Бесплатный фрагмент - Выбиться в люди, или Разбиться вдребезги

Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут,

ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их.

Вы не гораздо ли лучше их? Ищите же прежде Царства Божия

и правды Его, и это все приложится вам.

Матфея 6:26,33

За каждым убеждением стоит сила,

которую ты впускаешь в свою жизнь.

Автор

Дисклеймер

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события и диалоги вымышлены либо используются в художественных целях. Любые совпадения с реальными людьми (в том числе умершими), компаниями, организациями и событиями случайны. Мнения и поступки персонажей не выражают взглядов автора. Описания и рассуждения в тексте не являются руководством к действию. Произведение не направлено на пропаганду насилия, экстремизма, дискриминации или иных противоправных действий. Интерпретация и восприятие произведения остаются на усмотрение читателя.

Глава 1. Холодное утро

Холодным зимним утром 1958 года молодая женщина всё же решилась. Она собрала для маленького сынишки всё самое необходимое: одеялко с одной только дырочкой, но зато натуральное, из верблюжьей шерсти; две лёгкие шапочки и одну тёплую — на завязках, чтобы ушки не продуло; три маечки с едва заметными масляными пятнышками; штанишки, кофточки, полотенце, стопку пелёнок и носочки. Все вещи она прогладила с двух сторон и аккуратно уложила в корзину. Туда же положила флягу с молоком, кастрюльку со свежесваренной манной кашей, перевязанную бечёвкой, деревянную ложку, кружку, тарелку и вместо соски две жванки — жёваные кусочки хлеба, завёрнутые в марлю.

Из заначки она взяла последние деньги, присела за стол и написала короткое письмо:

«Дорогая мамочка, сил моих больше нет. Помоги! Отправляю тебе сыночка Владика. Надеюсь, что наш быт скоро наладится, и тогда мы его заберём.

Целую. Твоя дочь, Александра.»

Слеза упала на бумагу, буквы расплылись, но переписывать времени не было.

Женщина быстро положила письмо в корзину, пристегнула к ней ремень, чтобы легче было нести, одела спящего малыша, накинула на себя пальто и, обернув ребёнка широким шарфом, привязала его к себе.

Она посмотрела в зеркало. Её лицо выглядело уставшим, по щекам текли слёзы.

«Господи, на кого я похожа?! В кого превратилась?.. Всё! Хватит! Соберись!» — Александра стала хлопать себя по щекам.

От резких движений ребёнок всхлипнул и открыл глаза.

«Ш-ш-ш… спи, малыш. Спи…» — она покачала его.

Ребёнок снова заснул.

«Ну, присядем на дорожку», — еле слышно сказала она и села на табурет у выхода.

Через несколько секунд решительно поднялась.

«Пора…» — перекинув корзину через плечо, она шагнула за дверь.

На улице бушевала метель. Часть фонарей не работала, ей приходилось идти наощупь, почти в полной темноте. Одной рукой она машинально прижимала сына к груди, другой придерживала корзину с вещами. К её мокрому от слёз лицу прилипали снежинки — они таяли и тут же застывали, превращаясь в колючие льдинки. От порывов ветра эти льдинки до крови царапали её щёки и губы. Но она ничего не чувствовала.

Около трамвайной остановки стало светлее. Она подняла глаза — часы на столбе показывали пять часов пятьдесят четыре минуты.

Через минуту подошёл трамвай.

Сынишка крепко спал у неё на коленях, раскачиваясь от движения транспорта. Это был крепкого телосложения годовалый мальчик с тёмно-карими глазами и густыми тёмными волосами. Она назвала своего сына Владиславом — Владиславом младшим — в честь отца ребёнка, своего мужа, надеясь, что этим заставит мужа любить её сильнее и крепко привяжет его к себе. С характером сына ей повезло. У других мамаш дети кричат, чего-то требуют, а этот — нет: только изредка пискнуть может. Она и не помнила, когда сын плакал последний раз. Воспоминания плыли в её голове…

С будущим мужем Александра познакомилась пять лет назад в сельскохозяйственном техникуме, куда устроилась преподавателем биологии. Владислав учился там на вечернем отделении, был сверхсрочником и жил в казарме.

Спортивный, широкоплечий блондин с голубыми глазами, на три года моложе её, он сразу обратил внимание на новенькую молодую учительницу. Стал за ней ухаживать, говорил, что она умная, интересная, а другие девушки, по сравнению с ней, — простушки, с которыми скучно.

Они начали встречаться, а спустя четыре года поженились. Молодожёнам сразу выделили отдельную комнату в армейском общежитии. Вскоре в семье родился сын.

Первое время всё складывалось благополучно. Казалось — вот оно, счастье: семья, ребёнок, отдельная комната, работа. Но уже через пару месяцев забота о ребёнке стала разрушать их семейную идиллию. Александра почти всё своё время отдавала сыну, времени на себя и мужа не оставалось.

Владислав же чувствовал растерянность. Казалось, что его отодвинули на край жизни. Раздражала собственная беспомощность, непонятная ревность к ребёнку и страх, что быт затянет навсегда. В конце концов он решил обратиться к матери за советом.

— Давай съездим к моей матери — покажем внука, — предложил он жене.

Александра согласилась. Ей и самой не терпелось познакомиться со свекровью.

Свекровь, едва увидев сына, заулыбалась, подбежала к нему и, обняв, расплакалась.

— Не надо, мама, не плачь, — успокаивал её Владислав. — Всё же хорошо.

— Вижу, — покосившись на невестку и внука, бросила женщина. — Сынок, дорогой, ты проходи, садись, а то с дороги устал, небось. Вот картошечка — только с грядки, — суетилась она, вытирая рукавом слёзы.

Владислав послушно сел за стол. Александра продолжала стоять в дверях, держа на руках сына. С недоумением и горечью смотрела она на мужа и свекровь. Не такой встречи она ожидала.

— Саша… садись, — бросив взгляд на мать, наконец сказал Владислав.

— Только тарелку себе принеси. На кухне найдёшь, — злобно добавила свекровь.

За столом свекровь разговаривала только с сыном, не замечая невестки и внука. Александра сдерживалась из последних сил. Сцен она не устраивала и дотерпела до конца поездки. Уже тогда она решила, что больше в этот дом не вернётся.

Позже Александра узнала, что свекровь невзлюбила её с самого начала, считая слишком старой для своего сына, и внука она не признала. Сыну своему так и говорила: «Ты посмотри! У внучка-то глаза не твои и цвет волос не твой… Не похож он на тебя — и всё тут! Не наша порода! Нагуляла девка, эта старуха! Мне она сразу не понравилась, а ты — тюфяк-тюфяком!»

Владислав с матерью не спорил, а наоборот — и сам стал сомневаться в своём отцовстве и сына поэтому недолюбливал. Всю заботу о ребёнке он переложил на Александру.

«Она мать — вот пусть и заботится о своём ребёнке. Не мужское это дело — пелёнки стирать. Главное в жизни — это выбиться в люди: продвинуться по службе, чтобы начальство ценило и деньги водились. Если это будет — значит, всё у меня будет. А жена стерпит и простит, а не простит — найдётся другая», — размышлял он.

Первое время Александра пыталась понять мужа, помочь ему полюбить сына, но со временем опустила руки и незаметно для самой себя стала воспринимать ребёнка как тяжёлый свой крест.

«Ну почему ты не блондин? Почему не похож на своего отца? За что мне такое наказание?!» — злилась она, глядя на сына.

Трамвай дёрнулся. Мысли оборвались. Александра посмотрела в окно: метель поутихла, сквозь серое утро пробивался рассвет. Она снова погрузилась в воспоминания.

Как-то раз пошли они с мужем в кино на фильм Жана Кокто «Орфей». Их сыну было тогда месяцев восемь или девять.

— Эй, Саша, поторапливайся. Время! — кричал с порога Владислав.

— Иду, иду. Вот только сыночка укрою, — отвечала она.

Зал в кинотеатре был переполнен; супруги с предвкушением уселись в пятом ряду. Начался фильм о любви женщины-Смерти к человеку, своему земному избраннику. Роль избранника исполнял Жан Маре.

После сеанса они заглянули в буфет. Вокруг пахло чёрным кофе и мокрыми пальто.

Где-то вдали коротко свистнул поезд — лёгкой дрожью отозвалось стекло витрины.

— Дорогой… почему Смерть отпустила Орфея? Зачем принесла себя в жертву? Она ведь знала, что он не вернётся, — тихо спросила Александра, откусывая булочку и запивая кофе.

Владислав пожал плечами. Он провёл пальцем по влажному ободку гранёного стакана, стёр запотевшее стекло и всмотрелся в темноту за окном — оттуда отражался лишь тусклый отблеск его лица.

Александра тяжело вздохнула и молча допила кофе.

Домой они вернулись поздно. Не успев войти, сразу услышали, как из комнаты доносится приглушённый звук, похожий на стон ветра: «н-н-н-н».

Они оцепенели.

«Что с сыном?!» — через мгновение вскрикнула Александра.

Они вбежали в комнату.

Владислав нащупал выключатель и включил свет.

Их сын стоял в своей кроватке, вцепившись крошечными ручками в деревянные бортики. Он был весь мокрый. Пустая бутылка из-под молока валялась посреди кроватки; простыня, одеяло и подушка тоже были мокрые. Не обращая внимания на вошедших родителей, малыш смотрел перед собой и, раскачиваясь взад-вперёд, тихо произносил:

— Н-н-н-н…

— Сколько нас не было? — резко спросила Александра.

— Часов пять… наверное, — стараясь сохранять спокойствие, ответил Владислав. Его пальцы едва заметно подрагивали.

Сердце у Александры защемило. Она бросилась к сыну, стала мыть и переодевать малыша. Владислав поменял бельё в кроватке.

«Прости нас, сынок. Прости, дорогой», — кормя его, шептала она.

Прошёл примерно час.

— У нас ужин сегодня будет? — поймав её взгляд, тихо спросил Владислав.

— Не видишь, я занята? — грубо ответила Александра. — В холодильнике.

— Понятно, — он раздражённо отправился на кухню разогревать ужин.

Отношения между ними в последнее время были натянутыми. Один быт — и никакой радости. Владислав стал всё позднее возвращаться домой.

Однажды он пришёл под утро, тихо зашёл в комнату. От него тянуло женщиной, женскими духами. Александра не спала.

— Ты где был? — спросила она, едва сдерживая себя и готовясь услышать очередную ложь.

— Соседка Зойка позвала: они с Лёшей поругались, вот он и ушёл. Я ходил его искать, потом долго сидел у них на кухне — разговаривали, — отводя взгляд, ответил Владислав. — Хочешь — иди проверь.

— И что, они помирились?

— Да, — он нервно повёл плечом. — Не веришь — сама спроси. Можешь прямо сейчас идти.

Александра промолчала.

— Давай поесть. Что у нас?

— Жареная картошка. На плите.

— Почему каждый день одно и то же? — взорвавшись от накопившихся обид, не выдержал Владислав.

Александра растерянно смотрела на него.

— Я понимаю: тебе некогда — работа, ребёнок, — продолжал он. — Но можно ведь и мужу, наконец-то, уделить немного времени! Когда я жил один — питался уж точно получше. А сейчас что? В чём смысл твоей семьи — скажи?

— Смысл семьи?.. — Александра запнулась. — Я просто не всё успеваю. Ты же видишь. Надо помогать друг другу, поддерживать. Иногда и чем-то жертвовать ради семьи.

— Жертвовать? Друг другу помогать, говоришь? — усмехнулся Владислав. — И какая от тебя помощь? Ты же накормить толком не можешь, — раздражённо сказал он. — Вот ты чем жертвуешь ради семьи? И не говори мне про сына. Наша семья — это не только ребёнок.

— Я всё своё время трачу на вас… даже в аспирантуру не пошла…

— В аспирантуру не пошла ради семьи? — с нервной ухмылкой перебил её Владислав. — И что нам с этого? Жить станем лучше? Денег прибавится? Думаешь, Владик вырастет — спасибо скажет, что ты жизнь свою загубила? Да и мне такие жертвы ни к чему… Посмотри на себя. И вообще, зачем ты рожала? Надо было вначале на ноги встать. Я говорил тебе — не торопись, но ты так решила. Вот и думай теперь сама… В семье кто главнее, тот и должен получать всё самое лучшее. Кто тянет лямку — тот и ест первым, разве не так? — он вопросительно посмотрел на Александру.

Она молчала.

— А у нас пока получается — наоборот, — сказал он вполголоса. — Не знаю, как дальше мы будем жить, но одно знаю: эту картошку я ем в последний раз.

Подойдя к двери, он оглянулся, будто хотел что-то добавить, но, не найдя слов, махнул рукой и ушёл на кухню.

Александра, еле сдерживая слёзы, подошла к детской кроватке. Глядя на проснувшегося сына, она напряжённо сжимала губы: «Всё моё время уходит на ребёнка — Владислав прав. Себя и мужа я совсем запустила. Если так пойдёт дальше, он уйдёт. А кому я буду нужна — немолодая уже, да ещё и с ребёнком? Надо что-то менять. Срочно… Начну готовить по поваренной книге. Ещё запишусь в парикмахерскую, куплю обновки, начну подводить на глазах стрелки — как сейчас модно. Денег… денег на всё не хватает. Значит, придётся экономить. На сыне тоже. А что — на войне и не так жили. И сын справится. Главное — сохранить семью».

Когда она успокоилась, муж уже крепко спал. Она тихонько разделась и легла рядом. Мысли не давали уснуть:

«… Надо ещё найти время. Куда деть сына? Жаль, что садик не круглосуточный — можно было бы его там оставлять. Может, договориться с нянечкой, чтобы она его к себе забирала? Или женщиной какой-нибудь? Как жаль, что мамы нет рядом».

И тут её как молнией пронзило. Сон тут же пропал. Александра уже не могла лежать — она села на кровать.

«А что, если… отдать его маме. В деревню. На Урал. Точно! Мама одна. Ребёнок скрасит её одиночество. И у меня наконец появится время. На себя. На мужа. Это же выход!» — восторженно думала она.

Александра была готова прыгать от счастья, что решение найдено.

Но тут она вспомнила, как мечтала о ребёнке, как в родильном доме первый раз взяла сына на руки, как чувствовала себя такой счастливой.

«Нет, я так не могу. Он ведь маленький ещё. Мама может не справиться. А если заболеет? Там же врачей поблизости нет… Если не сейчас — потом будет поздно! Муж точно уйдёт. Нет, этого допустить нельзя. Надо ребёнка отдать маме. Да и сыночку лучше у бабушки будет — на свежем воздухе, на деревенских продуктах».

Александра колебалась. Она чувствовала, что лучше бы оставить малыша здесь, дома, но как это сделать без последствий для семейной жизни — она не знала. Придётся всё же выбирать, чем-то жертвовать — или мужем, или сыном.

Она встала с кровати и на цыпочках подошла к кроватке сына.

«Прости меня. Прости. Я всё делала для тебя, мой милый. Больше уже не могу. Папа у тебя хороший, надо ему помочь, сынок. Он ведь всё делает ради семьи, ради нашего счастливого будущего. Папа твой прав — надо что-то менять… Как же тебя довезти до бабушки? Отпуск мне сейчас никто не даст. С кем же тебя отправить? Поспрашиваю на работе, у соседей — может, кто-то и согласится. Слава Богу, что характер у тебя спокойный», — шептала она, глядя на сына.

Всю следующую неделю Александра пыталась найти человека. В результате согласились сторож-пьянчужка и соседка Клавдия — та ещё сплетница. Этих претендентов она сразу отмела и перебирала оставшиеся варианты:

«Муж? Не поедет — на службе. Может, на больничный? Нельзя: меня же придут навещать коллеги и ученики — обман сразу вскроется. Так и до увольнения недалеко. Может, маму вызвать? И куда её разместим? В нашу комнату? К тому же у неё живность в хлеву. Что делать? Неужели ничего не выйдет?!»

И тут её осенило: «А что, если… пойти на железнодорожный вокзал, найти опрятную женщину без вредных привычек и отправить с ней сына? А там, на Урале, бабушка его встретит». Морозная дрожь пробежала вдоль её позвоночника.

Она продолжила напряжённо размышлять: «Дома же он остаётся один — это почти то же самое. Ребёнок у меня спокойный, некапризный. Понимаю: если бы он был беспокойный, крикливый — такого одного точно нельзя отправлять. А мой — самый что ни на есть душка: такой тихий и милый. Что с ним может случиться?.. А даже если и случится — значит, это судьба».

Александра вздрогнула. Она почувствовала холодное и вместе с тем почти физическое облегчение.

«Ведь сын — в тягость, — глядя на сына, вздохнув, подумала она. — Зачем себе врать? Так оно и есть. Он, кроме меня, никому и не нужен. Хотя… маме моей, наверное, тоже нужен внучок. Видит Бог, я делала всё, что в моих силах. Теперь жизнь его вверяю тебе, Господи. Как решишь — так и будет. Никто зла сыночку не желает. Только добра всем хочу… Ничего с ним не случится. Завтра с утра и отправлю».

Вот и её остановка. Воспоминания оборвались.

Ребёнок проснулся и шёл, держась за мамину руку.

— Надо ещё билет тебе купить, — заботливо закрывая лицо сына шарфом, сказала она.

Они направились к привокзальным кассам. Малыш тянул её за руку.

— Куда же ты так? Не тяни. Подожди.

Сугробы по краям тротуара сдавили проход. Александра, прижимая корзину к боку, шагнула на проезжую часть — и в этот миг слева вспыхнул клин фар. Громкий сигнал. Визг тормозов. Она увидела, как прямо на них несётся грузовик. Испугавшись, Александра на мгновение отпустила руку сына. Удар ветра от машины отбросил её назад. Корзина выпала — детские вещи рассыпались вдоль дороги.

— …Может, скорую вызвать? — послышался глухой мужской голос.

Открыв глаза, Александра увидела склонившегося над ней встревоженного мужчину — водителя того самого грузовика. Вокруг собралась толпа людей.

— Не надо… не надо скорую, — тихо ответила она, пытаясь вспомнить, что произошло.

Водитель помог ей встать и отряхнуться от снега. Он внимательно её осмотрел.

— Где мой сын? — спросила она через пару секунд.

Никто ей не ответил.

— Владик! Владик! Ты где? — закричала Александра, оглядываясь по сторонам.

Мысль о смерти сына заставила её вздрогнуть. Она не теряла надежды.

— Где мой сын? Помогите! Сын пропал! — закричала она с новой силой и порывисто стала искать его глазами.

— Женщина, женщина, — одёрнула её за плечо старушка. — Посмотрите. Может, это ваш ребёнок?

— Где? Где? — оглянувшись, прокричала Александра.

Старушка указала рукой на противоположную сторону улицы.

Около проезжей части одиноко стоял малыш. Мимо него проносились машины, а он спокойно разглядывал снежинки на своих варежках.

«Дорогой мой! Сынок!» — Александра бросилась к ребёнку.

Перебежав улицу, она схватила сына на руки и крепко его обняла. Некоторое время она так и стояла посреди улицы.

«Я напрочь забыла, что у меня есть сын!.. Я испугалась только за себя», — с ужасом думала она, ощущая, как холодные мурашки, сбивая дыхание, пронзали её грудь.

«Сколько времени?» — опомнилась она и резко посмотрела на часы. До поезда оставалось сорок минут.

«Успеваем».

Не обращая внимания на толпу зевак, Александра стала быстро складывать в корзину разбросанные вещи. Рядом в сугробе она нашла флягу с молоком, кастрюлю с кашей, письмо.

«Всё на месте. Значит — всё правильно делаем! Скорее, скорее, надо ещё женщину найти подходящую».

Поезд на Урал уже подошёл. Двери были открыты, и пассажиры медленно подходили к своим вагонам.

Александра огляделась.

Рядом с ней стояла молодая пара: полноватая женщина — в стареньком пальто, валенках, тёмно-сером пуховом платке, и мужчина — в тулупе, кирзовых сапогах, с папиросой в зубах.

«Эти?!.. Нет, не подходят. Он курит. Да и выглядят они как-то простовато», — размышляла она.

Чуть дальше, в толпе, она заметила одинокую женщину средних лет, в песцовой шапке. Женщина неторопливо подходила к поезду. В руках она несла небольшой чемодан.

«Вот эта! Опрятная. Едет одна. Она уж точно будет приглядывать за сыном».

Подойдя к женщине, Александра уловила исходящий от неё аромат духов. В голове пронеслась мысль: «Это „Красная Москва“. Лишь бы не отказала».

— Извините, — запинаясь и краснея, начала Александра. — Вы… едете этим поездом? На Урал?

— Да, — уверенно ответила женщина, с интересом посмотрев на Александру.

— Извините, вы не могли бы передать кое-что? Я заплачу… пятьдесят рублей.

— Что вам передать? Давайте, — заметно приободрившись, ответила женщина.

— Вот, — Александра протянула корзину. — Это корзинка с вещами. Там внутри письмо.

— Хорошо, — принимая корзину, сказала женщина.

— И… ребёнок, — смущаясь, добавила Александра, слегка подтолкнув сына вперед.

— Ребёнок?! — женщина с опаской посмотрела на Владика.

— Вы не переживайте. Это мой сын, — быстро заговорила Александра, гладя Владика по голове. — Он очень спокойный. Не плачет. Я здесь всё собрала для него. На первое время хватит. А там, на Урале, моя мама с поезда вас встретит, заберёт своего внука.

— Спокойный, говорите… — недоверчиво сказала женщина. — А чем его кормить? Что вы там собрали? И как я его повезу? Билет на него есть?

— На такого маленького отдельное место не предусмотрено — мне только что в кассе пояснили. Остаётся договориться с вами и тогда можно оформить у проводницы. Не переживайте, всё в порядке, все документы в порядке, — Александра расстегнула пальто и достала припрятанные под одеждой документы. — Вот мой паспорт, вот свидетельство о рождении моего сына… Кормить его очень просто: молоком и кашей. Всё здесь, в корзине. Вот — две жванки и одежда для ребёнка, — она стала вынимать и показывать содержимое корзины.

— Ну… ладно. Давайте, — внимательно рассмотрев документы и вещи, согласилась женщина.

— Спасибо. Вы меня очень выручили, — Александра передала женщине пятьдесят рублей.

Оформление у проводницы заняло минут десять.

Посадив сына на нижнюю полку, Александра сняла с него шапку, варежки, тулупчик и аккуратно повесила рядом на крючок. Затем, указывая на новую знакомую, сказала:

— Милый, вот тётя. Ты поедешь с этой тётей к бабушке, понял? Мой дорогой, ничего не бойся и веди себя хорошо. Ты у меня сильный. Я знаю — ты справишься.

Она села напротив сына и внимательно посмотрела на него. Материнское сердце сжалось.

— Давай я тебе молочка налью.

Сдерживая слёзы, она достала из корзины флягу, налила в кружку немного молока и дала её сыну. Послышался гудок поезда.

— Поезд вот-вот пойдёт. Вы идите, идите. Мы разберёмся, — поторапливала новая знакомая.

— … Я пошла. Хорошей вам дороги.

Александра обняла и поцеловала сына и, оставив его сидеть рядом с новой знакомой, быстро вышла из вагона.

Мальчик спокойно смотрел на удаляющуюся из вагона мать.

Поезд тронулся. Александра смотрела вслед, пока он не исчез из вида.

«Вот и всё. Женщина порядочная. Довезёт».

Она зашла на почту — отправила своей матери срочную телеграмму о приезде внука.

Появилось ощущение лёгкости, с плеч словно спала тяжёлая ноша.

«Наконец-то я могу заняться собой, могу уделять время мужу. И сын — в надёжных руках», — думала она, возвращаясь домой.

Глава 2. Бабушка

Настасья Никифоровна, мать Александры, жила одна в небольшой уральской деревне. Это была худощавая женщина среднего роста, пятидесяти семи лет, с густыми, чёрными, как смоль, с лёгкой проседью волосами, которые она убирала в пучок. У неё были выразительные глаза и спокойный нрав. Она гордилась своей единственной дочерью, которая получила высшее образование, вышла замуж, родила сына. При каждом удобном случае женщина рассказывала о дочери соседям.

Рано утром Настасью Никифоровну разбудил стук в окно, затем послышался стук в дверь. Накинув халат, она вышла в сени, открыла дверь. На пороге стоял почтальон.

— Ну, Никифоровна, весточку тебе принёс. Завтра внук к тебе приезжает, — сказал он.

— Как внук? — растерялась женщина. — Малыш?! Завтра?

— Точно так. В одиннадцать часов, — ответил почтальон и передал ей телеграмму.

Взяв телеграмму в руки, Настасья Никифоровна медленно прочитала:

«Встречай внука четверг 11.00. Поезд 3 вагон Привезет женщина Целую Александра».

Своего внука Настасья Никифоровна ни разу не видела, только знала, что родился он в феврале прошлого года. Впрочем, зятя она тоже не видела. Молодые всё хотели приехать, но поездка каждый раз откладывалась.

«Что случилось? Почему так внезапно? Что за женщина привезет моего внука?..» — задавалась вопросами Настасья Никифоровна.

«Надо помочь! Я помогу, помогу».

На следующий день с первой повозкой женщина отправилась на вокзал.

«Ну вот и поезд с моим внуком идет», — увидев приближающийся поезд, обрадовалась Настасья Никифоровна и ещё раз внимательно перечитала телеграмму.

Поезд остановился. Двери вагонов открылись и из них стали выходить пассажиры.

Настасья Никифоровна подошла к третьему вагону. Она пристально разглядывала пассажиров, ища среди них своего внука.

Вскоре из вагона вышла женщина с годовалым мальчиком на руках, следом две девочки лет пяти. Им помогал молодой мужчина. Затем мужчина вернулся в вагон.

«Наверно, это мой внучок».

Настасья Никифоровна подошла к женщине.

— Здравствуйте. Это ваш ребёночек? — глядя на мальчика, ласково спросила она.

— Да, мой, — испуганно ответила женщина.

— Вам чего мамаша? — через мгновенье за спиной раздался мужской голос.

Настасья Никифоровна обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина с увесистым чемоданом в руках. Он грозно на неё смотрел.

— Нет, нет, ничего. Я ошиблась. Извините.

Молодая семья смотрела на неё с недоумением и опаской.

«Где же мой внучок?» — переживала Настасья Никифоровна.

Пассажиры продолжали выходить из вагона, а подходящего ребёнка среди них всё не было.

Настасья Никифоровна подошла к проводнице:

— Помогите мне, пожалуйста. Я ищу женщину с годовалым мальчиком. Они ехали в вашем вагоне.

— В моем вагоне несколько таких было. Вот, мамочка стоит, — проводница указала на уже знакомую женщину.

— Нет. Не эта, — покачала головой Настасья Никифоровна.

— … А вот и ещё одна, — посмотрев по сторонам, добавила проводница.

Чуть подальше стояла немолодая женщина с ребёнком на руках. Лицо ребёнка было перетянуто шерстяным шарфом, намотанным поверх шапочки. Женщина оглядывалась по сторонам.

«Ой, ой! Как же я пропустила!» — Настасья Никифоровна бросилась к этой женщине.

— Здравствуйте! У вас ребёночек… — начала она.

— Да. Вам его надо передать? — резко перебила её женщина.

— Передать?!.. Да, да, мне передать. Это мой внук, — протягивая руки, радостно ответила Настасья Никифоровна.

— На, вот, берите. Он немного простыл в дороге, — суетливо сказала женщина, отдавая ребёнка и пряча глаза. — Вот ещё, — она подвинула корзину к ногам Настасьи Никифоровны. — Вам просили передать. Там внутри письмо.

После этого женщина взяла увесистый мешок, лежащий рядом, закинула его себе на плечи и быстрым шагом направилась к выходу.

— Спасибо вам! Спасибо большое! — только и успела крикнуть ей вслед Настасья Никифоровна.

«Ну, Слава Богу!» — вздохнув, она приоткрыла лицо внука.

Владик лежал неподвижно с закрытыми глазами, лицо его было грязное от молока, с засохшими корочками на щеках.

«Господи, он хоть живой?» — Настасья Никифоровна прислонила ухо к его ноздрям. Она почувствовала тёплое, скрипучее дыхание.

«Живой! Слава Богу! Скорей домой!»

Дорога до дома заняла три часа. Сначала они ехали на грузовике, затем на телеге уже до дома. Внук спал у неё на руках, издавая еле слышные хрипы.

В пути Настасья Никифоровна прочитала письмо от дочери.

«Ой, доченька, доченька… Что у вас в семье случилось? — раскачиваясь от напряжения, думала она. — Почему сыночка с чужой женщиной отправили? Сказали бы мне — я бы всё бросила, приехала, забрала мою кровиночку… Мой родненький… Видимо, дочери совсем плохо. Если ей плохо, то и мне плохо. Господи, помоги! Всё отдам ради жизни и спокойствия дочери и моего внука. Обещаю тебе, Господи: сделаю всё, что в моих силах, для кровиночки моей. Прошу тебя — пусть с внучком будет всё хорошо. Дай ему силы. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — она перекрестила себя и внука. — Какой же ты красивый, мой бедненький. Носик, губки — всё моё, всё наше, — с умилением смотрела она на него. — Что человеку ещё нужно для счастья? Близкие рядом — в этом уже и есть счастье. Близким надо помогать — а как же иначе? От этого на душе теплее и в душе — порядок… Доченька, дай Бог, чтобы ваш быт наладился. Дай Бог благополучия вашей семье — душевного, прежде всего, а остальное приложится. А мне и не надо ничего, Господи. Мне и так хорошо. Главное — чтобы близкие были живы-здоровы… Господи Боже, спаси и сохрани моё дитятко. Прости, Господи. Спаси и сохрани», — молилась она всю оставшуюся дорогу.

Дома Настасья Никифоровна раздела внука. Его одежда была грязной и жёсткой от высохших испражнений. Худенький, грязный мальчик предстал перед её взором. От него дурно пахло. Настасья Никифоровна всю его грязную одежду сразу бросила в печку. Тщательно помыв внука, завернула его в чистые простыни, положила на кровать и принялась отпаивать тёплым молоком и водой. Весь день она пыталась привести внука в сознание, но ребёнок так и не открыл глаза.

Настасья Никифоровна обратилась за помощью к соседке — попросила её привести врача из соседней деревни.

Соседка вернулась поздно вечером.

— Настя, беда! Врач один на три деревни, фельдшер слёг с температурой. Сегодня-завтра никак не сможет. Приедет на третий день, раньше не обещает, — сообщила она.

— Ой, Господи, что делать-то? Что делать? — закрыв лицо руками, мучительно твердила Настасья Никифоровна.

— …А может, к Матроне? — через пару минут робко предложила соседка.

Настасья Никифоровна тут же перестала причитать, убрала руки от лица и решительно сказала:

— Да! Остаётся только к Матроне. Только к Матроне.

Матрона была местной знахаркой-колдуньей. Сколько ей лет — никто не знал. Выглядела она дряхлой старухой, но глаза у неё были чистые, живые, пронзительные. Жители близлежащих деревень часто обращались к ней со своими проблемами: у кого скот гибнет, у кого здоровье шалит, кто с несчастной любовью приходит. Роды она тоже принимала. Она брала всех, а кому помочь не могла — сразу говорила: «Не возьмусь».

«Хоть бы Матрона не отказала!» — переживала Настасья Никифоровна. Она открыла шкатулку, взяла своё единственное кольцо — память о муже — и направилась в путь.

Через пару часов с внуком на руках она стояла на пороге избы Матроны. Несмотря на глубокую ночь, входная дверь была не заперта. Настасья Никифоровна вошла в сени.

Прямо перед собой она увидела пожилую женщину с тощей, больной козой. Правее, сбоку, сидела девушка, читавшая Псалтырь. Далее — пожилой мужчина в капюшоне, с одним глазом. Он очень пристально смотрел своим выпуклым глазом на Настасью Никифоровну. Ей стало жутковато.

Посередине сеней стояла большая корзина, наполненная всякой всячиной вперемешку: продуктами, деньгами, украшениями, одеждой. Настасья Никифоровна аккуратно положила своё колечко в эту корзину, села на скамейку, в самом дальнем углу сеней и стала ждать.

Знахарка никогда не спрашивала людей, которые к ней приходили, о болезнях и проблемах — она сама определяла причину обращения. Ей достаточно было взглянуть на человека — и всё становилось ясно. С Матроной не было принято долго разговаривать — надо было только отвечать на её вопросы.

Прошло около часа. Открылась внутренняя дверь избы, в сени вышла Матрона.

— Принёс? — обратилась она к одноглазому мужчине в капюшоне.

— Да, сегодня только двух поймал, — мужчина показал холщовый мешок с чем-то движущимся внутри.

— Давай. Вот тебе, — она передала ему пару монет. Затем взяла мешок и пошла к себе. Мужчина поблагодарил знахарку и ушёл.

Минут через десять Матрона вновь появилась и подошла к женщине с козой.

— Вот, Зорьке твоей отвар приготовила. По десять капель давай — один раз, на заходе солнца. Недели через две полегчает ей. Молоко каждый день выдаивай, но не пей — и смотри, чтоб ребятишки не брали. Выливай, но только не в огород — в лес уноси и там, под ёлкой, выливай. Как закончится отвар — должна поправиться, и молоко её можно будет пить, — сказала Матрона.

— Хорошо. Спасибо, Матронушка, — с благодарностью ответила женщина, поклонилась ей и ушла.

Затем колдунья повернулась в сторону Настасьи Никифоровны и пронзительно посмотрела ей прямо в глаза. Настасье Никифоровне было неуютно, но взгляд свой она не отвела.

— Как тебя там… Настя?

— Да, Настя, — вставая, покорно ответила Настасья Никифоровна.

— Неси внука твоего. Спасать его будем, — скомандовала Матрона и пошла в свою комнату, оставив дверь открытой.

Настасья Никифоровна с внуком на руках вошла в комнату Матроны и закрыла за собой дверь.

Это была полутёмная, небольшая комната с круглым столом посередине. На стенах висели травы и чучела животных. На полках вдоль стен и на полу стояли банки с растворами разной ёмкости. Настасья Никифоровна заметила огромную стеклянную банку, стоявшую на полу, наполненную прозрачной жидкостью, в которой извивалась большая змея. Она содрогнулась, но испуг свой изо всех сил старалась не показывать.

— Ложи его на стол и раздевай. Всего раздевай, слышишь? До гола, — повелительно сказала Матрона.

Настасья Никифоровна послушно положила внука на стол и стала спешно разворачивать одеяло и пелёнки. Мальчик не шевелился.

— Иди. Сядь, — сказала Матрона, рукой показав на скамейку у стены. Настасья Никифоровна выполнила её указание.

Сама Матрона взяла с полки красную свечу, зажгла её и подошла к мальчику. Ребёнок лежал на столе неподвижно, с закрытыми глазами и, казалось, даже не дышал. Она медленно провела рукой над его телом, задерживаясь у головы, груди, живота.

— Дело плохо. Обещать ничего не могу, — тихо сказала она.

— Матрона, милая, сделай, что сможешь! Дом продам! — вскочив со скамейки, взмолилась Настасья Никифоровна.

— Этого не потребуется. Сейчас твоя задача — молчать! Что бы ни происходило, слышишь? Сидеть и молчать! — громким голосом прервала её Матрона.

Настасья Никифоровна, обхватив свою голову руками, села на скамейку.

Матрона подошла к полке, взяла одну из своих банок, поставила её на стол. Это была небольшая, пол-литровая банка с содержимым насыщенного тёмно-фиолетового цвета. Налив раствор в кружку, она залпом его выпила. Затем она села рядом с мальчиком и, закрыв глаза, начала монотонно что-то говорить на непонятном языке. Минут через пять её интонация изменилась — она будто стала разговаривать с кем-то: задавала вопросы, отвечала, уточняла… После — открыла глаза. Они стали ярко-красного цвета.

Колдунья вскочила, расправила плечи и твёрдой мужской походкой вышла из комнаты.

Настасья Никифоровна вздрогнула от увиденного, но тут же взяла себя в руки. Она старалась дышать беззвучно. Ей становилось страшно, но желание, во что бы то ни стало, спасти внука, было сильнее.

— Господи, спаси и сохрани, — шептала она.

Через пару минут Матрона вернулась. В руках у неё был огромный белый петух. Таких Настасья Никифоровна ещё не видела. Петух смирно сидел в руках Матроны. Колдунья налила тот же тёмно-фиолетовый раствор в кружку, из которой пила сама, и поднесла кружку к клюву петуха. Петух послушно стал пить эту темную жидкость. Затем он спрыгнул из её рук на стол и покорно сел рядом с мальчиком.

Тем временем Матрона медленно подошла к стене и взяла висевший на ней топор. Приблизившись к петуху, она крепко взяла его за обе ноги и перевернула вниз головой. Петух, на удивление, был спокоен и не сопротивлялся. Колдунья положила голову петуха на деревянную ступку, стоявшую у стола, придавила коленом и… резко отрубила ему голову. Окровавленная голова петуха покатилась к ногам Настасьи Никифоровны, забрызгивая кровью всё вокруг. Тело петуха начало биться в конвульсиях, судорожно махая крыльями. Матрона продолжала крепко держать петуха за ноги.

В глазах Настасьи Никифоровны был ужас. Она не переставала креститься и губами читать молитвы.

Через пару минут тело петуха перестало биться. Матрона разжала руки, спокойно из-под стола взяла пустой таз, поставила его рядом с мальчиком и крепко зацепила тело петуха за верёвку, свисающую с потолка. Тело обезглавленной птицы повисло над столом, кровь полилась в таз ручейком. Колдунья начала смачивать свои руки этой кровью и мазать тело мальчика, а также свое лицо. Она что-то шептала. Затем её голос стал вопиюще громким, потом опять стих до еле слышного шёпота — и снова раздался с новой силой. Было ощущение, что она опять разговаривает с кем-то…

Несмотря на то, что все двери и окна были плотно закрыты, в комнате стало ветрено. Висевшие на стенах травы и чучела животных порывами ветра срывались и кружились по комнате. Банки опрокидывались, некоторые разбивались — из них выливалось содержимое, выползали полуживые жуки, мыши, змеи, черви. Было жутко. Комнату заполнил туман.

Настасья Никифоровна продолжала читать молитвы, но не выдержала и, потеряв сознание, упала на пол.

Когда она пришла в себя, ветер утих, головы петуха рядом не было, сама она сидела на скамейке, справа стояла кружка с жидкостью синего цвета, от которой исходил едкий запах.

— Очнулась? Хорошо, — услышала она голос Матроны. — Постарайся выпить всё. До дна. И не бойся. Это для сил… Силы тебе ещё пригодятся.

Настасья Никифоровна послушно выпила содержимое кружки.

Матрона продолжила ритуал. Она окуривала мальчика травами. Где-то через полчаса ребёнок приоткрыл затуманенные глаза и начал шевелить губами, издавая еле слышные стоны. Настасья Никифоровна, увидев, что внук пришёл в себя, испытала одновременно восторг, радость и страх. Она лихорадочно стала креститься и упала на колени.

Матрона, не обращая на неё внимания, продолжала ритуал. Она набрала из таза в стакан петушиной крови, и приподняв голову ребёнка, спокойно сказала:

— Пей.

Мальчик полностью открыл глаза и послушно выпил весь стакан, после чего снова их закрыл и, казалось, уснул.

Колдунья вытерла его тело чистой белой простынёй, затем этой же простыней его укрыла. После чего она сделала пару шагов в сторону, остановилась, стала раскачиваться и замерла на месте. Так, не шевелясь, она простояла минуту или две. Затем вздрогнула, сгорбилась и, старческим шагом, еле передвигая ноги, подошла к Настасье Никифоровне, села рядом с ней на скамейку. Её глаза снова стали обычными. Пару минут она молчала, потом медленно проговорила:

— Внучок твой родился сегодня. Молись за душу его. Не знаю — на радость или на горе… Не переживай, поправится твой внучок. Только запомни: ровно двадцать один день, начиная с завтрашнего, будешь поить его свежей петушиной кровью. Каждое утро ты должна забивать нового петуха. Поняла?

— Поняла, Матрона! Всё сделаю, как скажешь… А что значит — родился сегодня?

— Он мёртвый был, когда ты его принесла… Он ушёл уже. Не могу сказать, не знаю. Я лишь связующее звено, передатчик… Так захотели. Не знаю, что за душа. Молись за душу его, Настя.

Следующий месяц Настасья Никифоровна жила по строгому распорядку. Рано утром она шла на колхозный рынок, брала там петуха, возвращалась домой, отрубала ему голову, сливала кровь в таз — так, как делала Матрона, — и в течение дня поила этой кровью своего внука.

К вечеру третьего дня мальчик начал кашлять и отхаркивать сгустки гноя и крови. А спустя две недели кашель и вовсе прекратился, ребёнок порозовел и быстро пошёл на поправку.

За это время она продала почти всю мебель в доме и часть скота.

«Ничего, наживём ещё», — с улыбкой думала она.

Она знала, что выручила, помогла, поддержала. Это придавало её жизни смысл, согревало душу и наполняло силами.

— Вот и последний… спаситель наш, — приговаривала Настасья Никифоровна, отрубая голову двадцать первому петуху.

После лечения мальчик окончательно поправился, начал улыбаться и радовать бабушку.

Всё это время она молилась за своего внука.

Через полгода приехала Александра — отдохнувшая, похорошевшая. Они обнялись.

— Мамочка, дорогая, как я рада тебя видеть! Но я всего на один день… Еле вырвалась. Утренним поездом поеду обратно, — сразу предупредила Александра.

— А где сын? — оглядываясь, спросила она. В комнате стояли только маленький стол и стул, у стены — старенькая кровать.

— А где мебель? — после паузы добавила Александра.

— С сыном твоим всё хорошо… Спит, родненький… А мебель… мебель-то пришлось продать, доченька, — голос её дрогнул.

Настасья Никифоровна не выдержала и расплакалась.

— Господи, сколько всего ему пришлось пережить!

— Что случилось? Мам, расскажи! — с ужасом в голосе воскликнула Александра. — Нет… дай сначала на сына посмотрю.

Настасья Никифоровна проводила дочь в маленькую комнату, где в детской кроватке спал Владик.

— Как вырос… — Александра долго смотрела на сына. — Спасибо тебе, мамочка… — шептала она.

Затем она взяла мать под руку, и они вернулись в комнату.

Настасья Никифоровна принесла горячий суп и свежий хлеб.

— Ты поешь с дороги-то, а я рассказывать буду, — сказала она, вытирая слёзы.

Сев на кровать, она в подробностях рассказала дочери, как спасала внука.

— Господи, и передать не могу. Не по-людски это. Матрона так и сказала: «Внучок твой родился сегодня. Молись за душу его». Ой, Сашенька, нагрешили мы… Теперь-то всю жизнь грех этот отмаливать, — качая головой, причитала Настасья Никифоровна.

Александра молча слушала, потом, вытерев накатившиеся слёзы, строго сказала:

— Всё обошлось. И это главное. Такая судьба у моего сына. А у кого сейчас лёгкая судьба?

— Не знаю. Но такой грех просто так не смыть. Молиться тебе надо, в церковь сходить — исповедаться. Ой, доченька, как тяжело-то… — продолжала причитать Настасья Никифоровна.

— Думаешь, сходил в церковь — и всё, хорошим человеком стал? Нет, мам, я в это не верю. Сын жив и здоров — спасибо тебе, выходила. Если бы с ним что-то случилось, я бы себе не простила. А раз всё обошлось — значит, судьбе так угодно, значит, мы на правильном пути. Радоваться надо, а не плакать, что Владик жив и здоров, — Александра старалась говорить уверенно, но голос предательски дрожал.

— Но в церковь ты всё же сходи.

— Хорошо, схожу, — посмотрев матери в глаза, она крепко её обняла.

На следующее утро Александра уехала.

Первые недели после возвращения домой её мучили навязчивые мысли о сыне, но она старалась их отгонять.

«У него всё хорошо. Мама о нём заботится. А эти мысли только мешают жить и тянут куда-то в страдание. А мне это зачем? Мне надо быть сильной, иначе мы никогда не сдвинемся с места и ничего в жизни не добьёмся. Да и сыну нужна состоявшаяся мать, а не какая-то там неудачница», — думала она.

Постепенно у неё пропало желание видеться с сыном и интересоваться его жизнью. В церковь она так и не сходила — всё не было времени.

У Владислава-старшего где-то внутри тоже тлел огонёк сострадания к сыну, к его нелёгкой судьбе. Иногда он думал о нём и говорил:

— Вот встанем на ноги — сразу сына от тёщи заберём. Будет с нами жить.

Прошёл год, два, три…

Родители к Владику не приезжали — не было времени.

Мальчик рос смышлёным, крепким и здоровым, помогал бабушке по хозяйству, дружил с деревенскими мальчишками. Но больше всего он любил оставаться один и думать о своём.

Глава 3. Разоблачение

Семейная жизнь супругов наладилась — ссоры прекратились. По выходным они ходили в кино, в местный театр, гуляли на природе, встречались с приятелями. Вели активный во всех отношениях образ жизни. Основное же время они посвящали работе и стремились стать, как все нормальные люди: получить хорошее место с приличным окладом, из общежития переехать в отдельную квартиру со всеми удобствами, купить машину и каждый год ездить в отпуск на море. Ради своего счастливого будущего они и старались изо всех сил.

— А цель-то у нас одна — поскорей выбиться в люди, — говорил Владислав-старший.

В родительской семье Владислав был самым младшим, тринадцатым ребёнком. Насмотревшись в детстве на то, как, его старшие братья и сёстры спивались и опускались, он не хотел повторить их путь. В раннем детстве он дал себе зарок никогда не употреблять спиртное и не курить — и строго его соблюдал. Про отца Владислав никогда не вспоминал, а вот мать любил сильно. Закончив восемь классов, сразу пошёл работать в колхоз — помогать матери. Затем его призвали в армию. Служба в армии ему нравилась, и он остался служить сверхсрочно — мечтал сделать карьеру военного, дослужиться до полковника, а лучше — до генерала. Его же мать хотела, чтобы младшенький стал агрономом — уважаемым человеком в деревне. Вот Владислав и пошёл в сельскохозяйственный техникум, чтобы угодить матери, хотя уже в самом начале обучения понял, что сельское хозяйство — не для него, но бросать учёбу не стал, чтобы не расстраивать мать.

Сразу по окончании техникума он поступил в институт — на заочное отделение. Каждый вечер, возвращаясь с армейской службы в казарму, Владислав выполнял домашние задания. Он садился на свою кровать, раскладывал вокруг себя книги и тетради и занимался. Ложился далеко за полночь, когда все ребята в комнате уже спали. Чтобы не мешать соседям, он пользовался фонариком.

Но однажды фонарика на своём обычном месте не оказалось. Поиски ни к чему не привели. Он купил новый. Однако и тот вскоре пропал. Потом он купил ещё один — и с ним произошло то же самое. Разговоры с ребятами из казармы ни к чему не привели. Всё это время Владислав не отправлял в институт домашние задания. Вскоре с учёбой начались проблемы. Взвесив все «за» и «против», устав от постоянных недосыпов и нехватки времени, он не выдержал и, не проучившись и года, бросил институт. Впоследствии жалел об этом — без высшего образования он не смог сделать карьеру военного.

Весь свой доход, независимо от объёма, Владислав всегда делил на две равные части: одну часть отсылал матери, вторую оставлял себе на жизнь. Он так поступал всегда — с первой своей получки и вплоть до кончины матери, как бы ни было трудно ему самому, а впоследствии — и его собственной семье.

Была у него и слабость: он не мог себе отказать в том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как правило, воровал он на работе, у тех, у кого бывал в гостях, и у соседей. И всё же Владислав строго соблюдал принцип: брать только те вещи, которые, по его мнению, были людям не нужны или были излишни. Украденные вещи он сначала отвозил матери. А потом их приносил уже к себе домой. Можно сказать, это стало его увлечением, которое доставляло такое приятное чувство защищённости.

Со временем Владислава перевели служить на Север — на Кольский полуостров, в Мурманскую область. Александра поехала с мужем, устроилась на работу в школу учителем. Семье предоставили служебную двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Новое жильё и северные надбавки вывели жизнь супругов на новый уровень. Несмотря на тяжёлый климат, их мечты начали сбываться. Теперь денег в семье было предостаточно. В свободное от работы время они погружались в северную «экзотику»: катались на собачьих и оленьих упряжках, поднимались в сопки смотреть северное сияние, знакомились с бытом коренного народа — саамов, выходили на подлёдную рыбалку, ели икру ложками, повесили у себя в квартире модные оленьи рога и, наконец, впервые в жизни съездили отдохнуть на Чёрное море.

Когда эйфория от успехов немного спала, Александра как-то за ужином спросила:

— Может, сына от бабушки заберём? У него ведь теперь и комната своя есть.

После чего она поставила перед мужем большую тарелку с семгой, приготовленной по новому рецепту. От тарелки поднимался тонкий пар — пахло морем и свежим укропом.

— Согласен, — ответил Владислав, разглядывая аппетитно разложенные ломтики рыбы. — Ты матери своей напиши. Мы тогда в конце лета его и заберём.

— В конце лета? А, может, сейчас заберём? Пусть обживается, — предложила Александра.

Владислав потянулся за хлебом.

— Сейчас мы не готовы. Надо подготовиться к его приезду: договориться со школой, купить кровать, стол, что там ещё, — сказал он и тут же добавил: — Рыба идеальная.

Настасья Никифоровна, получив письмо от дочери, не спала всю ночь. Она так привыкла к внуку, столько они вместе пережили… А теперь — внезапно — его забирают! Как бы ни было тяжело на душе, она всё же решила не откладывать и сообщить новость Владику.

Рано утром бабушка тихонько зашла в его комнату. Он уже проснулся и молча лежал в кровати. Заметив её, он улыбнулся и подвинулся, освобождая место, чтобы она могла сесть.

Настасья Никифоровна присела на край кровати и, нежно поглаживая внука, начала разговор:

— Внучок, ты мой огонёк. Тяжело мне тебя отпускать, но такова твоя судьбинушка. Я верю, что Господь с тобой и поможет тебе, мой ангелок.

— Бабуля, ты это чего? — удивлённо посмотрел на неё Владик.

— Вот и настал этот день, — продолжала она шёпотом, растягивая слова, — в конце августа… за тобой… приедут… родители.

Владик резко привстал и с удивлением, широко открыв глаза, уставился на неё.

— Что?.. За мной?.. Родители?.. Когда?! — он почти кричал.

— В конце августа… — медленно повторила Настасья Никифоровна. — Родители приедут за тобой. Им дали двухкомнатную квартиру… У тебя будет своя комната… — добавила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Что? Заберут?.. Меня?.. Родители меня заберут?! — Владик вскочил с кровати и стал радостно бегать по комнате.

— Родители приедут! За мной!.. Они не забыли!.. Меня заберут! Мои мама и папа! Они приедут за мной!.. — выкрикивал он, и в порыве неукротимой радости, носился по комнате, раскинув руки, как крылья.

Затем он упал на кровать и уставился в потолок. Его глаза светились, с лица не сходила улыбка. Он не мог себе даже представить, что счастье может быть таким внезапным.

Настасья Никифоровна больше не проронила ни слова. Несколько минут она смотрела на Владика взглядом, полным горечи, затем тихо вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Мальчик своих родителей совсем не помнил и знал о них только из рассказов бабушки.

«Мои родители занимаются важными делами… Но всё же, ради меня, они оставят свои дела и приедут. Они любят меня. Сильно любят. Очень сильно любят… Они заберут меня», — восторженно думал он.

Он представлял, какой будет их первая встреча, во что родители будут одеты, о чём станут говорить.

Размышлял, что важного сможет им рассказать, чем сокровенным поделиться. Сразу решил: расскажет об успехах в школе, о друзьях, о том, как скучал.

Ему виделось, как по-мужски крепко его обнимает отец; как мама целует и гладит по голове, вытирая слёзы белым кружевным платком; какая красивая у них квартира; какая будет у него комната и необыкновенно мягкая кровать… Утром его будит мама, на кухне вкусный завтрак и отец честно и серьёзно говорит свои наставления…

Светлые образы родных и дома наполняли его душу. По телу от предвкушения новой жизни пробегали мурашки. Часто, размышляя о родителях, он залезал на чердак, чтобы побыть в одиночестве, и часами напролёт мечтал.

Пришёл долгожданный август. Владик помог бабушке навести в доме генеральную уборку, собрал свои вещи. В день приезда родителей он с утра уселся на крыльцо и стал ждать.

Наконец, ближе к вечеру, когда солнце ещё приятно согревало, но уже садилось за горизонт, к калитке подошли женщина и мужчина с небольшим чемоданом в руках. Владик сразу понял — это они. Он вскочил и побежал им навстречу.

— Мама! Папа! — кричал он.

— Владик, сынок! — откликнулась Александра и бросилась к сыну. — Родненький мой! Дорогой! Как ты вырос! Какой большой стал, — говорила она, обнимая и разглядывая сына.

Затем подошёл отец. Мальчик улыбнулся ему и хотел обнять, но отец, проигнорировав его порыв, сухо сказал:

— Здравствуй, сын, — и протянул ему руку.

Владик замешкался, улыбка с его лица исчезла. Он неуверенно пожал протянутую руку, робко глядя отцу в глаза.

— Ты мой сын или не мой? — с весёлой ухмылкой спросил отец. — Жми сильнее.

Влад с усилием сжал кисть.

— Сильнее, — настаивал отец.

Влад изо всех сил пытался сжать руку отца, но та не поддавалась. Тогда мальчик стал помогать себе второй рукой.

— Ну, ты и хитрюга!.. Понятно, салага ещё, — улыбнувшись, отец убрал руку. — Вырос ты, конечно. Повзрослел… А я помню, как ты на одной ладони у меня помещался, — сказал он с шутливым удивлением и продемонстрировал свою широкую ладонь. — Вот здесь ты и сидел, — добавил он, хлопнув по ней. — А сейчас?.. Уже не поместишься.

Александра улыбнулась. Владик растерянно смотрел на отца.

— Не помнишь. Понятное дело. Веди нас лучше в дом, — похлопывая сына по спине, сказал он. — Показывай, как ты живёшь.

В центре комнаты был накрыт праздничный стол.

— Здравствуйте, мои дорогие, — гостеприимно встречала их Настасья Никифоровна, обнимая дочь и знакомясь с зятем. — Проходите, присаживайтесь. С дороги-то устали, проголодались.

Когда все уселись, Александра спросила:

— Владик, ты знаешь, кто твой папа?

— Неа, — помотал он головой.

— Твой папа — кап-тен-ар-мус, — еле выговаривая, произнесла Александра.

— Каптенармус, — поправил её Владислав. — Это как завхоз в школе, только у солдат. Знаешь, за что он отвечает? — спросил он сына.

— Неа, — снова помотал головой Владик.

— Твой отец отвечает за материальное обеспечение в армии. Обмундирование и снаряжение солдат полностью на мне. Без моей подписи ни один солдат ничего получить не может, — пояснил Владислав.

— Видишь, какой у тебя папа — важный человек, — добавила Александра.

Владик смотрел на отца с замиранием сердца. Он казался таким недосягаемым.

— Надеемся, что и вашей дочери скоро предложат тёплое местечко, — сказал Владислав, посмотрев на Настасью Никифоровну, — заместителя директора. А там и до директора недалеко. Правда, Саш?

— Ну… это пока только в мечтах, — махнула рукой Александра.

— Почему в мечтах? Ты же одна во всей школе получаешь второе высшее. Кому, как не тебе, быть директором?

— Что правда — то правда, — подтвердила Александра. — Нашей директрисе скоро на пенсию… Так что, может, и повезёт. Если, конечно, министерство своего человека не посадит.

После её слов в комнате воцарилось молчание. Слышался лишь звон столовых приборов. Настасья Никифоровна и Владик почти ничего не ели. Они с интересом наблюдали за родственниками.

— Александра вам, наверное, уже сообщила… — прервав молчание, гордо произнёс Владислав. — Не так давно… наша семья наконец-то получила отдельную служебную квартиру — двухкомнатную… со всеми удобствами.

— Точно! Мам, приезжай в гости, — весело добавила Александра и принялась подробно описывать, где находится квартира и какая она внутри.

Настасья Никифоровна вначале всхлипнула, а потом не выдержала и заплакала.

— Не обращайте на меня внимания. Это я от радости. Очень рада, что у вас всё хорошо, — смущаясь своих слёз и вытирая их кухонным полотенцем, сказала она.

— Долго пришлось ждать, но мы люди терпеливые — вот и дождались, — стараясь не обращать внимания на слёзы Настасьи Никифоровны, продолжил Владислав. — Можно сказать, до этого момента это была не жизнь, а так — выживание. А теперь мы, наконец-то, можем и сына у вас забрать. Станем жить как все нормальные люди — вместе, всей семьёй, — подмигнул он сыну.

— Мамочка, тебе, наверное, и самой отдохнуть от внука хочется, — сказала Александра.

— Какой там! Мне внучок совсем не в тягость, он — радость моя. Это вам спасибо, что бабке внука доверили. Скрасил он мои денёчки. Сынок у вас золотой, самостоятельный такой стал. Жалко мне с ним прощаться, но понимаю — путь у него свой, — немного успокоившись, ответила Настасья Никифоровна.

Через неделю дочь, зять и внук собрались домой.

— Ну с Богом! Живите, радуйтесь. А я тут разберусь. Если вам хорошо, то и мне хорошо. Приезжайте почаще, мои дорогие. Здесь ваш дом, здесь вам рады. Если нужна будет помощь — я всегда рада помочь, — провожая их, сказала Настасья Никифоровна. — Владик, внучок, ты бабушку, смотри, не забывай. Пиши. Ты же писать умеешь? Ну, если и не очень, всё равно пиши — пиши с ошибками, бабушка разберётся. Я буду ждать твоих писем.

Посидели на дорожку, обнялись — и родные уехали.

Через год, летом, в семье родилась дочь — Мариночка. Отец обожал дочь и баловал как мог. А Александра сразу решила не кормить ребёнка грудью из-за связанных с этим неудобств. По совету знакомых, сразу после родов она крепко перетянула грудь бинтами, и в течение месяца молоко у неё пропало, как она и хотела. Однако после такой процедуры возник мастит, который она долгое время лечила с переменным успехом.

Первые полгода девочка жила в комнате родителей, затем её кроватку перенесли в комнату к брату. Сестрёнка была неспокойная, и Владику часто приходилось вставать по ночам, кормить её и успокаивать. В его обязанности также входило гулять с сестрой после школы.

В это время карьера отца семейства шла в гору. И вместе с тем его занятие — приносить домой то, что плохо лежало, — тоже набирало обороты.

«Это наш НЗ, то есть неприкосновенный запас на „чёрный день“. Без „подушки безопасности“ сейчас никак нельзя», — объяснял он жене.

Часть вещей Владислав-старший отвозил матери, остальные складывал в квартире. Для этого половину своей с женой комнаты он отгородил занавеской. Со временем объём НЗ превысил допустимую норму, и вещи из-под занавески стали выпадать. Владислав решал эту проблему путём перемещения занавески, сокращая тем самым жилую площадь комнаты. Вскоре передвигаться по комнате стало затруднительно: Александра постоянно спотыкалась о выпадающие из-под занавески консервы, пачки с махоркой, мундиры, кирзовые сапоги, да и сам Владислав, как-то запнувшись за торчащий из-под занавески тулуп, упал и сильно ушиб лоб.

Он решил перенести НЗ в другое помещение и договорился с соседом использовать его пустующий гараж.

Как бы там ни было, в семье царило такое хрупкое счастье.

Когда Марине исполнилось три года, на их долю выпало новое испытание.

В один сентябрьский день в часть, где служил Владислав, приехали проверяющие. Они сразу обнаружили крупную недостачу имущества — более десяти тысяч рублей. На вопросы проверяющих Владислав внятных пояснений дать не смог. Разразился скандал. Жене он ничего не говорил, до последнего надеясь, что всё обойдётся.

В результате он условился, что делу не дадут хода. В свою очередь обязался в течение месяца покрыть недостачу. Кроме того, его попросили написать рапорт об увольнении по собственному желанию и освободить в течение месяца служебную квартиру.

Его охватила паника. Он судорожно вёл внутренний диалог:

«Как же мне стыдно. Как смотреть людям в глаза? Что сказать матери, жене?.. Разве возможно выплатить этот долг за месяц? Конечно, нет… Меня арестуют, отдадут под трибунал, всё конфискуют. Мы окажемся на улице без средств к существованию. Как это унизительно!.. Как жить?! Это конец».

Мысли сводили его с ума. Выхода он не видел.

Получив свой последний оклад, после обеда он пошёл домой. Дома никого не было: жена и сын — в школе, дочь — в садике. Как всегда, Владислав разделил оклад на две равные части: одну — положил в верхний ящик тумбочки, где хранились семейные деньги, другую — сунул в карман. Затем написал записку:

«Александра, сегодня меня уволили за кражу. Прости. Владислав.

P.S. Квартиру надо освободить в течение месяца. В гараже у Вити найдёшь вещи. Тихонько их продай, никому не говори откуда они. Вам хватит на первое время. Записку уничтожь.»

Затем он вышел из квартиры, на почте отправил перевод матери и пошёл в гараж. Спустившись в смотровую яму, в углу откопал плоский железный ящик. Внутри лежали старый наган со стёртым номером и коробка патронов. Он тщательно протёр металл ветошью, провернул барабан, взял два патрона. Ящик вернул на место. След разгладил. Выйдя из гаража, на миг задержал дыхание.

Был сентябрь. Моросил дождь, дул холодный ветер.

Он неспешно зашёл за гаражи и остановился.

Перед его взором предстали просторы тундры. Земля была размыта дождями, вдали виднелись горы. Доносилось карканье воронов, кружащих в небе.

Приглядевшись, Владислав заметил крупного белого сокола — кречета, бегущего по тундре с раскрытым, подбитым крылом. Он несколько раз пытался взлететь, отчаянно махая одним крылом, но безуспешно. Стая воронов настигла его и атаковала. Сокол яростно отбивался.

Владислав посмотрел вдаль — на горы, на тёмные, низко висящие облака, на унылую осеннюю тундру. Где-то вдали сверкнула молния.

«Какая же жизнь мрачная и жестокая. Вот и мой жизненный путь подошёл к концу».

Ему было стыдно и горько: все его мечты и планы в одночасье были разбиты. Мысли об унижении, позоре и нищете приводили в ужас. Он не видел в своей жизни дальнейшего смысла.

Дрожащими пальцами он зарядил наган и резко приставил холодное дуло к виску. Секунд пять он стоял неподвижно, собираясь с силами.

— Владислав! Влад! Не делай этого! Не делай!.. Мы выберемся! — внезапно услышал он крики жены и увидел Александру, бегущую по тундре. Она была в халате и сапогах, надетых на босу ногу. Поскальзываясь на размытой дождём земле, она падала, поднималась и продолжала бежать.

— Мы что-нибудь придумаем! — отчаянно кричала она.

Её крик спугнул воронов, преследовавших сокола: они, громко каркая и кружась, взвились в небо. Неожиданно освобождённый сокол, хромая, быстро побежал прочь, таща по земле подбитое крыло.

Владислав застыл и не мог пошевелиться. Он смотрел вдаль, стараясь не думать о жене и нажать на курок.

Вдруг он почувствовал, как кто-то обхватил его ноги.

— Влад, дорогой, не делай этого. У меня же есть дом. У мамы есть дом. Не пропадём. У нас же дети. Как они без отца? — упав на колени и крепко обхватив его ноги, заливаясь слезами, шептала Александра. Она вся сжалась от страха, ожидая, что вот-вот произойдёт непоправимое.

От напряжения Владислав задрожал, его колени подкосились, и рука с наганом медленно опустилась. Александра, почувствовав его руку, поняла — беда миновала. Она резко встала и, вцепившись в плечи мужа, крепко его обняла. Она сжимала свои руки всё сильнее и сильнее, пока, изо всех сил, не уткнулась лицом в его грудь.

— Спасибо тебе, — только и смогла вымолвить она.

— Ты замёрзнешь, — еле слышно, дрожащим голосом сказал Владислав.

Александра подняла голову и посмотрела ему в глаза. Она впервые в жизни видела такой взгляд у мужа. Это был холодный, стеклянный взгляд, который, смотря на неё, смотрел сквозь неё.

Она медленно убрала руки с его плеч и с напряжением продолжала смотреть в его глаза.

Через мгновенье Владислав молчаливо снял своё пальто и накинул его ей на плечи.

— Дорогой… дорогой мой, — вытирая слёзы, всхлипывала Александра. — Пойдём домой.

— Папа, только не умирай! Мама, не умирайте! — раздались крики детей, и супруги увидели сына и дочь, бегущих к ним навстречу.

В этот день сразу после школы Владик забрал сестру из детского сада, и дети, как обычно, вернулись домой. Дверь в квартиру оказалась открыта. Зайдя, они увидели мать: она сидела на кухне, вцепившись руками в голову. Потом она выкрикнула, что надо спасать отца, и выбежала на улицу. Владик, не раздумывая, побежал вслед за матерью, прихватив сестрёнку.

Вдали, за гаражами, дети увидели отца с наганом в руках. Испугавшись, они остановились и замерли. Когда отец приставил дуло к виску, у Владика от волнения открылась рвота. Маленькая Марина, закрыв глаза руками, молча стояла около брата. Услышав крики, дети увидели, как по тундре к отцу бежит мать. Владик вытерся рукавом, крепко обнял сестру и, боясь пошевелиться, не мигая смотрел на происходящее. После того как отец опустил руку с наганом, Владик, с трудом переводя дыхание, выдавил:

— Жив… наш папа… жив… Открывай глаза. Скорей к ним.

Взявшись за руки, дети бросились к родителям.

Подбежав к отцу, Мариночка вцепилась в него и стала громко плакать.

— Папа, почему? — кричал Влад, тряся отца за плечо. — Ответь!

Отец молчал.

— Всё хорошо. Обошлось. Все живы-здоровы, — дрожащим голосом успокаивала детей Александра.

Посмотрев на отрешённое лицо отца, Влад спросил:

— Ты не умрёшь?

— Нет, — еле слышно ответил он.

Приходя в себя, обнявшись, семья пошла домой.

В это время в тундре стая воронов продолжала атаковать раненого сокола. Он яростно отбивался. После долгой безуспешной атаки вороны опустились на землю и обступили его плотным кольцом. Обессиленный хищник с распростёртыми крыльями и раскрытым клювом сидел в середине вороньего круга — он был готов сражаться. Вороны затихли. Они медленно стали сжимать кольцо. Затем один из них громко и протяжно каркнул — вся стая мгновенно накинулась на сокола и заклевала его…

Вороны взмыли высоко в небо. Дождь, продолжая моросить, втаптывал в грязь бездыханную тушку сокола.

Глава 4. Шуба

Несмотря на все страхи, одолевавшие Владислава, он смог собраться и в течение месяца возместил недостачу в полном объёме. Значительную её часть он покрыл вещевыми запасами, похищенными в армии. Вещи оказались в отличном состоянии: многие по-прежнему лежали в упаковке, отложенные «на чёрный день». Ему также пришлось съездить к матери и забрать хранившийся у неё остаток. Остальное он покрыл семейными накоплениями, выручкой от продажи украденного им в других местах, а также выручкой от продажи драгоценностей жены. После чего «неприкосновенный запас» канул в Лету.

В семье осталось чуть более пятисот рублей — сумма, которой едва хватило на переезд в другой город и на первое время. Дочь определили в детский сад, сына — в среднюю школу. В эту же школу устроились и родители: Александра — учителем биологии, Владислав — инструктором по физвоспитанию. Однако Владислава приняли с оговоркой: ему предстояло ещё пройти курсы по педагогике при РОНО (районный отдел народного образования).

Семье выделили комнату в общежитии. Денег было немного, но на жизнь хватало.

Владислав считал, что его жизнь обречена. Работа школьным инструктором казалась провалом, полным фиаско. Но вскоре он с удивлением заметил, что ходит на работу с удовольствием.

С детства он любил спорт: ежедневно делал зарядку, при случае обливался холодной водой. Ему нравилось чувствовать силу и выносливость своего тела, а новая должность как раз и позволяла поддерживать себя в отличной форме.

Владислав с душой проводил уроки физкультуры, личным примером мотивировал ребят заниматься спортом. Ученики уважали его, доверяли свои секреты, и он старался поддерживать их во всём.

— Ребята, вы сегодня отлично поработали, все нормативы сдали, — как-то сказал он после урока. — Вижу, что устали. Давайте-ка садитесь, отдохните. На сегодня урок закончен.

Он посмотрел на часы, улыбнулся:

— Время у нас ещё есть. И пока вы отдыхаете, расскажу вам историю… из моей жизни.

Ученики быстро уселись. В зале наступила тишина.

— Родился я в деревне, в большой небогатой семье. Подходило время идти в армию. Я понимал: слабаку в армии не место. Хочешь, чтобы уважали, — будь сильным. А хочешь быть сильным — тренируйся. Но как? Вот вопрос. Никогда не забуду совет деревенского пастуха, дяди Вани. Он сказал: «Недавно у Петровых отелилась корова, родила бычка, хороший такой бычок — килограммов на сорок. Так вот, что я тебе скажу — ты возьми этого бычка и поднимай его каждый день. Сам и не заметишь, как через полгода станешь силачом».

Я так и сделал. Ни дня не пропускал. В этом деле главное — режим и воля. Какая бы ни была погода, как бы я себя ни чувствовал, каждый день на своих плечах поднимал этого бычка. Время пролетело незаметно, и действительно, когда через полгода взвесили моего бычка — и оказалось, что весит он сто семьдесят килограммов! Вот так, незаметно для себя, я и стал силачом.

А когда попал в армию — то был там самым сильным и, понятное дело, сразу заслужил уважение… Потом узнал, что, оказывается, древние атлеты точно так же тренировались.

— И мы так хотим! Жаль, что у нас нет такого бычка, — выкрикивали ученики.

— Интересно, а как бычок себе вёл? Добровольно поднимался? — спросил кто-то из учеников.

— Добровольно, — усмехнулся Владислав. — Особенно когда я его морковкой уговаривал.

Ученики хихикнули.

— А вам-то зачем бычок? — спросил Владислав. — Я делал так, потому что штанги у меня не было. А у вас все условия имеются — только тренируйтесь.

Один из мальчиков подбежал к штанге:

— Вот мой бычок! Владислав Михайлович, можно я здесь буду тренироваться? Тоже хочу стать силачом.

— Отчего же нет. Давай. Это я поддерживаю.

— И я! И мы тоже хотим, — выкрикивали ученики.

Видя рвение ребят, Владислав решил организовать факультатив по тяжёлой атлетике. Руководство школы пошло ему навстречу: в учебном плане было выделено специальное время и предоставлен зал для занятий.

Почти все мальчики и довольно много девочек с удовольствием приходили к нему на дополнительные уроки. Уже в первый год ребята стали принимать участие в городских и районных соревнованиях — и одерживать уверенные победы, завоевав для школы несколько золотых и серебряных медалей. Администрация не могла нарадоваться: школьный спорт вышел на новый уровень, а сам Владислав неоднократно был отмечен благодарностями и грамотами.

— Владислав Михайлович, вы — легенда нашей школы, — как-то сказала директор на школьном собрании. — В школе за всю историю не было таких высоких показателей по физкультуре. Теперь мы — первые в области. Может, у вас есть какие-либо пожелания? Не стесняйтесь, поможем, чем сможем.

— Да, есть у меня пожелание… Хотел бы для девочек отдельный факультатив по тяжёлой атлетике организовать, если можно, — сказал он, улыбаясь.

— Для девочек? По тяжёлой атлетике? А желающие имеются? — удивилась директор школы.

— Конечно. Желающих девочек достаточно, а вот места в зале не хватает, — уверенно ответил Владислав.

— Для начала вам надо составить список желающих и тогда приходите — посмотрим, решим вопрос.

Через пару недель в школе был организован факультатив по тяжёлой атлетике для девочек.

— Такого кадра надо беречь, а то переманят ещё, — переговаривалось руководство школы.

Директор с профкомом решили отправить в РОНО пакет на улучшение жилищных условий Владислава: приложили копии грамот, протоколы, характеристику и свод результатов секций. В РОНО дали поддержку. Материалы направили в горисполком, на жилищную комиссию. Бумаги пошли по инстанциям.

Через полгода Владислава вызвали к директору.

— Владислав Михайлович, хочу вас обрадовать. Как учителю с выдающимися показателями, Горисполком принял решение предоставить вашей семье отдельную квартиру, — с гордостью произнесла директор школы.

От услышанного Владислав растерялся. Дыхание перехватило, он смотрел на директора и не мог вымолвить ни единого слова.

— Ну что же вы, — улыбаясь, подбадривала его директор. — Вопрос решён. Вам остается только подписать бумаги и дождаться ордера.

«Это чудо какое-то! Как же удивительна жизнь!» — восторженно думал он.

Через месяц семья Разумовых переехала в новенькую двухкомнатную квартиру рядом со школой.

В это время их сыну уже исполнилось четырнадцать лет. Он отлично себя показывал в школе, в особенности по математике и физике. Подростка стали приглашать на конкурсы и олимпиады.

— Владу опять на олимпиаду надо ехать. А кто с Мариночкой сидеть будет? Я не могу — у меня как раз в это время контрольные. Как же быть? — тревожно спрашивала Александра у мужа.

Супруги решили обратиться за помощью к Настасье Никифоровне.

В осенние каникулы Александра отправилась к матери.

Настасья Никифоровна похудела, волосы полностью покрылись сединой, на лице появились глубокие морщины, но сверкающие, улыбающиеся глаза говорили о душевной радости.

— Ну доченька, рассказывай, как у вас дела? Как мой зятёк поживает? Как внук с внучкой? — интересовалась Настасья Никифоровна. — Внучку Мариночку-то я так и не видела.

— С мужем всё хорошо. Он работает много. Сейчас он нарасхват. Домой приходит поздно. Я тоже много работаю. Внук твой пошёл в восьмой класс. Учится на отлично. В этом году его на городскую олимпиаду приглашают. Марина в школу пойдёт, но болезненная очень. Я с ней совсем замучилась… Вот приехала к тебе за помощью.

— Что ты, доченька, конечно, помогу, чем смогу. Привози детей ко мне — тут и школа у нас есть. За Мариночкой пригляжу. А внучок, смотри, какой умный-то уродился, на олимпиады его приглашают. Соскучилась я по внукам. Мне они в радость.

— Нет, мама! Школа здесь деревенская, уровень совсем не тот. Владику же к олимпиаде надо готовиться. А Марина, если заболеет — как лечить её? Здесь ни аптеки, ни поликлиники рядом нет. Кстати, колдунья ваша как? Жива? Забыла, как её… Матрона?

— Да, правильно, Матрона. Матрона-то жива. Вот только ослепла совсем. Но люди к ней ходят. Она помогает людям. Да и помощники у неё имеются — грех жаловаться. Если что-то случится, не дай Бог, конечно, детям она поможет.

— Мам, мы же современные люди. Твоя Матрона, ну никак не заменит официальную медицину. Да и рисковать детьми мы не будем… Мы с Владиславом предлагаем тебе переехать к нам… насовсем — так сказать, доживать свой век в кругу семьи.

Настасья Никифоровна от неожиданности застыла на месте и с недоумением смотрела на дочь.

— А что? У нас квартира своя, двухкомнатная. У тебя будет своя комната, — продолжила Александра.

— Ой, доченька, — вздохнув, ответила Настасья Никифоровна. — Спасибо за предложение. Но как это? Я же мешать вам буду. Вы — люди молодые, у вас своя жизнь, а я — другой человек. Мне лучше жить отдельно.

— Ты мешать точно не будешь. Мы же только по вечерам и рано утром дома бываем.

— Знаешь, здесь у меня душа спокойна. Здесь я всех знаю. Не могу даже представить себя в городской квартире. Душно мне как-то в городе.

— Ты так говоришь, потому что ничего лучше не видела. Тебе надо к цивилизации приобщаться, надо познакомиться с городской жизнью, а то жизнь пройдёт, а ты так ничего и не увидишь. У нас и поликлиника под боком, и больница рядом. Возраст всё же у тебя, мам, мы переживаем — вдруг что случится. Кто здесь тебе поможет? Матрона? Да ей самой уже помощь требуется. К тому же у неё нет медицинского образования.

— Ты про Матрону плохо не говори. Не насылай на себя проклятья. Нам до конца жизни молиться на неё надо. К Матроне люди со всех концов света приезжают. Когда ваша медицина не помогает — тогда к ней и едут. Скольким она помогла — и не счесть. И я ей верю. А ты говоришь — нет медицинского образования. Да зачем ей оно…

— Ясно, ясно, спорить не буду. Но мне кажется, все эти её обряды — это эффект плацебо, или, проще говоря, самовнушение…

— Пусть самовнушение, раз ты так считаешь. Но она нам помогла.

— Да дело даже не во врачах. У нас аппараты хорошие, лекарства. Если приступ, не дай Бог, — в больнице под присмотром тебе все же получше будет.

— Для меня главное — люди, а не лекарства ваши и аппараты. Да и привыкла я уже — всю жизнь здесь прожила.

— Мам, ну зачем ты себя в бабки уже записала? Ты же не старуха ещё. Живёшь здесь на отшибе, белого света не видишь, мир совсем не знаешь. Как ты можешь судить, что для тебя лучше? Приезжай к нам, сможешь сравнить, оценить, что к чему. Не понравится — вернёшься. Надо же стремиться к лучшему. Вот, у нас с Владиславом сначала была комнатка в общежитии, а сейчас уже двухкомнатная квартира с ремонтом — и не служебная, из которой могут выставить в два счёта, а городская. Это уже стабильно, на всю жизнь. Мы на месте не стоим, вот, копим на машину, на «Волгу»… Надо же идти в ногу со временем, следовать прогрессу. А ты как жила всю жизнь в этом доме, так и живёшь, и ничего в жизни не меняешь. Вот скажи — в чём радость твоей жизни?

— В вас, конечно. Если у вас всё хорошо — и мне на душе спокойно, а остального мне и не надо. Мне всего хватает. Вы молодые — вот вам и надо все эти прелести жизни. А я привыкла здесь, на природе. Мне не надо никакой прогресс — слово-то какое, непонятное.

— Мама… — голос Александры дрогнул. — Мне больше не к кому обратиться — только к тебе, — тяжело вздохнув, сказала она. — Вот что я скажу, — немного подумав, продолжила она. — В нашей квартире места всем хватит. Да и жить всем вместе всё же полегче, повеселее будет. Если решишься к нам переехать, дом тебе будет ни к чему — его можно продать. Так у тебя будут свои деньги, и нам ты сможешь помочь, если что.

Александра прижалась к матери.

— Мамуль, — прошептала она, — если ты не поможешь, помочь больше некому.

— Ты, доченька, не переживай, — обнимая дочь, успокаивала её Настасья Никифоровна. Она посмотрела на часы: стрелки показывали полночь. — Давай-ка ты лучше ложись, а то поздно уже. А я как раз всё и обдумаю, а утром поговорим. Утро-то вечера мудренее будет, — добавила она.

— Хорошо, мамуль, — с надеждой в глазах произнесла Александра. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Настасья Никифоровна не хотела ехать в город, но что ей оставалось делать — дочь обратилась за помощью. «Если я не поеду — мне самой будет плохо. Не смогу я жить спокойно, зная, что у моих родных проблемы. Да и мне какая разница, где жить, — лишь бы у дочери в семье всё хорошо было. А если у них всё хорошо — значит, и мне хорошо», — размышляла женщина.

Утром за завтраком Настасья Никифоровна сказала:

— Знаешь, доченька, не смогу я жить, зная, что вам плохо. Я всё же решила — поеду я к вам в город, сидеть с внуками.

— Мама! Мамочка! Спасибо!

Уже через пару недель дом был продан, и Настасья Никифоровна переехала в город.

В день приезда на вокзале её встретил зять. Он сразу её заметил: она стояла около вагона с котомкой, которую, по старой традиции, привязала к палке и забросила себе на плечо. Рядом с ней стояли два больших чемодана и мешок.

— Здравствуйте, Настасья Никифоровна, — поприветствовал тёщу Владислав.

— Здравствуй, дорогой. Спасибо тебе, что приехал. Гляди, сколько я вещей привезла.

— Да! Как вы всё это богатство довезли? — улыбаясь, поинтересовался Владислав.

— Сынок, что ты, — теща махнула рукой. — Добрые люди, конечно, помогли. Как без добрых людей-то. Меня же вся деревня провожала. А до поезда меня довезли на повозке, как барыню, мужики-то наши.

Владислав улыбнулся.

Зайдя в квартиру, Настасья Никифоровна тут же вынула небрежно завернутый в старую газету небольшой свёрток.

— Вот. Владислав, возьми, — она протянула свёрток хозяину квартиры.

— Что это?

— Это вам на семью. Купите то, что считаете нужным… Александра сказала, что вы на машину копите — ну вот, — смущаясь, ответила Настасья Никифоровна.

— Настасья Никифоровна! Это деньги? — оживлённо спросил Владислав.

— Да. Деньги от продажи дома. Я себе немного оставила, остальное — это вам, — улыбнулась тёща.

В этот миг тёща показалась Владиславу волшебницей из сказки, таким родным и близким человеком — у него на секунду перехватило дыхание. Он осторожно взял свёрток и впервые обнял её.

— Спасибо. Но это… это же огромная сумма, — выдохнул он, разворачивая свёрток. Внутри оказалась увесистая пачка денежных купюр. — Настасья Никифоровна… спасибо! Так это значит, мы снова зажиточные люди? Александра знает? — спросил он, прижимая свёрток к груди.

— Нет. Александре я ещё не говорила.

— Что же вы стоите?.. Проходите, — замешкался Владислав. — Будьте как дома. Теперь ведь это и ваш дом. Вот… тапочки мои… возьмите, — сказал он, снимая свои тапки и ногой подвигая их к ногам тёщи.

— Спасибо… Но кажется, они мне большеваты будут, — посмотрев на огромные тапки Владислава, ответила Настасья Никифоровна. — Тапочки у меня свои. Сейчас достану. У меня-то тридцать шестой размер ноги. А у вас?

— У меня… сорок третий, — посмотрев на миниатюрные стопы Настасьи Никифоровны и сравнив их со своими, сказал он. — Действительно. Тогда, как скажете, — добавил он, надевая свои тапки.

Тем временем она достала из чемодана новые вязаные тапочки. Наблюдая, как тёща надевает их, Владислав всё яснее осознавал, что прямо сейчас происходит исполнение его желаний, что эта женщина так просто и непринуждённо даёт ему то, о чём он мечтал.

Весь мир казался ему таким уютным, тёплым и воздушным — как эти вязаные тапочки его тёщи.

Он помог Настасье Никифоровне разместиться в детской комнате.

Разложив вещи и вынув из котомки свои заготовки, Настасья Никифоровна принялась хозяйничать на кухне.

Владислав же включил телевизор, но смотреть его не мог — мысли кружились вокруг полученных денег. Ранее он знал, что тёща продала дом, но думал, что деньги она оставит себе — на покупку жилья поблизости. А тут — на тебе, такой сюрприз!

«Теперь мы, наконец, сможем купить машину!» — мечтал Владислав.

Он представил, как будет выглядеть его «ласточка», новая белая «Волга», какой у неё манящий запах «новой машины», как он садится за руль, заводит её, как все вокруг восторженно смотрят на него. В этот момент он чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Но вскоре к нему пришла другая мысль: «Значит, тёща будет жить с нами всю оставшуюся жизнь! Денег-то на покупку отдельного жилья у неё не осталось». Но расставаться с мечтой о новой «Волге» он был уже не в силах. «Тёща будет помогать по хозяйству, готовить обеды, следить за Мариночкой — ведь она так часто болеет. А мы с Александрой сможем сосредоточиться на работе», — старался он найти в ситуации ещё больше положительных моментов.

— Бабуля! Бабушка приехала! — закричал Влад, заметив в коридоре бабушкины вещи. Он бросил портфель, скинул ботинки и, не снимая верхней одежды, вбежал в комнату. Увидев Настасью Никифоровну, он крепко её обнял. На душе сразу стало тепло.

Под вечер с работы пришла Александра вместе с дочерью.

— Мамочка, — сказала она, обращаясь к Настасье Никифоровне, — знакомься, это твоя подопечная — Мариночка. А ты, Марина, познакомься со своей бабушкой.

Внучка сразу подошла к бабушке и стала с любопытством её разглядывать.

— Пойдём на кухню, моя хорошая, бабушка ужин приготовила, — обняла внучку Настасья Никифоровна.

На столе их уже ждали бабушкины разносолы: борщ, тушёная капуста с домашними колбасками, солёные грибочки и помидорчики, яблочный пирог и свежесваренный компот.

— О таком ужине я всегда мечтал, — радостно сказал Владислав-старший, посмотрев на жену.

Вся семья дружно села за стол.

— Завтра утром будут блинчики с малиновым вареньем, — пообещала бабушка, усаживая внучку к себе на колени.

— Спасибо, бабушка, — громко поблагодарила её внучка.

Настасья Никифоровна взяла на себя заботу о внуках, готовку, стирку и уборку. Пенсии ей хватало на продукты и оплату коммунальных платежей. Одежду она себе не покупала — донашивала ту, что у неё была.

Вскоре Владислав купил новенькую «Волгу». Он испытывал такую сильную радость и наслаждение, что ему хотелось остановить мгновение. Такое состояние продлилось у него около полугода, затем как-то вечером перед сном, он спросил свою жену:

— Слушай, Саш, я так и не понял — твоя мать теперь всё время с нами жить будет?

— Да. А куда ей деваться, дом-то она продала.

— Я вот подумал… Через шесть лет Владу уже двадцать будет. С бабушкой жить в одной комнате… как-то…

— Тогда зачем ты машину купил? Не надо было. А что ты теперь предлагаешь?

— У меня немного остались… деньги. Думаю, сможем подобрать твоей маме отдельную комнату.

— Странно и что мы ей скажем? — посмотрев на него с недоумением, спросила Александра. — Хотя… попробуй, предложи маме…

В детской комнате Настасья Никифоровна вязала носки, Влад за письменным столом делал уроки, а Мариночка лежала на полу и что-то рисовала цветными карандашами. Владислав-старший зашёл в комнату и начал разговор:

— Настасья Никифоровна, я бы хотел… мы бы хотели… вернуть вам остаток денег, — с волнением сказал он, протягивая заметно похудевший свёрток.

Она, прекратив вязать, удивлённо посмотрела на зятя.

— Мне-то зачем? На что я тратить буду? Это вы молодые, вам и нужнее.

— Возьмите, возьмите, — настаивал Владислав. — Вы не торопитесь, подумайте, может, захотите комнату купить…

— Комнату? Я же места много не занимаю, зачем мне целая комната? Да и сколько мне ещё осталось-то?.. Оставьте лучше себе. Как помру — будут мои похоронные. У меня же, кроме вас, никого и нет, — сказала она, глядя на него.

Владислав, глубоко вздохнул и отвёл глаза.

Александра всё это время сидела на кухне и слышала разговор. Она не смогла сдержаться и зашла в комнату:

— Мама, мы согласны. Деньги лучше у нас полежат. У нас надёжнее. Да и насчёт похорон волноваться тебе не надо — похороним по высшему классу.

В комнате повисла тишина. Мариночка перестала рисовать, нахмурилась и уставилась на мать. Владик, не поднимая головы от учебников, насторожённо ожидал, чем же всё закончится.

Александра замешкалась, потом вдруг перевела тему:

— Мам, нам твои деньги точно нужны. Вот, например, можно за счёт твоих денег Владу пальто тёплое или шубу на зиму купить, а то его совсем износилось.

— Да, Сашенька, так и надо сделать, — радостно поддержала дочь Настасья Никифоровна.

— Спасибо, мамочка. Деньги мы тогда у себя оставляем, — Александра обняла мать.

Настасья Никифоровна улыбнулась, кивнула и, глубоко вздохнув, продолжила вязать.

На следующей неделе родители купили Владу новую цигейковую шубу — чёрную, до колен, сшитую по последней моде.

Придя из магазина, Влад шубу сразу надел и стал вертеться перед зеркалом в коридоре.

— Сынок, теперь тебя и не узнать. Такой ты у нас модный стал, — глядя на сына, восхищалась Александра.

— Бабуль, смотри! Как тебе? — спросил Влад Настасью Никифоровну.

— Надо же, какой фраер. А ну-ка покрутись… Очень мне нравится. Теперь-то ты точно не замёрзнешь, — рассматривая внука, радостно ответила ему бабушка.

Она была счастлива. «У дочери все хорошо. Внуки одеты, накормлены и под присмотром. Что ещё надо? Живи и радуйся», — думала она.

Такой шубы, как у Влада, не было ни у кого во дворе. Ребята ему завидовали. Да и сам Влад заметил, что стал увереннее. Он почувствовал, как к нему изменилось отношение в классе: ребята всё чаще приглашали в компанию, девочки стали засматриваться, а в глазах учителей появилось особое внимание — будто им вдруг стало важно то, что он говорит.

Впервые он ощутил то пленительное чувство, когда мог хоть немного, хоть чуть-чуть управлять волей других людей. Казалось, эти люди сами хотели подчиняться, им было приятно быть заодно с человеком в такой модной и дорогой цигейковой шубе — единственной в школе.

«Как интересно: вещи и вправду имеют власть над людьми. Всегда найдутся те, кто захочет быть рядом с тем, кто владеет дорогими вещами», — размышлял он.

Владислав считал свою шубу чем-то вроде волшебной палочки. Он надевал её, когда нужно было произвести впечатление, расположить к себе кого-либо или убедить. Иногда это не работало, но чаще шуба свою роль играла хорошо.

Однажды Влад с одноклассниками возвращались из школы. Их было трое: Лёнька-сосед, Димка и он.

Лёньке постоянно выпрашивал примерить шубу.

— Ну дай ещё разок, — снова пристал Лёнька.

— Нет, не дам, — отрезал Влад.

— Если дашь дойти до дома… я тебе магнитофон принесу, — вдруг предложил Лёнька.

— Я же сказал… — Влад задумался. Он мечтал о таком магнитофоне. Мать у Лёни была стюардессой на международных рейсах и часто привозила фирменные вещички, а недавно — магнитофон. — Хотя… а давай! Тогда и магнитофон, и наушники и катушки с Высоцким. Сегодня занесёшь?

— Хорошо. Но только до утра. Утром перед школой отдашь, а то родители меня прибьют.

— По рукам!

Ребята пожали руки, бросили портфели в снег и стали переодеваться. Димка тем временем пошёл в сторону, к находившемуся рядом и покрытому льдом озеру.

— Хорошо. Тепло. А мягкая какая… — с умилением протянул Лёнька, надев шубу.

Лёнькино же пальто Владу было маловато. Он с трудом его застегнулся, и с ухмылкой толкнул Лёню:

— Тепло, говоришь?

Лёня хотел что-то ответить, но ребята услышали крик Димы. Он стоял на льду и махал руками:

— Идите сюда! Смотрите, лёд какой прозрачный! Тут даже рыб видно!

— Идём! — оставив свои портфели в снегу, ребята побежали к нему.

Через минуту они были у озера.

— Мне как-то не по себе — он такой… будто его и нет вовсе. А он не провалится? — встав на лёд, настороженно спросил Лёня.

— Не бойтесь. Смотрите, здесь лунки везде — это рыбаки оставили. Они же не провалились, и мы не провалимся, — сказал Дима. — А давайте подальше пройдём, посмотрим, что там. Вон до той лунки, — он показал рукой вдаль на едва различимую лунку.

— Давайте, — согласились ребята.

Чем дальше они уходили от берега, тем прозрачнее становился лёд. Они прошли метров тридцать, осторожно обходя рыбацкие лунки. Вода подо льдом была такой чистой, что в некоторых местах можно было отчётливо рассмотреть дно.

Ребята ложились животом на лёд, руками разгребали снег, согревали лёд дыханием, — от этого он становился ещё прозрачнее, — и вглядывались в глубину озера. С интересом они наблюдали за жизнью подводных обитателей: рассматривали стайки рыб, следили, как на дне медленно и тяжело колышутся водоросли.

Погода была безветренная, солнце ярко светило, позволяя рассмотреть все детали.

— Как же здорово! — восторгался Лёня.

— Да… Это чудо какое-то, — вторили ему ребята.

Так они пролежали на льду около получаса.

— Давайте поищем место, где поменьше водорослей? А то здесь рыбу плохо видно — она вся в водорослях прячется, — предложил Лёня.

Ребята пошли дальше. Пройдя ещё метров тридцать, они вышли к участку, где подо льдом отчётливо виднелись крупные рыбы в окружении маленьких стаек.

— Кто это? — спросил Дима, глядя на проплывающую рыбу сантиметров пятьдесят в длину.

— Наверное, карась или лещ, — ответил Влад. — Смотри! Там ещё такие же.

Внизу проплыла стая лещей.

Так ребята переходили с места на место, находя всё более интересные подводные сюжеты.

Прошло около двух часов. Они устали и проголодались.

— Давайте к берегу. Я замёрз уже, — предложил Дима.

— Мне тоже холодновато в Лёнькином пальто. Б-р-р-р, — съёжившись, поддержал его Влад.

— Ну, ребята, давайте ещё, — уговаривал Лёня.

— Если хочешь — лежи и смотри. А я возвращаюсь, — сказал Дима. — Влад, ты со мной?

— Лёнька, давай домой, — сказал Влад.

— Вы только посмотрите!.. — воскликнул Лёня. — Там… Ледяные волны, — завороженно проговорил он, показывая рукой.

Ребята оглянулись. Вдали виднелись причудливые природные фигуры — будто застывшие ледяные волны.

— Интересно… — задумчиво произнёс Влад.

Они решили рассмотреть эти фигуры поближе.

Озеро под ледяными фигурами было прорезано глубокими, тонкими трещинами. Ребята осторожно продолжили свой путь, с интересом проходя вдоль ледяных глыб. Трещины становились всё шире, образуя неравномерную поверхность. Где-то уровень льда был выше, где-то — ниже. Сталкиваясь между собой, эти куски льда образовывали разноформенные ледовые изваяния. Ребята шли дальше, перепрыгивая через трещины между льдинами.

— Смотрите! Это же ледяная змея… ледяная кобра. Видите? — бросил Дима, показывая пальцем.

Перед ними предстала высокая и широкая ледяная глыба, похожая на голову огромной змеи, раскрывшей свой капюшон. Лёд рядом с этой головой был весь потрескавшийся; трещины уходили глубоко вглубь и в толще льда формировали объёмную фигуру, похожую на туловище змеи.

Казалось, громадная змея выползает из водных глубин.

Ребята стояли и заворожённо смотрели на неё.

— Только языка ей не хватает, — задумчиво заметил Дима.

— А давайте сделаем? — предложил Лёня.

— Как? — поинтересовался Дима.

— Вон ветка, — оглядевшись, Влад указал пальцем на большую ветку, лежащую на льду немного подальше. — Обломаем лишнее — вот и получится рогатка. Как раз то, что нам нужно: такой расходящийся язык.

Обломав у ветки сучки, они сделали большую рогатку и вернулись к ледяной фигуре.

Лёд вокруг был покрыт тонким слоем воды и казался неустойчивым. Никто не решался подойти вплотную. Они остановились и молча смотрели на эту огромную ледяную кобру.

— Мощно… — протянул Лёня.

— Да-а-а… — подхватил Дима.

— Но всё же не хватает ей языка. Как же его приделать? — вслух задумался Влад. — Спереди — много воды, не подойти. Может, попробовать забраться сзади — через капюшон?

— Я сделаю! — вызвался Лёня.

Он схватил подготовленный язык-рогатку и направился к ледяной глыбе. Ступая с предельной осторожностью, он подошёл к змее и, обходя её со стороны капюшона, стал присматриваться, где лучше залезть.

Вдруг послышался хруст. От ног Лёни, глубоко пронзая лёд, в разные стороны побежали многочисленные нитевидные трещины.

— Лёнька, стой! Стой на месте! — закричали ребята.

Лёня резко остановился. В тот же миг он с ужасом почувствовал, как лёд под его ногами становится подвижным. Мальчик рванул к ледяной глыбе в надежде, что, забравшись на неё, сможет спастись. С каждым его шагом трещины из-под ног стремительно расходились. Вода из глубин озера поднималась к поверхности. Добежав до льдины, Лёня с трудом взобрался на неё. И тут же трещины вокруг льдины разошлись ещё сильнее, и поднимающаяся вода окончательно нарушила равновесие. Голова змеи вместе с мальчиком накренилась.

Он отчаянно цеплялся за льдину, но безуспешно — его ноги соскользнули. Ледяная вода моментально обожгла их, стремительно заливаясь в сапоги, тянула вниз. Лишь благодаря палке-рогатке ему удалось зацепиться и не соскользнуть полностью в воду.

— Помогите! Помогите! — закричал Лёня, вися на льдине.

— Лёня, держись! — охваченные испугом, поддерживали его ребята. Они были в растерянности и не знали, как помочь товарищу.

И тут Влада пронзило: «Чёрт подери, он же в моей шубе!»

«Неужели она — пропала?!» — он представил, как вместе с шубой теряет всё, что даровала ему вещь: авторитет, возможность обмена, расположение девочек. «Никто мне больше такую не купит!..»

На миг его охватили ужас.

«Нет! Так оставить нельзя. Надо действовать!»

Продолжая с тревогой смотреть на Лёню, он лихорадочно думал, что делать.

«Надо срочно снять с него шубу, пока она не утонула вместе с ним», — решил Влад. «Но как это сделать? Чёрт, ещё и Димка здесь! Что бы придумать?..»

Влад резко дёрнул Диму за плечо.

— Дима, беги за взрослыми. А я останусь здесь — вытащу Лёню, — сказал он, чуть запнувшись. — За меня не беспокойся, я хорошо плаваю.

— Помогите! — кричал Лёня.

— Что стоишь? Беги!!! — крикнул Влад, вонзив в Диму стальной взгляд.

Дима вздрогнул.

— Лёня, держись! Я за подмогой! — крикнул он и бросился к берегу.

Через пару минут Влад окликнул Лёню:

— Постарайся снять шубу. Она тянет тебя на дно!

— Я не могу, — всхлипывал Лёня, вися над полыньёй.

Влад лихорадочно вспоминал, как учили спасать на льду: «Руку — не тянуть, в воду — не прыгать… Палки! Нужны палки!»

— Сейчас!.. Я помогу, — Влад побежал к тому месту, где они ранее делали «язык» для змеи. Собрав обломки прутьев, он раскидал их у полыньи и осторожно подполз к краю.

— Снимай шубу и отдай её мне, — крикнул он. — Надо расстегнуть всего три пуговицы.

Лёня, вцепившись одной рукой в палку-рогатку, другой наощупь пытался справиться с пуговицами. Но петли разбухли, а сами пуговицы покрылись льдом. Он упорно пытался продавить пуговицы в петли. В этот момент льдина под ним опасно покачнулась.

— Не получается! Лёд шатается, — испуганно крикнул Лёня и снова вцепился обеими руками в палку-рогатку.

Покачавшись, льдина вернулась в прежнее положение.

— Делай, что говорю! Хочешь спастись — снимай! — на взводе кричал Влад.

— Не могу… — еле слышно выдавил Лёня, боясь пошевелиться.

— Лёня, снимай шубу! Наплевать на льдину! — скомандовал Влад. — Снимай, чёрт тебя побери! — крикнул он, весь покраснев от злости.

Лёня взглянул на Влада, вздрогнул и, разжав онемевшие пальцы, вновь потянулся к пуговицам.

— Давай, давай! — подгонял его Влад.

Пальцы почти не слушались. Лёня пытался кулаком продавить пуговицы в петли. Расцарапав руки в кровь и почти отчаявшись, он почувствовал, как одна из пуговиц повернулась ребром. Он изо всех сил надавил — и пуговица провалилась в петлю. Верх шубы распахнулся.

— Получилось! Первая есть, — обрадовался Лёня.

— Молодец! — поддерживал Влад. — Осталось ещё две.

Другие пуговицы поддались быстрее. Закончив с последней, Лёня закричал:

— У-р-а-а-а!

Внезапно льдина накренилась — и с рёвом ушла под воду, унося в пучину Лёню и свою змеиную голову. В ту же секунду из-под воды вырвалась её более массивная скрытая часть. Высоко поднявшись над полыньёй, она оглушительно пробила толщу льда и обрушилась рядом с Владом, окатив его ледяной водой.

Всё произошло так быстро. Влад не успел даже испугаться.

Он вскочил — в голове была одна мысль: «Надо срочно спасать шубу!»

Сбросив одежду, он нырнул под льдину. Вода ударила в грудь. На миг перехватило дыхание. Тело дёрнуло судорогой, пальцы мгновенно онемели, а в висках застучало глухо и громко, как молотком изнутри. Ему казалось, что вода не просто холодная — она жгла, резала кожу тысячами иголок и тянула вниз.

Он открыл глаза. Сначала всё расплылось мутным серым туманом, но через секунду взгляд зацепился за чёрное пятно. Прямо перед ним была шуба. Она тонула медленно, распластавшись в воде, как живое, липкое существо, и вместе с ней вниз уходил Лёня. Лёня был без сознания. На мгновение Влад испугался, но вспомнив, как в деревне у бабушки не раз переплывал реку и нырял за ракушками, почувствовал уверенность. «Я смогу. Я справлюсь».

Он решительно подплыл к Лёне и попытался стянуть шубу, но рукава разбухли и не поддавались.

«Придётся тянуть шубу вместе с ним».

Он схватил шубу за рукав и потянул наверх. Воздуха катастрофически не хватало. Он резко отпустил шубу. Всплыл. Глубоко вздохнул. И снова нырнул под льдину. На этот раз он вытянул шубу и вытащил её вместе с Лёней на лёд.

Вдруг где-то вдали за спиной послышался мужской крик:

— Э-э-э-й! Я здесь! Держись!

Это был бегущий к нему рыбак.

Влад судорожно вытащил Лёню из мокрой шубы. Быстро её свернул, отжимая воду, затем разложил, лихорадочно осматривая подкладку и мех.

«Цела?!.. Ни разрыва. Фу, пронесло!» — с облегчением выдохнул он. «Теперь остаётся придумать, как её высушить. И чтобы родители ничего не узнали…»

Вздрогнув от неожиданности, Влад ощутил на своих плечах что-то тяжёлое, тёплое, пропахшее табаком.

— Это тебе… Грейся… Как ты? — раздался сзади хриплый, сбивчивый от нехватки дыхания мужской голос.

Влад оглянулся. На его плечах был огромный стёганый ватник. Он поднял голову и встретился с обеспокоенным взглядом небритого мужчины средних лет.

— На, вот тебе ещё и шапку, — сказал мужчина и надел Владу на голову свою вязаную шапку. — А с товарищем твоим что?! Замёрз, небось?! — с опасением спросил он, глядя на лежащего поблизости Лёню, чья мокрая одежда начала покрываться тонким слоем льда.

— Не знаю, — озабоченно ответил Влад, посмотрев на Лёню.

«Он не дышит!» — со страхом подумал он. В это мгновение он вдруг осознал, что оставил товарища в беде и резко закрыл лицо руками. В голове промелькнула тревожная мысль: «Неужели этот человек всё видел? Видел, как я снимал с Лёньки шубу?..» Его передёрнуло от стыда.

Мужчина бросился к Лёне, сел рядом, приложил ухо к его лицу, прислушиваясь к дыханию. Лёня лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Рыбак оглянулся на полынью и быстро оттащил мальчика подальше — на более прочный лёд. Его пальцы дрожали от напряжения и холода.

Сейчас всё было неважно — главное — помочь мальчику! Он быстро снял с себя свитер, оставаясь в одной тонкой майке, уложил на него Лёню и, не теряя ни секунды, начал делать ему искусственное дыхание. Грудь мальчика поначалу оставалась неподвижной, но уже на четвёртом вдохе что-то дрогнуло. Через мгновение Лёня судорожно закашлял — вода брызнула изо рта и носа. Лёня задышал.

— Хорошо, родной. Молодец. Дыши, дыши… — с облегчением и радостью говорил рыбак и, перевернув Лёню на бок, помог ему освободиться от воды.

В это время подоспела подмога: ещё два рыбака и Дима. Они сразу начали укутывать Лёню тёплыми вещами.

— Слава Богу, твой товарищ жив. Мы его отправим в больницу, — обращаясь к Владу, сказал рыбак. А тебе надо домой — и в горячую ванну. Сейчас же! — взволнованно добавил он. — Где ты живешь?

— Тут недалеко от озера. Кленовая аллея, дом 5, квартира 8, — ответил Влад.

— Доведёшь друга до дома? — обратился он к Диме.

— Да, — уверенно махнув головой, ответил Дима.

Посмотрев на голые ноги Влада, рыбак тут же снял свои сапоги. Сам остался в портянках.

— Вот, бери ещё и сапоги, — он поставил их рядом с Владом.

— Спасибо, — угрюмо сказал Влад, не поднимая глаз.

Дверь открыла бабушка.

— Ой, батюшки! Владик, родимый, что случилось?! Откуда у тебя эта одежда? Господи, помилуй. Да ты весь мокрый! Заходи скорей, — глядя на стоящего у двери внука, запричитала Настасья Никифоровна.