм, она осталась в прошлом вместе со своим автором, в его достопамятных, поросшим мхом временах…

И вот он сидит, погруженный в свои совсем недетские размышления, и лесная тишина тихо вплетается в мелодию одиночества в его душе. Что ждет его дальше, там, за гранью невидимого меридиана, разделяющего нашу жизнь на «до» и «после»? Подарит ли судьба ему удачу и успех, или суждено ему лежать разбитой сосной на холодной и унылой дороге жизни?

Внезапно Женька снова оказывается на узенькой тропинке, уходящей вглубь прибрежных зарослей.

Здесь в сон вторгается небо, высокое, раскаленное до белизны, миллионы звуков, сплетенные в упоительное тождество тишины, густые, одуряющие запахи лета. Словно некий таинственный ветер вернул его в детство, и снова повеяло сладостью разомлевших цветов, терпким ароматом ежевики, едва уловимой речной свежестью.

Зрение, внезапно ставшее панорамным, дарит ему этот день во всем его июльском великолепии. Грациозные сосны, застывшие зелеными кронами в знойном мареве выси, широкое раздолье луга с редкими инкрустациями красавцев дубов, пару буслов, фарфоровыми статуэтками замерших вдалеке…

Надо нырнуть вслед за Вовкой в заросли, но ноги тяжелеют, не могут оторваться от земли — на каждом шагу Женьку поджидают змеи. Дружки Каменева уже пообещали, что именно так и накажут его — бросят в лицо ужа, и при одной только мысли об этом, непреодолимый ужас охватывает его, и хочется немедленно спрятаться где-нибудь, где-нибудь там, где наверняка не бывает и не может быть никаких змей.

Женька знает, его палачи выполнят свое обещание — таков негласный закон их таинственного мальчишеского мира. И, кроме того, два «есаула», Сашка Михаленко по кличке Гога и Олег Холодов, которого все называли Холод, запугивали его, рассказывая подчеркнуто серьезными голосами, что в таких местах много змей. Вообще, эти места так и называются — змеиные. Так что, еще, повезло, что Каменеву и остальным попался уж. С таким же успехом они могли поймать и гадюку, а уж тогда кому-нибудь из них пришлось бы несладко.

«Да это легко проверить», — доверительно сообщали они ему. — «Гадюки очень любят взбираться на ежевичные кусты и лежать на них, греясь на солнце. В такие минуты их ни за что не отличить от ветки, и они очень не любят, когда их беспокоишь. Вот в прошлом году так один парень и погиб! Шел, бедняга, рыбу ловить, задел куст, а на нем — змея. Она, недолго думая — хвать его за шею, он коньки и откинул, скорой не дождался. Шея распухла, дышать не смог, так и задохнулся у друзей на руках».

Женька слушал, понимая, что все это — вранье, и говорится лишь с одной целью — посмеяться над ним, но фантазия немедленно изобразила перед глазами то, что он услышал. Вот юноша, почему-то очень похожий на него, беззаботно напевающий что-то себе под нос, идет по точно такой же тропинке, какую недавно прорубили они в зарослях. Вот он задевает куст, куст с неестественно толстой, прогнувшейся от тяжести, ветвью. Внезапно куст оживает и ветвь, обнажив два длинных смертельных зуба, бросается на юношу. Один бросок, другой… Парень роняет удочки и медленно, спотыкаясь, как слепой, бредет вперед, туда, где для него сквозь листву еще светит Солнце. Одну руку он прижимает к месту, куда только что вонзались хищные зубы, а вторую выставляет вперед, лицо его искажено маской ужаса и боли.

Каждый шаг дается ему с неимоверными усилиями, он выходит на берег и падает на колени, не в силах оставаться на ногах. Друзья бросаются к нему, они напуганы, они тормошат его, пытаются помочь, но все тщетно, глаза их друга медленно закатываются. Шея его безобразно распухла и посинела, он дышит со свистом, все реже и реже. Затем следует короткая агония, и его бездыханное тело остается лежать на вмиг обезлюдевшем пляже, и только ветер нежно треплет безвольные пряди его волос…

Эта картина преследует Женьку до сих пор, воображение нарисовало ему все это гораздо красочнее, чем рассказывали Гога и Холод, хотя, тогда, в корпусе, он и вида не подал, что даже слушает этих дураков. Впрочем, какая ему от этого польза? Именно из-за своей такой выдающейся фантазии он не может сейчас спуститься на пляж.

Пот струйками стекал по спине. В конце концов, мужчина он или нет?!

Женька сжал зубы и постепенно, шаг за шагом, прошел метров десять вглубь. Солнце почти спряталось за листву, все вокруг стало серым, неярким, холодным. Узенькая тропинка терялась под ногами, и, подняв руки, чтобы сделаться тоньше, весь превратившись в сверхчувствительный сенсор, он стал пробираться дальше. Очень хотелось закрыть глаза, но страх оступиться и задеть какую-нибудь ветку, ставшую пристанищем мерзкого тела, был сильнее. Наконец, его руки коснулись последних ивовых листьев, в лицо брызнул солнечный свет. Победа…

Заметив его, вчерашние приятели что-то кричат, но ветер уносит их слова. А может, сон снова щадит его перед другим, на этот раз по-настоящему смертельным, испытанием?

Женька сбрасывает одежду и не спеша, притворяясь, что ему это не сильно нужно, заходит в воду. Она здесь прозрачная, кристально чистая, со стаями мальков вдоль берега, и темнеющая зеленью дальше, на глубине.

Он заплывает на середину, подальше от всех, ложится на спину. Очень удобно, если устанешь, можно лежать без движения, хоть, час, хоть, два. Но он не устал, просто хочется побыть в одиночестве, а на берегу ему расслабиться, конечно, не дадут.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 764