Бесплатный фрагмент - Вширь

ВШИРЬ
Глава 1. Зеркало

Тишина была самым громким звуком в этом доме. Она не была покоем, она была густым, вязким веществом, заполнявшим пространство от пола до потолка шестиметровой высоты. Артем стоял посреди гостиной,

в которой легко можно было бы потерять его старую «хрущевку», и прислушивался. Тикали швейцарские часы–ходики, абсурдный артефакт в умном доме, подарок дизайнера — «для души». Тикало что–то еще внутри него, холодное и металлическое, словно счетчик, отмерявший не секунды, а потраченные впустую годы.

Он только что вернулся с ужина в честь закрытия многомиллионной сделки. Его чествовали как короля. Рукопожатия, похлопывания по плечу, искрящееся

в бокалах шампанское, подобное жидкому золоту.

Он произнес идеальную речь, выдержанную в балансе между уверенностью и скромностью. Все улыбались. Все кроме него.

Теперь, сняв пиджак, который стоил как старая иномарка его отца, он подошел к панорамному окну. Город лежал у его ног, усыпанный бриллиантами огней. Этот вид был его трофеем, доказательством того,

что парень из серого района, где дома похожи

на подгулявшие зубы, смог. Смог все.

— Артем? — голос Елены прозвучал как скрип несмазанной двери в этой тишине.

Он не обернулся. Видел ее отражение в стекле. Безупречная, в шелковом халате, с лицом, на котором даже перед сном не было ни одной морщинки беспокойства. Красивая, как реклама. Все в их жизни было как в рекламе: идеально, стерильно и абсолютно безвкусно.

— Ты не пришел попрощаться с детьми.

— Они уже спали, — голос его прозвучал хрипло.

Он прочистил горло. — Я заглянул. Смотрели новые планшеты.

Не дети. Планшеты. Дети Матвей и Алиса в свои восемь и десять лет уже были миниатюрными копиями

их самих — с правильными гаджетами, правильными хобби и правильными, заученными фразами для гостей.

— Марк звонил, — сказала Елена, подходя ближе.

Ее запах — дорогой, цветочный, без единой ноты естественности — ударил в нос. — Говорит, у них в Каннах горит проект, нужен твой глаз. Хочет, чтобы ты летел завтра утром.

Марк, его партнер. Акула. Они с Марком когда–то начинали вместе, таская коробки на оптовом рынке. Теперь Марк носил часы за полмиллиона и говорил

о «бренде» и «наследии».

— Я не полечу, — тихо сказал Артем.

Елена засмеялась. Короткий, сухой звук.

— Шутишь? Это Канны. И клиент на тридцать миллионов.

— Я не полечу, — повторил он, на этот раз глядя

на ее отражение в стекле.

Она замолчала. Ее отражение стало изучающим.

— С тобой все в порядке? Ужин был тяжелый? Опять

эта диета с понижением давления…

— Со мной все прекрасно, Лена. Просто я устал.

— Усталые люди спят, Артем, а не срывают сделки века. Ты же сам вел этот проект два года.

«Вел». Куда? В никуда. В еще один нуль

на банковском счете, который уже давно потерял для него всякий смысл, кроме спортивного интереса, как очки

в компьютерной игре.

— Я решил. Все.

Он повернулся и прошел мимо нее в спальню.

Его тело, подтянутое тренерами и диетологами, было тяжелым, как чугунная болванка. Он чувствовал каждый мускул, каждую связку, и все они кричали об одном

— о бегстве.

Он лег на спину и уставился в потолок

с подсветкой «звездное небо», еще одним дизайнерским изыском. Он вспомнил настоящее звездное небо.

То, что видел в детстве, лежа на ржавой качели во дворе. Оно было живым, дышащим, бесконечным. Это было мертвой картинкой.

Закрыв глаза, он увидел не Канны, не радостные лица акционеров, а лицо отца. Вечно пьяное, обвисшее,

с глазами, в которых погас весь свет. Отец умер пять лет назад от цирроза. Артем прислал денег на лучшую клинику, но было поздно. На похоронах он стоял в своем первом дорогом костюме и не мог вымолвить ни слова. Не потому, что было больно. А потому, что не чувствовал ничего. Пустота. Та же самая, что щемила сейчас

под ложечкой.

«Ты выбрался, сынок, — сказала бы мать.

— Ты большой человек стал».

Большой человек. С большой, красивой, абсолютно непробиваемой витриной. И за ней — никого.

Он не спал до утра. Когда первые лучи солнца упали на стеклянные небоскребы, решение созрело окончательно, кристаллизовавшись из ночного отчаяния в холодную, твердую уверенность.

Он встал, подошел к зеркалу в ванной. На него смотрел незнакомец. С идеальной стрижкой, гладко выбритый, с глазами, в которых не было ни капли жизни. Человек–витрина.

— Все кончено, — тихо сказал он своему отражению. — Игра окончена.

Он уже не боялся. Страх был там, внизу, когда

он начинал. Сейчас же он чувствовал лишь одно

— неотвратимость.

Глава 2. Корни

Запах пыли, дешевого самогона и вяленой рыбы. Вот из чего состоял воздух его детства. Район на окраине города, который даже названия нормального

не удостоился, просто «Поселок Заводской».

Дома — коробки, облупленный шифер, лужи с радужными разводами машинного масла.

Маленький Артемка сидел на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрел, как темнеет.

Он ненавидел эти сумерки. Они несли с собой крики отца, вернувшегося со смены (а потом еще и из бара), плач матери и гулкое, сосущее чувство страха

под ложечкой.

— Вырастешь, Артем, будешь учиться хорошо,

— говорила мать, вытирая руки об фартук. — Уедешь отсюда. В город. Будешь в белом воротничке ходить,

как люди.

«Белый воротничок». Для нее это было синонимом спасения. Он видел этих «людей» иногда по телевизору. Они улыбались ровными зубами, сидели в красивых креслах и говорили непонятные слова. Они не пахли потом и водкой. Они были другими.

Однажды, ему было лет десять, он нашел на свалке старый, потрепанный глянцевый журнал. На обложке

был мужчина в идеальном костюме. Он стоял, заложив руку в карман брюк, на фоне сияющего небоскреба.

Он был похож на бога с Олимпа этого большого мира. Артем вырвал страницу, спрятал ее под матрас и тайком рассматривал перед сном. Это была его икона. Его цель.

— Ты чего тут киснешь? — хриплый голос отца выдернул его из грез. — Опять сопли распустил? Мужиком растишь! Иди дрова колоть!

Он слез с подоконника и послушно пошел

во двор. Топор был тяжелым, руки замерзали. Каждый удар по полену был полон ненависти. Ненависти к этому дому, к этой жизни, к этому запаху безнадеги. Каждый удар был клятвой: «Я выберусь отсюда. Я буду

как тот мужчина с картинки. Я буду жить там, наверху».

Он не знал тогда, что «верх» — это не только этаж. Это состояние. И что с высоты можно падать. Больно.

— Ты уверен в этом решении, Артем? — Голос Марка в телефонной трубке был шипящим и холодным,

как стальной клинок. — Мы строили это пятнадцать лет! Пятнадцать лет, Карл! И ты просто берешь и сливаешь все, потому что «устал»? У всех бывает выгорание. Слетай на Бали, на острова, возьми эту художницу–модель,

с которой ты там водишься, только не ломай то, что мы создали!

Артем стоял на своем пустом балконе. Внизу копошился город. Он смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме острого желания бросить телефон

в эту сверкающую пропасть.

— Я не устал, Марк. Я просто проснулся. Сделка

по продаже моей доли почти закрыта. Юристы подготовили все документы.

— Это она, да? — ядовито спросил Марк. — Эта… богемная стерва из своего салончика искусств?

Она вскружила тебе голову?

Артем улыбнулся впервые за несколько дней. Мысль о Кате, о ее запахе масляной краски и свежего кофе, о ее смехе, который был настоящим,

а не социальным инструментом, согревала его.

— Нет, Марк. Это я сам себе вскружил голову.

На пятнадцать лет. Все чисто. Я выхожу из игры.

Он положил трубку. Впервые за много

лет он сделал что–то, не просчитывая последствий

на десять шагов вперед. Он просто слушал тихий, едва слышный голос внутри, который он годами заглушал звоном монет и шелестом купюр.

Это было страшно. Но это было по–настоящему.

Тишина в спальне повисла густая, как желе. Артем стоял у панорамного окна, чувствуя, как адреналин

от разговора с Марком сменяется ледяным спокойствием. Самый тяжелый разговор был еще впереди.

Он услышал за спиной быстрые, легкие шаги. Елена не шла, она наступала, каждый удар каблука

об мраморный пол отдавался в висках.

— Что это было? — ее голос был тонким, как лезвие. — Я только что говорила с Марком. Он в ярости.

Он говорит, ты сошел с ума.

Артем медленно обернулся. Она стояла в дверях, заложив руки на груди. Ее поза, ее взгляд — все было обвинением.

— Я продаю свою долю в бизнесе, — сказал

он просто. Без оправданий. Впервые.

— Продаешь… — она произнесла это слово,

как незнакомое, ядовитое. — Продаешь? Наш бизнес? Нашу жизнь?

— Это мой бизнес, Лена. И это была не жизнь.

Это была игра. В которую я больше не хочу играть.

Она засмеялась, резко и истерично. — Ах, вот как! Ты не хочешь играть! А что насчет меня? Насчет детей? Мы что, часть твоей игры? Куклы, которых ты собрал

для своей идеальной картинки?

В ее глазах стояли настоящие, не рекламные слезы. Слезы ярости и страха.

— Вы — единственное, что было в этом настоящим, — тихо сказал он. — И я терял вас с каждым днем. Терял, заваливая подарками и откупаясь. Матвей называет меня «спонсором», ты слышала? Алиса вчера спросила, правда ли, что наша яхта больше, чем у ее подруги. Это не жизнь, Лена. Это соревнование в каталоге товаров.

— Не смей! — она сделала шаг вперед, ее лицо исказилось. — Не смей говорить так о наших детях!

Я не отказывалась от карьеры ради того, чтобы ты сейчас, в сорок пять лет, устроил кризис среднего возраста

и решил стать хиппи! Ты думал о нас хоть секунду?

«Я думал о вас каждую секунду последних десяти лет, — промелькнуло у него в голове. — И именно поэтому я сдох изнутри».

Вместо этого он сказал: — Я оставляю тебе все. Дом, счета, инвестиции. Ты и дети будете обеспечены лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете. Я забираю только свою долю от продажи.

И свою свободу.

— Свободу? — она выдохнула это слово с такой ненавистью, что он физически отшатнулся. — От чего?

От меня? От детей? От ответственности? Ты просто трус, Артем. Ты проиграл. Ты не выдержал давления,

и ты бежишь. Как твой отец.

Удар пришелся точно в сердце. Он был расчетливым и смертельным. Она знала, куда бить.

Он посмотрел на нее — эту прекрасную, разъяренную женщину, с которой прожил пятнадцать лет. И не увидел в ее глазах ни капли того человека, в которого когда–то влюбился. Того человека, который смеялся

над его глупыми шутками в дешевом баре и верил,

что они покорят весь мир.

— Возможно, ты права, — сказал он, и его покорность ошеломила ее больше, чем крик. — Возможно, я бегу. Но я бегу не в бар, как отец. Я бегу от бара.

От этого, — он махнул рукой вокруг, охватывая

всю их сияющую тюрьму. — Прости.

Он прошел мимо нее, не дотрагиваясь. Взял

со стула в прихожей уже собранный рюкзак.

Он был маленьким и убогим на фоне дизайнерской мебели. В нем было только самое необходимое. Никаких костюмов.

— Ты куда? Прямо сейчас? — в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Да.

— Но… дети вернутся из школы через два часа!

Он остановился у двери, сжав ручку так, что костяшки побелели. Образы Матвея и Алисы — не тех идеальных детей из журнала, а настоящих, маленьких, какими они были когда–то, — пронзили его болью острее ножа.

— Я напишу им. Объясню. Когда–нибудь…

они поймут.

— Они возненавидят тебя! — крикнула она ему вслед.

Он вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась

с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

Глава 3. Фургон

Автосалон продавал «ностальгию на колесах». Блестящие, отреставрированные «Фольксвагены–Т2», «Веслеры». Дорогие игрушки для таких же, как он, уставших от яхт и вилл.

— Вам для коллекции или для путешествий?

— учтиво спросил менеджер.

— Для жизни, — ответил Артем.

Он выбрал не блестящую игрушку, а старенький, видавший виды «Форд Транзит» рыжевато–коричневого цвета, которого называли «рыжиком». У него были потертые бока, потрескавшееся лобовое стекло и запах бензина, пыли и чего–то еще — свободы.

Он заплатил наличными. Сумма была смешной, как чаевые в ресторане, который он посещал на прошлой неделе.

Следующая остановка — огромный торговый центр. Он бродил по ярко освещенным лабиринтам, чувствуя себя чужим. Люди вокруг хватали товары, сверялись

со списками, спорили. Он видел себя в них — прежнего, целеустремленного и слепого.

Он купил спальный мешок, походную газовую горелку, складной стол и стул, канистру для воды. Простые, утилитарные вещи. Каждая из них имела вес, назначение. Они не служили для красоты. Они служили для жизни.

Вечером он заехал на заброшенную стоянку

на выезде из города. Первая ночь. Он разжег горелку, вскипятил воду и заварил самый дешевый растворимый кофе в железной кружке. Вкус был отвратительным.

Но он был настоящим.

Он сидел на откидном стуле у открытой двери фургона и смотрел на огни города, который остался позади. Они больше не манили. Они предупреждали.

Он достал из рюкзака простой, безликий блокнот и ручку. Он не вел дневник с университетских времен. Тогда он писал о планах, о целях. Теперь он хотел писать о чувствах. Если они, конечно, вернутся.

Он открыл первую страницу и вывел одно слово, дату и два предложения.

«День первый.

Я ушел.

Сегодня я впервые за долгие годы почувствовал запах дождя, а не выхлопных газов и денег».

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза

и просто дышал. Ночным, прохладным, пахнущим мокрым асфальтом и далекими полями воздухом.

Он дышал медленно и глубоко.

Впервые за много лет он просто дышал.

Глава 4. Первая поломка

«Рыжик» закашлял и захромал на пустынной проселочной дороге, всего через двести километров после большого города. Странный металлический скрежет, потом — тревожный стук, и вот он уже стоит

под моросящим дождем, из–под капота валит пар,

а стрелка температуры ползет в красную зону.

Артем вышел, захлопнув дверцу с таким чувством, будто предал единственного друга. Он стоял

под холодными каплями, глядя на клубы пара, и внутри все сжалось в комок старого, знакомого раздражения. Неудача. Сбой в системе. Надо немедленно найти решение. Позвонить эвакуатору, найти лучший сервис, заплатить, чтобы все было идеально. Рука сама потянулась к телефону, к приложению вызова эваукатора. Прежний Артем уже бы решил проблему.

Но он заставил себя опустить руку. Он смотрел

на поле, на мокрую обочину, на одинокую кривую березу вдалеке. Здесь не было «лучшего сервиса». Здесь была реальность.

Он открыл капот, отпрянув от клуба горячего пара. Смотрел на запутанные узлы механизмов, чувствуя себя полным импотентом. Он мог прочитать сложнейший финансовый отчет, но не знал, что делать с этим железным сердцем, которое перестало биться.

— Дело–то нехитрое, — раздался за его спиной хриплый голос.

Артем резко обернулся. Над ним стоял высокий, сутулый мужчина лет шестидесяти, в засаленном комбинезоне. Лицо в морщинах, руки — в черных разводах машинного масла и старой грязи. Он держал

в руке гаечный ключ, как врач — скальпель.

— Термостат, поди, заклинило, — мужик бегло глянул под капот, его глаза, маленькие и колючие,

как буравчики, мгновенно все оценили. — И патрубок, глянь–ка, потек. До Сергеевки пешком не дотопаешь. Километров десять.

Артем молчал, чувствуя себя беспомощным ребенком. Этот человек с одного взгляда понял

его «железного коня» лучше, чем он за все дни в пути.

— Я… эвакуатор могу вызвать.

Мужик фыркнул: — Эвакуатор? Сюда?

Он за полчаса с тебя цену этого твоего корыта снимет.

Не, так дело не пойдет. Помочь надо.

Он представился: Николай. Оказалось,

что его дом и небольшой гараж — это вот за тем полем,

за покосившимся забором. Артем, все еще в состоянии ступора, просто кивал.

Николай привел его в свой гараж. Это был

не сервис, а скорее, музей ушедшей эпохи: запчасти, инструменты, запах бензина, металла и чего–то домашнего, печного. Здесь не было ничего лишнего,

и все имело ценность.

— Ну что, бизнесмен, давай, — Николай протянул ему старый, потрепанный ключ. — Держи. Отверни–ка

эти две гайки. Не бойся, не сломаешь.

Артем взял ключ. Рука непривычно дрогнула.

Он привык держать ручку или стейк–нож. Вес холодного, грубого железа был чуждым. Он попытался провернуть

— не поддавалось.

— Сильнее, — скомандовал Николай. — Мужиком будь. Ты же не ботфорты снимаешь.

Артем стиснул зубы, напрягся. Гайка с противным скрипом поддалась. В груди что–то екнуло — не триумф,

а странное, забытое чувство: я смог. Не деньгами,

не приказом, а своими руками.

Они работали несколько часов. Николай что–то припаивал, Артем, по его команде, подавал инструменты, откручивал, придерживал. Он весь испачкался, потел,

на ладони вскоре вскочила мозоль. Он не работал

так физически со времен студенческих строек.

— Ну вот, — Николай вытер руки об тряпку.

— Теперь пойдет. Заведи.

Артем сел за руль, повернул ключ. Двигатель заурчал ровно и спокойно. Точно больное животное, которому вернули здоровье.

— Спасибо, — сказал Артем, и это слово прозвучало глубже, чем все его деловые «благодарности». — Сколько

я вам должен?

Николай посмотрел на него, и в его глазах мелькнула усмешка. — А ты что, деньгами пахнешь?

Иди–ка, помоги мне дрова поколоть. Баба придет

с работы, печку топить надо. Вот и расплатишься.

И Артем пошел. Колол дрова. Топор

был тяжелым, непривычным. Сначала получалось криво, неумело. Но с каждым ударом в нем просыпалась какая–то древняя, мышечная память. Он вспомнил двор своего детства. Только теперь в этом не было ненависти.

Был простой, понятный труд.

Вечером они сидели в маленьком домике

за столом, накрытом скромной яичницей с салом

и солеными огурцами. Пришла жена Николая, Валентина, тихая, уставшая женщина. Они ели молча, но это молчание было не давящим, а мирным.

— Ты откуда, парень? — спросила наконец Валентина.

— Из города.

— А работа там у тебя какая была?

Артем замешкался. Сказать «я был владельцем сети» — значило возвести между ними стену. Словно надеть на себя костюм в этой простой избе.

— Руководил, — уклончиво сказал он.