Бесплатный фрагмент - Время

— Что ты хочешь?

— Я хочу убить время.

— Время очень не любит, когда его убивают.

«Если в мире всё бессмысленно, — сказала Алиса, — что мешает выдумать какой-нибудь смысл?»

Льюис Кэрролл. «Алиса в стране чудес»

Глава 1.
Как вы яхту назовёте

Жили-были дед да баба, и была у них внучка Пиздюлечка. Что за имя такое, спросите вы? Ну ведь ни один родитель не назовёт так своего ребёнка! Конечно, вы правы. Таких родителей ищи — не найдёшь. Но жила-то Пиздюлечка с дедом и бабой, стало быть, не с родителями. Что же случилось с родителями, опять задаёте вы вопрос. О, это грустная история. Мама девочки, пока ещё не имевшей имени, умерла при родах с первым криком, точнее писком, новорождённой. А ведь говорили ей врачи — не рискуйте рожать, шансов на то, что выживет ребёнок, очень мало, а на то, что выживете вы, так и вовсе нет. Но не послушалась их будущая мать, решилась рожать. Ну вот и родила… Отец же будущей нашей героини, пока его жена рожала, тщательно готовился к отцовству, а именно бухал по-чёрному с друзьями-собутыльниками. Когда до него донесли радостную весть о том, что его жена родила дочь, он на мгновенье оторвал мутный взор от стакана белой, пробормотал: «Вот же пиздюля, блядь», выронил из внезапно ослабевших пальцев стакан, расплескав его содержимое по грязному столу, стукнулся тяжёлой башкой о столешницу и откинул копытца. Друзья-собутыльники, несколько опешив от столь неожиданной реакции на отцовство, решили, что в последних словах безвременно усопшего содержится скрытый смысл, а именно его последнее высказывание о том, как следует назвать новорождённую. Сидевшая за столом компания разделилась во мнениях примерно поровну (новопреставленный по понятным причинам из дебатов был исключён): одни считали, что наиболее подходящим именем для девочки следует признать Пиздюля, другие — что Блядь. После непродолжительной дискуссии победили сторонники первого варианта с перевесом в один разбитый нос и два выбитых зуба. О результатах достигнутой договорённости незамедлительно было сообщено деду и бабе — пили-то у них дома. Дед, давно забывший собственное имя, не высказал возражений. Баба, мечтавшая о скорейшей своей смерти по ненасильственным причинам, тоже. На том и порешили. После того как прошли эмоционально тяжёлые ритуальные процедуры прощания с обоими родителями, вспомнили о малышке, которая, несмотря на мрачные прогнозы до рождения и отсутствие каких-либо намёков на более-менее пристойную жизнь после оного, выражала явное желание жить дальше. Опекунша в лице бабы пошла регистрировать этот факт в местном ЗАГСе.

— Родители? — спросила бабу регистраторша в ЗАГСе (ну или как их теперь там называют).

— Мать — такая-то, отец — такой-то. Померли оба…

— Справки о смерти?

— Тут.

— Вы кем приходитесь девочке?

— Выходит, бабушка я ей. Вот свидетельство о рождении дочери, тут в графе «Мать» указано.

— Ага, вижу. Ну и как назовёте внучку?

— Тут такое дело… Выходит, что Пиздюля.

— Так, женщина, без оскорблений!

— Да ни боже ж мой! Это я внучку так хотела бы назвать.

— Бабусь, вы в своем уме? Мы ж так можем и оспорить ваше опекунство.

— Ни-ни-ни, не лишайте бедную последнего родного человека — дед, тот не в счёт, из ума выжил… Это ж последняя воля отца её, пропади он пропадом… а мамка, ну доча моя, так ничего вообще и не успела сказать, померла сразу как…

Баба всхлипнула.

— Женщина. Ну какая последняя воля? Вы о ребёнке подумайте! Ей всю жизнь жить с этим именем! Да и не могу я под ним её зарегистрировать — против закона это.

— А что за закон такой?

— Неважно. Есть. Давайте придумывайте другое имя.

— Ой, да я аж растерялась. Какое ж это другое-то?

— Да любое — лишь бы человеческое.

— Да какое ж человеческое… Мож, Серафима? Аль Алевтина?

— Женщина, не задерживайте меня! Человеческое!

— Девочка, милая, не ругайся, растерялась я… Может, ты чего подскажешь?

— Ну, не знаю… Может, Юля?

— Ой, давай так! Юля!

— Хорошо, так и запишем — Юлия.

— Спасибо тебе, милая, спасибо!

— Да не за что, бабуль. Берегите внучку.

— Спасибо, Христос тебе в помощь. Как звать-то тебя, милая? Помолюсь за тебя.

— Юля.

— Храни тебя бог!

«Вот же пиздюля, — подумала баба, выходя из ЗАГСа. — Но хотя, оно и ладно. Юля — это как бы Пиздюля, просто укорочено. Да и по закону опять же получается. А по жизни — посмотрим, что из неё вырастет».

Баба зря переживала о том, что вырастет из Юли-Пиздюли, поскольку сама не собиралась в этом участвовать. Возраст всё-таки, да и не советовалась с ней дочь, когда решала рожать. Одно баба понимала: хлопотно это всё. Если бы вот было с внучкой, как с растущим в бабином огороде маком, непонятно каким ветром занесённым. Сам откуда-то взялся, растёт, а по весне ещё и радует ярко-красными цветами. «Да и на какие средствА я буду ее рОстить?» — задавала баба вполне себе экономически обоснованный вопрос. «Мне ещё деда хоронить, чтоб он сдох поскорее, а это и гроб, и батюшка, и поминки какие-никакие. Да потом и себе на похорОны… А на какие шиши? На пенсию, что ли? Смех один. И квартиру не продашь заранее — как же мне без квартиры-то?»«Была у бабы грешная мыслишка угандошить внучку как-нибудь похитрее, чтобы менты на саму бабу не подумали. «А хоть и подумают — мне-то хули с того? В тюрьму посОдют? Да и хуй с ним, доживу на казённых харчах». Но не повелась на это баба, ибо числила себя православной и в адское пламя за грехи после смерти веровала. Другую мысль — отдать малышку в детдом — баба тоже отмела. «Лучше уж тогда сразу её угандошить», — справедливо решила она. «Пусть оно как-нибудь само, с божьей помощью, решится», — в итоге мудро рассудила наша баба. Что, впрочем, свойственно всем бабам на свете.

Права оказалась баба: всё как-то решилось само. Дед помер («хорошо хоть собес помог с похорОнами»), внучка выжила («спасибо, пособие плОтют, а то бы не выжили. Кабы мне платили пособие за моих деток, так я бы рожала и рожала, и на хуй мне бы тот дед нужен был»). Сама баба не демонстрировала стремления помирать — так, возрастное всё: давление, по-женскому… Сходит в поликлинику, получит рецепт, купит и попьёт лекарство. Так и дотянула до того времени, когда внучке исполнилось двадцать. Тогда только тихо померла. И забыли о ней все, да и мы забудем, ибо то была присказка, а сказка ещё и не начиналась. Ну а внучка так и осталась Юлечкой, забыв, по вполне понятным причинам, данное при рождении, пусть и неблагозвучное, но такое говорящее имя.

Глава 2.
On the rocks

Индика Силва по прозвищу Капута полулежал на своём любимом утёсе и смотрел в океан. Утёс этот был местной достопримечательностью и настоящим природным чудом. Откуда было взяться на тянущемся направо и налево, покуда хватает взгляда, кажущемся бесконечным песчаном пляже этому огромному камню, гладкому снизу от разбивающихся о него миллионы лет волн, а сверху так же гладко обтёсанному обдувающими его миллионы лет ветрами? Выступающий вперёд в океан край утёса, будто нос огромного фрегата, превращал бьющиеся о него волны в белую пену, которая иногда, если приходила особо сильная волна, доставала до самого верха утёса, опадая на него облаком мелких брызг. От этого гигантского каменного фрегата остался только нос — позади утёса был тот же песчаный пляж.

Силва любил это место. Любил его гордую уединённость. Любил прохладу солёных брызг. Любил ветер, который обдувал утёс даже в самые безветренные дни. Любил, потому что чувствовал себя на утёсе если не капитаном фрегата, то уж точно вахтенным матросом, вперёд смотрящим, вглядывающимся в бесконечную океанскую даль, чтобы первым крикнуть «Земля!» или «Человек за бортом!» Первым не потому, что Силва просто хотел быть первым, а потому, что он был очень ответственным, и, если бы кто-то из команды заметил нечто важное раньше него, значит он, Силва по прозвищу Капута, плохо нёс свою вахту и не оправдал возложенного капитаном на него доверия, а этого он никак не мог допустить.

Но была у Силвы на утёсе еще одна, его собственная, вахта. Дело в том, что больше всего на свете Силве нравились три вещи. Возиться со своими детьми — старшей Этми и младшим Сатилом. Пить по вечерам под крики павлинов пальмовый арак со своим другом и соседом Тушарой. И спасать людей. Вот так просто, в самом прямом смысле слова. Рядом с утёсом был небольшой отель, дешёвый, но со своим ресторанчиком на пляже. Туристы любили собираться в этом ресторанчике шумными компаниями и парами, попивая холодное пиво или напитки покрепче, а затем почему-то лезли в океан купаться, что само по себе не рекомендуется делать бухим, а уж вблизи утёса, о который океан любил, играючи волнами, шлёпнуть незадачливых купальщиков, и подавно. Может, для океана это и была игра или шутка, да вот людям при этом доставалось по полной. Как если бы ребёнок, тихонько поднеся заранее сложенные в щелбан пальцы к разомлевшему на весеннем солнце жуку, щелчком запускал жука в полёт — жук-то полетит, спору нет, вот только приземлится ли? А двуногие жуки вместо полёта пытались утонуть, и тут им на помощь приходил Силва. Он прыгал в океан с утёса и вытаскивал на берег уже изрядно наглотавшихся морской воды, но ещё живых людей. Часто и самому Силве доставалось от океана за то, что Силва посмел вмешаться в его, океана, игру — несколько переломов, бесконечные ссадины и ушибы, на которые Силва обращал внимание уже после того, как вновь забирался на свой утёс. Зачем он это делал? Силва не был спасателем, хотя староста рыбацкой деревни, к территории которой относились пляж, утёс и гостиница, предлагал Силве эту работу за небольшую плату. Силва думал, что раз уж он всё равно лежит на своём любимом утёсе без дела, то спасать незадачливых купальщиков и так входит в программу. Да и плюсики в карму не помешают. И таких плюсиков за все годы, что Силва лежал на утёсе, набралось больше ста пятидесяти. Спасал людей Силва не ради их благодарности — ну какая благодарность, если, пока люди приходили в себя и пытались осознать случившееся с ними, Силва уже успевал снова забраться на свой любимый утёс? И спасённые им люди махали ему руками снизу и что-то кричали, а Силва махал им в ответ и улыбался. А когда солнце пряталось в щель между небом и океаном, Силва шёл к себе домой.

Дома его встречали голоса детей, которые то ссорились, то весело и шумно во что-то играли, то одно и другое вместе, и запах ужина, который готовила его жена Чату (как всегда, на ужин — карри с овощами и свежие лепешки роти. Не сказать, чтобы Силва и его семья были убеждённые вегетарианцы, просто сегодня Силва не успел с утра на разбор свежего улова, всю хорошую рыбу сразу скупили рестораны, а с мелочью возиться — только выслушивать лишний раз упрёки жены; курица же была у них на столе только по большим храмовым праздникам). Ужин тоже проходил обычно: дети хоть и баловались, но с аппетитом ели острый и пряный карри, жена упрекала Силву, что «не занимаешься с детьми, а их к школе пора готовить, Сатил опять разорвал шорты, уже штопать там нечего, надо новые покупать, у Этми скоро день рождения, она друзей позвать хочет, а чем их угощать, устроился бы ты хоть куда работать, хоть в отель бассейн чистить, деньги не лишние, а то всё торчишь целыми днями на утёсе своём проклятом, а я одна тут кручусь и с детьми, и по хозяйству…» Силва не спорил с женой, иногда кивал, хотя на самом деле слышал не её монотонный монолог, а шум волн, разбивающихся об утёс. Он уже давно не обращал внимания на упрёки жены и считал их частью природы, как ту же грозу, например. А себя громоотводом. Люди вообще ссорятся чаще, когда живут вместе. Почему? Потому что своё накопившееся раздражение вымещать легче на ближнем. Как молния бьёт в дерево не потому, что оно его ненавидит («А хули ты без яблок?»), а просто потому, что дерево первым попало под раздачу.

Наутро, после чая с остатками вчерашних роти, поиграв с детьми в церемонию праздничного облачения слона в честь дня рождения Будды (слоном был сам Силва), он снова собрался идти на утёс.

— Куда это ты собрался? — завелась Чату. — Возьми тук-тук, съезди в город на рынок, купи впрок риса, ещё муки, батат…

— Потом съезжу, сейчас времени нет, — отмахнулся от жены Силва.

— Так уж и нет. Вечно у тебя на семью времени нет! Вот и найди время! Эй, я с тобой разговариваю! Куда идёшь?!

— Время искать.

Вставка 1.
Часы с музыкой

Время — сущность нематериальная. Если спросить любого философа, что такое время, то есть все шансы сойти с ума, слушая его ответ. Тем не менее, любой ребёнок старше трёх-четырёх лет легко даст ответ на этот, казалось бы, сложный, вопрос, просто показав на часы. Ведь часы — это материальное подтверждение хода времени, упрощённое до утилитарного использования. В этой и следующих вставках речь пойдёт о часах как о символах своего времени.

                                       * * *

В общежитие педагогического института, что напротив дома, впервые заселились студенты-иностранцы. Пусть это и были афганцы, разделяющие с Советским Союзом взгляды на социалистическое будущее своей страны, но сам факт прибытия гостей из-за границы вызвал у местного населения провинциального города неподдельный интерес. Интерес вызывала не возможность культурного обмена, а то, что афганцы были упакованы огромным количеством невиданных прежде в этом городе иностранных вещей — от жевательной резинки до кассетных магнитофонов. И, следуя древней афганской традиции, дружественные гости тут же принялись всем этим добром торговать. Нам, живущим по соседству с общежитием пацанам, судьба предоставила уникальный шанс, не воспользоваться которым было бы преступно.

— Здорово, Абдулла!

— Привет, пионер!

— Что у тебя сегодня?

— Часы.

— Какие?

— Электронные. Разные — «Монтана», «Кессил»…

— Покажи.

— Давай отойдём…

— Ух ты! Почём просишь?

— «Монтана» по двадцать пять, «Кессил» по тридцать.

— А в чём разница между ними?

— «Кессил» тоньше, и у него двенадцать мелодий, а у «Монтаны» семь.

— Не, дорого.

— Ну, как хочешь.

— Не продашь за такую цену.

— А какая твоя цена?

— «Кессил» возьму за двадцатку.

— Не-не-не! Мало! Двадцать восемь.

— Себе беру. У меня есть только двадцать.

— Тебе отдам за двадцать пять.

— Не, ищи себе другого покупателя. Только смотри: нарвёшься на милицию — выгонят тебя обратно в Афган.

— Э, брат, зачем пугаешь? Ладно, бери за двадцать.

— Подожди, дай проверить… Так, плёночка наклеена и на экран, и сзади. Застёжка не болтается. Экран яркий. Мелодии как включаются?

— Две верхних кнопки сразу нажимаешь.

— Ага, класс. А батарейки стандартные?

— Да, обычные.

— Беру. Держи бабки.

— По рукам.

— Слушай, Абдулла, а давай я у тебя и «Монтану» возьму. За пятнашку.

— Э, ты ж говорил, что денег нет?..

— Ну… Займу…

— Двадцать.

— Не пойдёт. Ты мне «Кессил» за двадцатку отдал, а он круче.

— Ты хитрый, пионер.

— Соглашайся. Сразу за двое часов бабки получишь.

— По рукам.

— Ты, это… будет ещё что — приноси. Я тут рядом живу.

— Увидимся.

Сказать, что, придя на следующий день в школу с новыми часами, я стал героем дня — это приуменьшить эффект от такого появления. Я даже сорвал урок химии, постоянно переключая мелодии на часах, за что и был изгнан из класса, но не с позором, а провожаемый завистливыми взглядами одноклассников. Эх, если бы я тогда умел считывать тайные знаки во взгляде первой красавицы из восьмого «А»…

А «Монтану» я загнал одному мажору из параллельного класса. За полтинник.

Глава 3.
Летайте самолётами

— Большое вам спасибо за обслуживание! Всё было замечательно!

— А вы были отличным клиентом.

— Я очень ценю ваш труд.

— Спасибо!

— Всё время вверх-вниз, смена часовых поясов, придурки в салоне вроде меня, одноразовый секс в гостиницах при аэропортах, желание послать всё на хуй и создать наконец нормальную семью…

— Всего вам доброго! Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию! Ждём вас снова!

Владимир Петрович (если официально), или Дядя Вова (если неофициально), или Вовка (для жены) вышел из открытой двери самолета на трап и сразу, по ощущениям, попал в предбанник жарко натопленной бани. Густой, горячий и влажный воздух снаружи резко контрастировал с сухой прохладой на борту. Дядя Вова сразу вспотел. «Чего рукав не подали, басурмане?» — недовольно подумал он. Спустившись с трапа, сел в поданный для пассажиров бизнес-класса микроавтобус. «Хорошо хоть здесь прохладно». Микроавтобус тронулся в сторону аэровокзала.