18+
Врач Екатерины

Объем: 220 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Глава 1

Вечеринка по поводу окончания нашего последнего экзамена была в самом разгаре. Мы собрались всей группой. Впереди ординатура, и каждый из нас уже почти врач, в белом халате, с будущим, которое кажется таким близким. Я, конечно, не был лучшим студентом меня спасали усидчивость и участие в университетских соревнованиях по боксу. Но сейчас это уже не имело значения. Впереди жизнь. В самый разгар веселья я вышел на балкон. Просто подышать, немного отстраниться от шума и смеха. И вдруг бац. Я лечу. Очнулся но это был уже не я. Во рту не мой язык, зубы чужие. Я коснулся лица, рук и открыл глаза. Это не я. Темно. Лес. Я лежу голый на земле. Комары кусают я всегда плохо их переносил. Бью, чешусь, но они продолжают грызть. Просто жду утра. Я сидел, не двигаясь, пока лес медленно просыпался. Комары постепенно исчезали, будто им стало неинтересно, и вместе с ними уходила ночная паника. Но облегчения не было. Потому что с каждым лучом света становилось только яснее это не случайность, не сон и не алкогольный бред. Это реальность. Я осторожно поднялся. Ноги дрожали, но держали. Под ступнями влажная земля, листья, камни. Всё ощущалось слишком остро, будто тело получало сигнал с задержкой и тут же усиливало его в несколько раз. Я сделал шаг. Потом ещё. И только тогда заметил следы. Чужие. Не мои. Я бы помнил, если бы вчера ночью здесь шёл. Глубокие отпечатки босых ног уходили в сторону густого леса. И они были свежими. Я присел, провёл пальцами по земле. Влага ещё не успела впитаться обратно. Значит, я не один тихо сказал я. И снова этот голос. Грубый. Мужской. Совершенно не мой. Я замер, пытаясь привыкнуть к нему, как к новому отражению в зеркале. Вдруг в груди кольнуло. Не боль воспоминание. Резкое, чужое. Темнота. Бег. Крики. И что-то большое за спиной. Я схватился за голову. Нет -нет, это не моё. Но образы не спрашивали разрешения. Они врывались, ломая границы. И в этих обрывках я увидел лицо. Не своё. И понял самое страшное: тело, в котором я проснулся, уже жило до меня. И его прошлое ещё не закончилось. В лесу снова хрустнула ветка. На этот раз ближе. Я медленно выпрямился. И впервые за всё время понял мне придётся не просто выжить. Мне придётся разобраться, кем я стал прежде чем это найдут те, кто охотится здесь. Вокруг меня лес. Я иду наугад, почти не выбирая путь. Ноги странные: они больше не чувствуют ни листвы, ни мелких веток под собой. Я на секунду остановился, поднял ступни и посмотрел вниз кожа грубая, загрубевшая, как у человека, который всю жизнь ходил босиком. Шаг стал уверенным. Почти быстрым. Тело будто само знало, как двигаться в этом мире. Лес начал редеть, и вскоре я вышел на полосу через поле дорогу. Я побежал к ней почти инстинктивно. И не ошибся. Это была дорога но странная. Глубокая колея, а посередине следы копыт. Никаких машин, никакого асфальта. Только земля, утоптанная колесами и временем. «Россия большая деревень много бывает и такое», попытался я успокоить себя. Но внутри уже росло напряжение. Я пошёл дальше. И вскоре вдали показалась деревня. Слишком тихая. Слишком старая. Никаких столбов. Никаких проводов. Никаких привычных линий, которые обычно режут небо в любом уголке мира. Я замер. И в этот момент меня заметили. Сначала движение. Потом крики. Люди. Они побежали ко мне. Я напрягся, уже готовясь либо бежать, либо драться. Но чем ближе они становились, тем сильнее ломалось ощущение угрозы. Это были женщины. Кирюшенька! Родненький! Куда же ты пропал?! Я застыл. Меня знали. Но я их нет. Я не успел сказать ни слова, как они уже подбежали, обняли, начали целовать, трясти, причитать. Всё одновременно. Слишком живо, слишком по-настоящему. Я стоял посреди этого вихря, не понимая, что происходит. А затем меня заметили по-настоящему. Моё состояние. Моё тело. Но никто не удивился. Никто не испугался. Меня просто усадили в телегу вместе с ними. Лошади дёрнулись, и мы поехали в деревню. Я молчал. Смотрел вперёд и пытался собрать мысли в одно целое. Если меня здесь знают. Если это тело для них «Кирюшенька» То вопрос теперь был не только в том, где я оказался. А в том кем я теперь должен быть, чтобы выжить здесь. И главное куда делся настоящий Кирилл. Я молчал всю дорогу, стараясь не выдать себя ни словом, ни взглядом. Телега скрипела, колёса вязли в мягкой дороге, а женщины продолжали говорить между собой быстро, взволнованно, перебивая друг друга. И из их разговоров постепенно складывалась картина. Слава Богу, нашли. Граф Баранов с ума сходит Три дня, как пропал. Я напрягся. Граф. Баранов. Эти слова не должны были быть рядом со мной. Не в моей жизни, не в моей реальности. Я студент, почти врач, балкон, вечеринка, падение. Но здесь всё звучало так, будто это и есть моя жизнь. Я осторожно поднял взгляд. Одна из женщин перекрестилась, заметив, что я наконец пришёл в себя. Кирюшенька ты нас до смерти перепугал. Отец твой места себе не находит. Отец. Граф Баранов. Моё сердце неприятно ударило в груди. Я медленно перевёл взгляд на руки. На тело. На чужую, но уже как будто «привычную» плоть. Значит, это не просто случайная деревня. Не просто странный мир. Я кто-то. И этот кто-то не последний человек. Телега въехала на возвышенность, и передо мной открылся вид: усадьба. Большая, деревянная, с башенками и высоким забором. Без электричества, без привычного мира. Только дым из труб и люди в старой одежде. Домой едем, Кирюшенька, мягко сказала одна из женщин, поглаживая меня по плечу. Я не ответил. Потому что в голове уже стучала одна мысль: если я сын графа. то настоящий Кирилл Баранов где-то есть. И он может не быть мной доволен. Телега остановилась. Ворота начали открываться. Я продолжал сидеть в телеге, стараясь не выдать ни единой лишней реакции, но внутри всё уже давно перестало быть спокойным. Слова женщин падали в голову, как тяжёлые камни. Кирилл ты наш. Из Берлина приехал, бедный. Болезнь у тебя эта, падучая. Берлин. Учёба. Доктор. Я зацепился за это слово, как за единственное, что хоть как-то связывало меня с прежней жизнью. Но звучало оно здесь так, будто речь шла о каком-то другом человеке. О настоящем Кирилле. И чем больше они говорили, тем сильнее я понимал я не просто «оказался» здесь. Я занял чью-то жизнь. А потом тебя бабки лечить начали, продолжала одна из женщин, качая головой. Грибами своими, чтоб падучая ушла. Я напрягся. Грибы. Ты ж их, Кирюш, наелся, она вздохнула. А потом и убежал. Пропал. Три дня леса обшаривали. Я медленно опустил взгляд. Тело. Чужое тело. Которое, по их словам, уже жило здесь. Болело. Училось в Берлине. Возвращалось домой. И лечилось какими-то грибами, после которых пропало. И вместо него теперь я. Телега подпрыгнула на кочке, и я с трудом удержался, чтобы не выругаться. Значит, всё не случайно. Не падение. Не просто «перенос». Меня как будто впихнули в момент, где он исчез. Я поднял глаза на дорогу. Впереди уже были видны ворота усадьбы. Люди суетились, открывали их быстрее, чем раньше. Кто-то кричал. Кирилл вернулся! А у меня внутри впервые за всё время появилась холодная, чёткая мысль: если настоящий Кирилл «убежал» после грибов. то куда делся он на самом деле? И почему теперь в его теле я? Ворота распахнулись полностью, и телега медленно въехала во двор усадьбы.

Глава 2

Я спрыгнул на землю почти автоматически тело само знало, как это делать, будто оно действительно здесь жило всю жизнь. И это ощущение пугало сильнее всего. Во дворе уже собрались люди. Слуги. Мужчины в простой одежде. Женщины. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то просто смотрел, как на чудо. И в центре всего этого он. Граф Баранов. Высокий, строгий, с тяжёлым лицом человека, который давно не спал спокойно. Его взгляд сразу нашёл меня и больше не отпускал. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Он шагнул ко мне быстро, но без суеты. Слишком уверенно. Как человек, который привык командовать, а не просить. Кирилл его голос был низким, хриплым. Я на секунду замер. И в этот момент понял: я не знаю, как он на меня смотрит обычно. Не знаю, как я должен реагировать. Не знаю кто я для него. Он подошёл вплотную. Пауза. И вдруг он резко положил руку мне на плечо. Ты жив. Я кивнул. Слишком быстро. Слишком неуверенно. И сразу почувствовал, как это «не так». Граф прищурился. Смотри на меня. Я поднял взгляд. И в этот момент чуть не выдал себя. Потому что он смотрел так, как смотрят не на чужого человека. Он искал в моих глазах привычное знакомое, родное, домашнее. То, что должно там быть. А там этого не было. Только я. Современный студент. Чужой разум. Паника, спрятанная глубоко внутри. Ты он замолчал. Я почувствовал, как воздух стал тяжелее. Ты помнишь, что случилось? наконец спросил он. И вот здесь всё повисло. Потому что я не знал. Я не знал, что «он» должен помнить. Я не знал, где заканчивается моя ложь и начинается правда. Я открыл рот и почти сказал что-то не то. Почти. Слишком долго думал. Слишком современно. Слишком не по-Кирилловски. Глаза графа чуть сузились. Кирилл. Он произнёс это тише. Опаснее. И я понял: ещё одно неверное слово и меня раскроют. Я заставил себя вдохнуть медленно. Не резко. Не так, как делает человек, которого только что поймали на лжи. А как… как будто я просто растерян. Плечи опустил. Взгляд чуть смягчил. И попытался вспомнить всё, что они уже успели мне сказать в дороге Берлин, болезнь, грибы, падучая. Это была единственная опора. Я начал я и специально сделал паузу, будто собираю мысли. Граф не сводил с меня глаз. Я плохо помню последние дни, сказал я наконец. Это было почти правдой. Почти. Он молчал. Слишком долго. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Подойди ближе, тихо сказал он. Я сделал шаг. Внутри всё кричало: «не так, не так, не так», но тело шло само, уверенно, как будто действительно привыкло к этому месту. Граф медленно обошёл меня, рассматривая. Как проверяют вещь, которая могла сломаться. Три дня ты был в лесу, сказал он. Без памяти? Без одежды? Без следов разумного поведения? Я кивнул. Слишком быстро. И тут же понял ошибку. Он остановился напротив. Кирилл никогда не кивал так, сказал он спокойно. Тишина ударила сильнее крика.

Я замер. Внутри всё сжалось. «Кирилл никогда» Значит, он знает. Он сравнивает. Я заставил себя опустить взгляд как будто стыд, как будто слабость. Прости, тихо сказал я. И добавил, почти шёпотом: Голова путается. Это было рискованно. Но сработало. Граф не ответил сразу. Он смотрел долго, внимательно, будто пытался увидеть не лицо а что-то за ним. Потом наконец выдохнул. Падучая возвращается, сказал он уже тише, скорее себе, чем мне. Я зацепился за это мгновенно. Возможно, быстро подхватил я. После леса. Я не знал, что именно «после леса» должно значить, но звучало правильно. Граф кивнул одному из слуг. В дом. Его в комнату. Никого не пускать. Пауза. И уже мне: Отдохнёшь. Потом поговорим. Я кивнул снова. На этот раз осторожнее. И только когда меня повели внутрь, я понял: я не прошёл проверку. Я просто получил отсрочку. В своей комнате стало заметно спокойнее. Дверь закрыли, шум двора отрезало, и впервые за всё время я смог остаться один без взглядов, без давления, без необходимости мгновенно выбирать правильные слова. Я сел на край кровати. Мысли начали раскладываться по полочкам. Я в прошлом. Хорошо. Я болен тоже хорошо. Это можно использовать. Это оправдание. Щит. Берлин учёба доктор. Это пока оставим в стороне. Слишком много неизвестных деталей. Разберём позже. Главное сейчас падучая и потеря памяти. Это идеальная роль. Я почти усмехнулся. Если бы ситуация не была настолько безумной. Дверь скрипнула. И в комнату снова вошли женщины. Слишком быстро. Слишком заботливо. Я выпрямился. Ничего не помню, тётушки, сказал я спокойно. Вы кто? Они замерли на секунду. Ой чудно говоришь, всплеснула руками одна из них. Но в глазах уже загорелась та самая тёплая, слепая любовь, которую невозможно остановить логикой. Это же мы мы твои, Кирюшенька И они начали представляться наперебой. Мать. И её сестра бездетная тётка, которая явно считала меня почти сыном. Они крестились, перебивали друг друга, вспоминали мелочи, тянулись ко мне, как будто боялись снова потерять. Я слушал внимательно. Каждая деталь это кусок карты. Каждое слово зацепка. Потом привели кормилицу. Агафья, представили её. Женщина постарше, с усталым лицом и внимательным взглядом. Она посмотрела на меня дольше остальных. Слишком внимательно. Не помню, спокойно повторил я, не давая ей времени задать лишние вопросы. И сразу перехватил инициативу: Расскажите лучше, что со мной было. Как всё случилось. Женщины оживились.

Глава 3

И вот тут началось настоящее досье моей «жизни». Оказывается, я учился в Берлине пять лет. Должен был закончить в этом году. Но болезнь. Падучая. Приехал домой неделю назад. И началось лечение народные методы, травы, грибы. Я медленно кивнул. Каждое слово укладывалось внутри, как слой чужой биографии поверх моей собственной. И чем больше я слушал, тем яснее становилось: я не просто занял тело. Я занял жизнь, которая уже была почти доведена до конца. Вот и всё тихо сказал я, когда они выдохлись и замолчали. Моя краткая история жизни. Чужой жизни. В моей голове. Я остался один в комнате только тогда, когда женщины наконец вышли, продолжая шептаться уже за дверью. Тишина снова стала плотной. Я выдохнул. И только сейчас понял, насколько сильно устал не физически, а внутри. Как будто весь день я держал на себе чужую маску, и она начала врезаться в лицо. Я поднялся. Комната была простой, но явно не крестьянской. Деревянные стены, тяжёлая мебель, сундук у стены, маленькое окно с мутным стеклом. Всё здесь говорило о деньгах, власти и старом порядке, который не имел ничего общего с моим миром. Я подошёл к сундуку. Руки сами потянулись к крышке. Щёлк. Внутри одежда. Аккуратно сложенная. Дорогая, добротная. Камзолы, рубашки, сапоги. И сверху несколько предметов, которые выбивались из общей картины. Книги. Я взял одну. Обложка потрёпанная, на незнакомом, но читаемом языке. Я удивился я понимал текст. Не идеально, но понимал. Как будто язык был не новым, а просто давно забытым. Это было странно. Я пролистал страницы. Медицинские записи. Анатомия. Симптомы. «Падучая болезнь». Я замер. Пальцы чуть дрогнули. Значит, это не просто слухи. Он действительно изучал это. Кирилл. Я сел на край сундука и попытался собрать всё в одну линию. Студент в Берлине. Медицина. Болезнь. Грибы. Потеря памяти. Лес. И теперь я здесь. Я закрыл глаза. И в этот момент что-то мелькнуло. Коротко. Слишком быстро. Темнота. Руки, которые не мои. Запах сырости. И голос. Чужой, но знакомый. «Не ешь это полностью» Я резко открыл глаза. Сердце ударило сильнее. Я не помнил этого. Но тело будто помнило. Я встал. Нет тихо сказал я сам себе. И снова сел, пытаясь удержать мысль. Это не просто болезнь. Это не просто падение. С Кириллом что-то сделали. И если я начну копаться глубже. Я могу начать вспоминать то, что не принадлежит мне. И в этот момент за дверью снова раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Не женские. Я замер. Граф. Он вернулся. Шаги остановились прямо у двери. Пауза. И затем тяжёлый стук. Не просьба войти. Не формальность. Скорее уведомление: я уже здесь. Кирилл, голос графа был спокойным, но в этом спокойствии не было тепла. Открой. Я на секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Маска. Я поднялся, подошёл к двери и открыл. Он вошёл сразу, не оглядываясь по сторонам. Закрыл за собой дверь сам. Щёлкнул замок. Теперь это было не просто «разговор». Это была изоляция. Граф прошёл вглубь комнаты и остановился у стола. Не сел. Не предложил мне сесть. Просто повернулся. Сядь, сказал он. Я сел. Он смотрел сверху вниз. Молчание затянулось. И чем дольше оно длилось, тем сильнее я чувствовал, как меня проверяют не словами, а давлением. Ты изменился, наконец сказал он. Я выдержал паузу. Болезнь, спокойно ответил я. Он чуть кивнул. Но не согласился. Болезнь не меняет взгляд. Тишина. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Граф сделал шаг ближе. В Берлине тебя учили медицине, сказал он. Ты должен понимать: я знаю, когда человек здоров и когда он прячет проблему. Я не ответил. Он наклонился чуть ближе. Ты знаешь, как ты выглядел, когда тебя привезли неделю назад? Я медленно покачал головой. Ты был не просто больной, Кирилл. Ты был сломан. Пауза. Ты не говорил. Не узнавал людей. Иногда он прищурился, ты даже не понимал, где находишься. Я слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Это не «потеря памяти». Это хуже. Это значит, что настоящий Кирилл уже был на грани исчезновения ещё до меня. Граф резко выпрямился. А теперь ты стоишь передо мной и говоришь нормально. Смотришь нормально. Думаешь нормально. Он ударил пальцами по столу. Объясни. Я почувствовал, как время замедлилось. Слишком много правды опасно. Слишком мало тоже. Я выбрал середину. Я не помню всё, сказал я тихо. Но иногда возвращается ясность. Он молчал. Слишком внимательно. Я продолжил: После лечения грибами стало хуже. Потом провал. А сейчас как будто часть памяти вернулась. Это было рискованно. Но звучало правдоподобно. Граф долго смотрел на меня. И вдруг сказал: Грибы. Одно слово. Но в нём было всё. Я напрягся. Он медленно подошёл ближе к окну и, не глядя на меня, продолжил: Ты знаешь, что тебе давали не просто «лечение»? Я молчал. Он повернулся. И в его взгляде впервые появилась не просто строгость а холодная уверенность человека, который знает больше, чем говорит. Кирилл, сказал он тихо. Тебя не лечили. Пауза. Тебя удерживали. Я вернулся в комнату и лёг на кровать, уставившись в потолок. Дерево, трещины, тёмные пятна от времени всё это было слишком реальным, слишком устойчивым, чтобы быть сном. Но хуже всего было другое. Я начал думать. Не паниковать, не метаться именно думать. Холодно, почти как на экзамене. Факты были простые. Я здесь. Я в теле Кирилла. Отец граф. Мир технологически отсталый, но стабильный. И главное: меня здесь воспринимают как больного, но всё ещё полезного. Это значило одно у меня есть окно возможностей. Я закрыл глаза. Если я буду играть «Кирилла» правильно я выживу. Если начну резко ломать систему меня снова запрут. Или хуже. Я усмехнулся про себя. Значит, играем в Кирилла, тихо сказал я. И впервые за всё время это прозвучало не как ложь, а как план. Ночь пришла быстро. В деревне темнота была не городской не рассеянная, не мягкая. Она была плотной, почти физической. Как будто мир просто выключали. Лежать в комнате стало невозможно. Слишком тихо. Слишком много мыслей. Я сел. Потом встал. И понял, что если сейчас останусь здесь начну сходить с ума. Оделся. Тихо открыл дверь и вышел. Дом спал. Слуги, коридоры, свечи всё погрузилось в ровный, глухой сон. Только редкие скрипы дерева напоминали, что это не пустое место.

Глава 4

Я спустился вниз. И почти сразу услышал звук. Металл. Удар. Ещё удар. Кузня. Я пошёл на звук. Амбар. Наковальня. Горнило. Огонь внутри был живым, рыжим, почти диким. Он освещал широкую фигуру кузнеца, который работал без остановки. Здоровый мужик поднял голову, увидел меня и резко поклонился. Барин. Я кивнул. Подошёл ближе. Он сразу вернулся к работе, но уже заметно медленнее. Я посмотрел на изделие. Слишком простое. Грубое. Никакой точности. Никакой системы. Всё держалось на силе, а не на расчёте. Я провёл пальцем по заготовке. Так не получится, сказал я тихо. Кузнец замер. Я понял, что сказал это вслух. Пауза. Я выдохнул и добавил спокойнее: В Берлине делали иначе. Он не понял, но кивнул. Я осмотрел дальше. Огород. Инструменты. Ткань, которую мне показали днём. Всё было простым. Даже слишком. И чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: этот мир не просто отстал. Он застрял..Когда я вернулся к дому, на пороге стоял отец. Отец. Он ждал. Как будто знал, что я выйду. Сынок, тихо сказал он. Вспомнил что-нибудь? Я на секунду задумался. А потом спокойно ответил: Нет, батенька. Пауза. И добавил: Но я многое начал понимать. Он прищурился. Например? Я посмотрел ему прямо в глаза. И впервые позволил себе мысль, которая могла изменить всё: Что это место можно изменить. Тишина. Очень длинная. Опасная. В европе прогресс папенька. Там станки и печи. Люди делают деньги на прогрессе, а мы землю плугом пашем. А чем же еще можно землю пахать спросил удивлённый отец. Я понурил голову ну не техник я ни разу. Я доктор. Иди сынок полежи сказал осторожно отец. Вот нахватался верхов думал я идя в спальню. Маменька принесла мне сумку которую я привез из германии я ахнул там был все инструменты для проведения операции. Поцеловав ее в щеку я убежал в спальню. Ну вот жизнь улучшается думал я. Инструмент есть осталось приобрести лекарства. Я побежал к отцу. Папенька оказывается у меня инструмент есть. Я что зря ваши деньги проедал. Разрешите купить лекарства а то вдруг понадобиться а их нету. Отец снова посмотрел на меня с подозрением но возражать не стал. Глашка крикни Тимофея скомандовал отец. Пришел конюх и поклонился. Свози молодого графа в Москву. да следи за ним чтоб не упал понял. Тимошка поклонился. И я не долго думая побежал собираться. Колёса кареты мерно застучали по дороге, и деревня быстро осталась позади, утонув в утреннем тумане. Лошади шли ровно, без спешки Тимошка держал их уверенно, иногда тихо покрикивая, поправляя упряжь и бросая на меня короткие взгляды, будто проверяя, не передумал ли я в последний момент. Я устроился на мягком сиденье, прижав к себе небольшой мешочек с деньгами, который дал мне отец. Он казался неожиданно тяжёлым не столько из-за монет, сколько из-за ответственности, которая вдруг навалилась вместе с этой поездкой. Москва слово звучало громко и немного пугающе. Далеко ли ещё? спросил я, выглядывая из-под полога кареты. Тимошка не обернулся, лишь хмыкнул: До темноты будем в городе, если дорога не подведёт. Лошадей не гоним, как барин велел. Я кивнул, хотя он этого и не видел. Дорога тянулась бесконечной серой лентой: поля сменялись редкими перелесками, потом снова открывались пустые пространства. Где-то вдалеке кричали птицы, и от этого становилось ещё тише внутри кареты. Постепенно мысли начали путаться. Всё, что было утром голос отца, его рука на моей голове, его слова теперь казалось уже чем-то далёким, будто это случилось не сегодня. И вдруг Тимошка резко натянул поводья. Тпру! коротко бросил он. Лошади остановились. Я насторожился. Что там? Тимошка прищурился, глядя вперёд на дорогу, где между деревьями виднелась тёмная фигура. Она не двигалась. Похоже, кто-то стоит тихо сказал он. Не нравится мне это. Я невольно сжал край сиденья сильнее. Впереди дорога уже не казалась такой безопасной, как ещё минуту назад.

Глава 5

За темнотой мы всё-таки въехали в Москву. Город встретил нас иначе, чем деревня шумно, густо, с множеством огней, фонарей и окон, в которых ещё теплилась жизнь. Улицы казались бесконечными, каменные дома тянулись вверх, будто пытались достать до самого неба. Наш дом оказался в самом центре большой, с высокими окнами и тяжёлыми воротами. Он выглядел помпезно и чуждо на фоне вечернего города. Как только карета остановилась, из двора выбежала дворня. Открывай! Живо! крикнул Тимошка. Ворота со скрипом распахнулись, и мы въехали внутрь. Я спрыгнул на землю, оглядываясь. Всё вокруг было незнакомым. Люди во дворе сразу засуетились: кто-то кланялся, кто-то улыбался, кто-то задавал вопросы, но я никого не знал и не понимал, кто есть кто. Где здесь аптека? спросил я у первого попавшегося слуги. Так в центре, барин, недалеко прямо по улице, быстро ответил он. Я кивнул, но слушал уже наполовину. Мысли были не здесь. Я повернулся к Тимошке: Лошадей не распрягай. Он удивлённо поднял бровь. Куда ещё? Посмотрим город. Ночью. Тимошка хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой: Как скажете, барин. Я быстро выбрал двух провожатых из дворовых тех, что выглядели наиболее уверенно и велел им идти с нами. Мы снова выехали в город. Теперь Москва была другой. Ночная. Фонари бросали жёлтые пятна света на мостовую, тени от домов тянулись длинными и кривыми, а редкие прохожие спешили, пряча лица в воротники. Карета двигалась медленно, скрипя колесами по камню. Я смотрел по сторонам, стараясь запомнить всё сразу каждую улицу, каждый поворот. И чем дальше мы ехали, тем сильнее мне казалось, что город живёт своей собственной жизнью и не особенно любит тех, кто смотрит на него слишком внимательно. Провожатый вдруг наклонился ко мне и тихо сказал: Барин здесь лучше не останавливаться. Но было уже поздно впереди, в конце улицы, мелькнула вывеска аптеки, тускло освещённая фонарём. Я вошёл в аптеку, как в старую alma mater с тем особым чувством, будто это место мне уже знакомо, хотя я точно знал, что вижу его впервые. Запах сразу ударил в нос: сушёные травы, спирт, лекарственные настойки, мыло и что-то резкое, аптечное, почти металлическое. Всё это смешивалось в плотный, узнаваемый воздух, от которого почему-то становилось спокойнее. Полки тянулись вдоль стен, заставленные банками, склянками, коробками с надписями. Где-то тихо потрескивала лампа. Из-за прилавка вышел аптекарь и низко поклонился. Чего желаете? Я выпрямился и спокойно ответил: Граф Баранов. Он чуть замер, потом поклонился ещё ниже: Чего желаете, ваше сиятельство? Я посмотрел на него внимательно: Вы называйте, а я выберу. Аптекарь кивнул, уже осторожнее, и начал выкладывать на прилавок и перечислять: Есть настойка опия, есть порошки от лихорадки, мази заживляющие, спиртовые растворы, йод, перевязочные материалы. Я перебил его: Мне нужны обезболивающие. Обеззараживающие. И антибиотики. Он на мгновение застыл, явно не поняв последнее слово. Анти что, простите, ваше сиятельство? Я не стал объяснять. Просто повторил спокойнее: Всё, что снимает боль. Всё, что убивает заразу. И всё, что помогает при воспалении. Аптекарь задумчиво почесал подбородок, затем начал собирать на стол то, что считал подходящим: настойки, порошки, банки с мазями, бинты, пузырьки с резкими этикетками. У нас, конечно, нет, как вы сказали, антибиотиков, осторожно произнёс он. Но есть сильные средства. Очень сильные. Я кивнул. Покажите. И в этот момент за моей спиной скрипнула дверь аптеки будто кто-то вошёл следом, хотя я не слышал шагов на улице. Я купил все лекарственные препараты, которые могли мне пригодиться. Ассортимент, конечно, оказался ограниченным, но и цели у меня не было устраивать здесь широкую медицинскую практику. Только самое необходимое на случай срочных ситуаций. Аптекарь сложил всё в несколько свёртков и коробок, аккуратно перевязал бечёвкой. Я расплатился, кивнул ему и вышел на улицу. Ночная Москва встретила меня тем же холодным светом фонарей и редкими прохожими. Карета стояла у аптеки, лошади нервно переступали, но уже спокойнее, чем раньше. Домой, коротко сказал я. Обратная дорога прошла быстрее. Город будто уже не казался таким чужим или я просто слишком устал, чтобы его рассматривать. Когда мы вернулись, в доме уже всё было готово. Свет в окнах, движение слуг, накрытый стол всё это встретило нас как что-то давно привычное. Я вошёл внутрь и сел за стол. На поздний ужин подали варёную картошку и варёное мясо, хлеб и квашеную капусту. Натур продукт, подумал я, глядя на еду. Следом подали вино. Я попробовал приятное, мягкое, без лишней резкости. Почти сразу почувствовал, как усталость начала уходить, словно её смыли тёплой волной. Я ел медленно, молча, слушая, как дом постепенно затихает вокруг. Когда с едой было покончено, сон навалился резко, без предупреждения тяжёлый и спокойный одновременно. Я поднялся из-за стола и направился в спальню. Шаги отдавались глухо по коридору. Дверь в комнату тихо скрипнула, и я вошёл внутрь, даже не думая больше ни о Москве, ни об аптеке, ни о дороге. Только о том, что наконец можно просто закрыть глаза. Дворецкий осторожно приоткрыл дверь спальни и, поклонившись, тихо произнёс: Ваше сиятельство вот Аглая. Он сделал шаг в сторону, пропуская её внутрь. Я уже стоял у кровати, усталый после дороги и ночной Москвы, и на секунду просто замер, глядя на происходящее. Девушка вошла, остановилась у двери и опустила взгляд, явно чувствуя себя неловко. В комнате повисла короткая тишина. Дворецкий выжидающе посмотрел на меня, будто ожидая приказа или решения. Я медленно выдохнул и спокойно сказал: Что это? Дворецкий слегка поклонился, без лишних вопросов. Она согреет постель. услужит если что надо. Иди сказал я ему. Как прикажете, ваше сиятельство. Сказал он прикрывая за собой дверь. Я жестом показал девушке подойти. Она быстро, почти неслышно, подошла со свечой в руках. И в этой тишине усталость накрыла окончательно без лишних мыслей, без событий, просто запах свечи, который уже ждал меня за порогом кровати. Но мысль воспользоваться своим положением не покидало моей головы. Принеси мне вина приказал я и на время остался в темноте. Вот это приятный бонус подумал я и уснул.

Глава 6

Проснулся от духоты. В окошке уже светало и комната просматривалась контурами. Повернув голову увидел спящую девушку. Симпатичная мордашка волосы разметались по всей подушке. Каких то моральных угрызений совести я не чувствовал. Раз такая роль досталась надо нести свой крест оправдывал себя. От моего взгляда девушка проснулась. В глазах испуг, который через мгновение перешел на тревогу. А затем и в лукавую улыбку. Значит ты Аглая спросил я улыбаясь. Она кивнула головой. Тогда принеси вина мне приказал я. Откинув одеяло она подскочила к столу. Сначала сверкнув большим задом, а потом и не маленькими грудями. И все сомнения прошли. Испей вина приказал я. Как же я могу возразила она. Испей настоял я. Аа протянула она и пригубила вино. Затем подошла и протянула мне. Я выпил вина поморщился. Видно вино простояло всю ночь и выветрилось. Отдав ей бокал увидел еще раз ее зад. Она прыгнула под одеяло и укрылась с головой. В той жизни у меня было много девушек и женщин. Чемпион среди универов по боксу все девушки были мои. Без всяких прелюдий вошел в нее и сделал свое дело. После этого снова накрыл сон. Я проснулся от тишины и яркого света, пробивающегося через окно. Сначала даже не понял, где нахожусь всё было слишком спокойным, слишком ровным после вчерашней дороги и ночной суеты. На взгляд было около полудня. Ну ты поспал пробормотал я себе под нос и сел на кровати, потирая лицо. Несколько секунд я просто сидел, приходя в себя, пока память постепенно возвращала события: Москва, аптека, ночная поездка, дом, ужин Я поднялся и вышел из спальни. Коридор встретил меня мягким светом и тихим движением слуг. Дом уже жил дневной жизнью без спешки, но с привычной организованностью. Я прошёл умыться. Холодная вода быстро прогнала остатки сна, и голова стала яснее. В зеркале на меня смотрел уже не уставший путник, а человек, который снова должен что-то решать. Когда я вернулся, в столовой уже накрыли на стол. Слуги двигались тихо, быстро и слаженно: ставили тарелки, расставляли приборы, приносили свежий хлеб, горячие блюда, чай. В воздухе снова появился запах еды и домашнего тепла. Я сел, наблюдая за этим спокойным процессом, и впервые за всё время почувствовал, что можно немного выдохнуть. Я поел спокойно, не торопясь, чувствуя, как после сна возвращается ясность мыслей. Отложив приборы, я коротко сказал: Запрягайте карету. Готовьте всё едем в город. И Аглаю тоже соберите. Слуги переглянулись, но спорить никто не стал. Дом тут же ожил: зашуршали шаги, голоса, команды, начались сборы. Я вышел во двор, проверил, как готовят карету, и только после этого сел внутрь. Сначала я заехал по аптекам докупил ещё лекарств, уточнил составы, взял то, что могло пригодиться в дороге и в поместье. Аптекари уже смотрели на меня с узнаваемой осторожностью, но вопросов не задавали просто выдавали то, что просили. После этого путь лежал в Московский Английский клуб. Здание встретило меня строгим фасадом и ощущением закрытого, своего мира мира, где всё решают не спеша, но окончательно. Внутри было тихо, тепло, пахло табаком, бумагой и дорогим сукном. Я вошёл, снял перчатки и на мгновение остановился, оглядывая зал. Люди здесь жили своей отдельной жизнью разговорами, новостями, договорённостями, взглядами поверх чашек и газет. Я присел ненадолго, обменялся несколькими фразами, узнал нужные сведения. Купец Уильям Грей оказался человеком именно таким, каким его описывали спокойным, внимательным и с той особой улыбкой, за которой скрывается привычка считать наперёд. Я приехал к нему без лишней помпы и был принят сразу. Время как раз подходило к обеду, и он, не раздумывая, пригласил меня за стол. Мы быстро нашли общий язык. Я свободно перешёл на английский, он так же легко отвечал по-русски. Разговор потёк живо, с оттенком лёгкого соперничества каждый старался показать себя не хуже другого. Он откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на меня: Что привело вас ко мне, мой друг? Я не стал юлить. Хочу купить в Англии или где возможно котлы и оборудование для винокурни. Он удивился, но не сразу ответил. Сделал глоток вина, поставил бокал. Это сложный вопрос. Винокурни ведь под контролем государства. Я задумался на секунду, потом спокойно сказал: Этот вопрос я решу. Он приподнял бровь, явно отмечая мою уверенность. Вы молоды и дерзки, сказал он с лёгкой усмешкой. Но это рискованная операция. Покупать не запрещено, ответил я. А как построю там видно будет. Ему нравился этот тон разговора. И чем вы можете удивить? спросил он, чуть подавшись вперёд. Я выдержал паузу. Я окончил Геттингенский университет. Учился у профессора Гуфеланда. Он рассмеялся, покачав головой: Эх, молодость. Как же я вам завидую. Я встал, глядя прямо на него, и спокойно произнёс: Я могу вам отрезать руку, а затем пришить её обратно. И сел. Он замолчал. Не испугался но задумался. Смотрел на меня уже иначе. Хорошо, наконец сказал он с улыбкой. Как только у меня оторвётся рука я непременно пошлю за вами. Мы оба рассмеялись. Я поднялся, подошёл к нему ближе. С вашего позволения. Он кивнул. Я внимательно посмотрел ему в глаза, затем попросил показать язык. Несколько секунд и картина сложилась. Я вернулся на своё место и спокойно сказал: Вы умрёте через три года. От печёночной недостаточности. Он замер. Улыбка исчезла. В комнате стало тихо. Я же невольно вспомнил старый анекдот про спор падишаха и Аладина, Аладин обещал научить осла петь за три года, за кусок золота мотивируя тем, что через три года или осел умрет или падишаха убьют и чуть усмехнувшись, добавил: Впрочем за три года многое может случиться. Или болезнь отступит или обстоятельства изменятся. Он всё ещё смотрел на меня, уже не как на молодого выскочку. А как на человека, с которым, возможно, стоит иметь дело, даже если это опасно.

Глава 7

Он ещё долго не отпускал меня. Разговор то уходил в дела, то снова возвращался к медицине, то к Англии, то к России. Я успел осмотреть всю его семью аккуратно, ненавязчиво, как бы между делом и каждому дал короткий, точный диагноз. Это произвело впечатление. Но время поджимало. К вечеру я всё-таки распрощался и уехал. Домой вернулись уже затемно. Поездку в поместье решили отложить до раннего утра лошадей жалко, да и дорога ночью не та. Но покой мне был не нужен. Я решил сделать ещё один визит к графу Людовику Штаренбергу, о котором узнал в Английском клубе. Ехал наудачу, без приглашения. И мне повезло. Меня приняли. Дом был строгий, почти немецкий по духу порядок, тишина, холодная аккуратность во всём. Сам Людовик выглядел больным бледность, усталость в глазах, тяжесть движений. Я сразу понял: это моя удача. Я представился, сказал, что учился в Германии, но без громких имён с немцем осторожность лишней не бывает. Хотите, я могу сделать вам диагноз? вежливо предложил я. Он удивился и с немецкой прямотой ответил: Доктора обычно обещают вылечить. Я улыбнулся, встал из-за стола, за которым сидело всё его семейство, и спокойно произнёс: Я, в отличие от докторов, которых вы знаете, не обещаю лечить, я просто вылечиваю. По столу прошёл лёгкий смешок. Он прищурился, но в голосе уже была заинтересованность: Вы умеете себя подать. Это дорого стоит. Мы продолжили ужин спокойно, будто ничего не произошло. Разговор шёл легко, даже приятно. И только когда я начал прощаться, он вдруг спросил: Так что насчёт диагноза? Я улыбнулся и кивнул в сторону выхода: К вашим услугам. Мы вышли из гостиной и прошли в его спальню. Он усмехнулся: Я думал, вы и там справитесь. Я подошёл к умывальнику, тщательно вымыл руки и, вытирая их, спокойно сказал: Граф, я не занимаюсь спиритизмом. Затем повернулся к нему осмотрел глаза и язык и, чуть понизив голос, добавил: Вы умрёте через три года. Он резко сел в кресло. Глаза его расширились, дыхание сбилось. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Он смотрел на меня долго, не мигая, будто пытаясь понять шутка это, дерзость или приговор. Вы уверены? наконец произнёс он, медленно, почти с усилием. Я не стал смягчать: Да. Он отвернулся, провёл рукой по лицу, затем встал и прошёлся по комнате. Шаги его были неровными, как у человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног. И вы так просто это говорите? в голосе уже звучало не возмущение, а тревога. Вы сами просили диагноз, спокойно ответил я. Я не обещаю того, чего не могу выполнить. Он остановился. Причина? Я выдержал паузу. У вас поражение внутренних органов. Процесс уже идёт. Медленно, но неотвратимо. Через три года предел. Он сжал губы. А лечение? Теперь я чуть изменил тон: Есть шанс. Он резко повернулся ко мне. Шанс? Да. Но не обещание. Я подошёл ближе, сел напротив него. Вам придётся изменить всё: питание, образ жизни, привычки. И главное это будет стоить очень дорого.. Он смотрел пристально, почти жёстко. И вы возьметесь? Если вы готовы выполнять всё без исключений. Он усмехнулся, но уже без прежней уверенности: Вы говорите, как человек, который привык, что его слушаются. Я говорю, как человек, который знает, чем заканчивается непослушание. Тишина снова повисла между нами. Он медленно опустился обратно в кресло. И сколько это будет стоить? спросил он уже совсем другим голосом. Я чуть наклонился вперёд: Ваша Жизнь. Он прищурился. В каком смысле? В прямом. Во сколько вы оцениваете свою жизнь. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл их снова уже спокойнее. Вы опасный человек, граф, тихо сказал он. Я слегка улыбнулся: Нет. Я просто говорю правду. Он кивнул, будто принял решение. Хорошо. Вы получите возможность доказать свои слова. Я поднялся. Тогда как только винокуренный завод будет стоять у меня в поместье мы начнем.. Я направился к двери, но уже у выхода он окликнул меня: Граф. Я обернулся. Если вы ошибаетесь? Я чуть усмехнулся: Тогда через три года вы мне это скажете лично. И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив его одного с мыслью, которая уже не отпустит. Домой я вернулся с чувством победы. Дом уже спал тишина, редкие огни, глухие шаги где-то в глубине. Я не стал никого тревожить и почти сразу уснул. Солнце ещё не взошло, когда во дворе уже запрягали лошадей. Холодное утро, пар из ноздрей коней, тихие команды всё дышало дорогой. Аглая села рядом со мной в карете. Сначала молчали, потом разговорился. Дорога длинная успели обсудить всё: от простых вещей до таких, о которых обычно не говорят вслух. Она оказалась не такой простой, как можно было подумать с первого взгляда внимательная, быстрая на мысль, с каким-то внутренним стержнем. Я слушал и понимал не ошибся. К поместью подъехали уже к ужину. Карета остановилась, и почти сразу из дома выбежала мать. Сын! Я спрыгнул, обнял её, поцеловал. В этот момент всё остальное будто отступило осталась только она, её руки, её голос. Отец вышел следом. Не спеша. Смотрел внимательно, с той самой настороженностью, которую я хорошо знал. Я подошёл, поклонился, поцеловал его. Зачем ты её привёз? спросил он сразу, без лишних слов. Она нужна мне для работы, спокойно ответил я. Он перевёл взгляд на Аглаю, осмотрел её с головы до ног, чуть прищурился. Ты ещё дворовых девок не видел. Я не стал спорить. Просто подошёл ближе и обнял его за плечи. Отец позволь мне принимать свои маленькие решения. Он замер на секунду, потом внимательно посмотрел мне в лицо. Ты изменился, сын. Я усмехнулся: Пять лет учёбы у немцев. А где же твой диплом? тут же поддел он. Скоро будет, отец, ответил я просто. Он явно не ожидал такого ответа. Удивление мелькнуло в его глазах, но он ничего не сказал. Пойдём, только и произнёс он. Мы вошли в дом.

Глава 8

Ужин уже ждал. После ужина я вдруг вспомнил слова отца про дворовых. Я поднялся из-за стола и спокойно сказал: Соберите всех женщин во дворе. Слуги переглянулись, но приказ выполнили быстро. Во дворе, уже в темноте, при свете фонарей, выстроились все дворовые девушки. Кто-то шептался, кто-то смотрел с любопытством, кто-то с тревогой. Отец вышел следом. За ним вся родня. Это ещё что за представление? — тихо спросил он, вставая рядом. Я не ответил. Раздал листочки лопуха и иглы с нитками. Каждая вышьет строчку, коротко сказал я. По ряду прошёл лёгкий шум. Здесь? Сейчас? кто-то не выдержал. Сейчас, повторил я. Они начали. Кто-то уверенно, кто-то неловко, кто-то почти не умея держать иглу. Я стоял и смотрел, не вмешиваясь, лишь изредка подходя ближе. Отец наблюдал за всем этим с явным удивлением. Ты что проверяешь? наконец спросил он. Руки, ответил я. Когда закончили, я собрал листы и стал проверять. Строчка многое говорила: аккуратность, терпение, точность движений, внимательность. Я молча отложил большинство. Выбрал троих. И это были не самые красивые. Отец заметил это сразу. Эти? переспросил он. Я кивнул. Именно. Он прищурился, переводя взгляд с них на меня. Объяснишь? Позже, ответил я. Девушки стояли, не понимая, что происходит. Остальные свободны, сказал я. Толпа быстро разошлась, оставив троих выбранных в растерянности. Я посмотрел на них: С утра будете работать со мной. Они поклонились, ещё больше удивлённые, чем испуганные. Я махнул рукой: Идите отдыхать. Когда двор опустел, отец всё ещё смотрел на меня, словно пытался разгадать. Ты точно мой сын? тихо сказал он. Я устало усмехнулся: Пока да. Темнота сгущалась, дорога давала о себе знать. Я почувствовал, как усталость снова накрывает. Завтра всё объясню, бросил я и направился в дом. Сил на разговоры больше не осталось. Я чувствовал, как возвращаюсь из мёртвых. Не просто очнулся воскрес. Сила поднималась изнутри, густая, тёмная, как болотная вода. Она не текла она давила, распирала, требовала выхода. Я уже не был тем жалким телом, что тряслось в припадках. И больше не собирался играть эту роль. Пусть другие верят. Пусть боятся. Мне это даже на руку. Ночь легла на деревню тяжёлым, сырым одеялом. Ветер шуршал в чёрных огородах, собаки не лаяли только изредка скулили, будто чуяли что-то недоброе.

В окнах редкими пятнами горел свет, и за каждым чьи-то тихие жизни, чужие страхи, мелкие заботы. Я стоял посреди двора и слушал. Дерево скрипело. Земля дышала холодом. И всё это было моё. Пять лет в Германии. Пять лет, где меня ломали и собирали заново. Где я учился не только лечить но и понимать, как человек умирает и почему. И ещё пять лет Россия жила без меня. Спокойно. Слишком спокойно. Теперь я вернулся. Я не просто могу творить. Я могу решать, кому жить. И если кто-то встанет у меня на пути он узнает, что такое настоящая болезнь.

Глава 9

Ночью я слышал шаги. Тихие, осторожные. Чьи-то вздохи за стеной в доме ждали, что я поведу себя как раньше, что полезу к новой прислуге, утону в грязи, как и положено барину. Но мне было не до этого. Я был поглощён собой. Своей силой. Своей значимостью. Утро пришло рано, серое, холодное. И вместе с ним простая, жестокая мысль: Я больше не в своём веке. Здесь не только лечат. Здесь убивают.

Я дворянин. А это значит одна ошибка, один неправильный взгляд, один не тот диагноз и меня спокойно проткнут шпагой или пристрелят, как бешеную собаку. Время дикарей. Время дуэлей. Время, где жизнь стоит дешевле чести. Я ходил в полутьме, босиком по холодному полу, разминая тело, возвращая ему силу.

Каждое движение как клятва. Надо учиться. Надо готовиться. Я не дам себя убить.

Ни шпагой. Ни пулей. Пусть попробуют. На этом адреналине я вышел во двор.

Уже рассвело серое, холодное утро, будто день не хотел начинаться. Я схватил топор. Удар. Ещё. Сухие ветки трещали, как кости. Чурки летели в стороны, тяжёлые, сырые я тягал их, не чувствуя ни рук, ни спины. Тело работало само.

Во мне ещё гудела ночь. Что ж ты с собой делаешь, Кирюшенька испуганно произнесла мать. Я обернулся и вдруг, словно стряхивая с себя это наваждение, схватил её и закружил. Она взвизгнула и засмеялась. Тётка подхватила, закружилась рядом, и на мгновение двор наполнился этим странным, почти безумным весельем. В проёме двери стоял отец. Смотрел. Крестился. Я резко отпустил мать, подошёл к нему. Батенька, а как у нас с дуэльными пистолетами? Он моргнул. Испугался по-настоящему. Есть тихо ответил он. Думая что же это мог сотворить его сынок за одну поездку в Москву. А обучить меня кто-нибудь может? Из дворни или крепостных? Спросил я прерывая его мысли. Он помедлил. Может Есть отставной поручик. Сейчас позову. Сказал он. Мама подбежала. Не дуль ли у тебя сынок испуганно спросила она. Нет маменька успокоил я всех пока нет. Я кивнул и, не остыв, не выходя из этого внутреннего жара, резко повернулся к девкам: Жаб. Лягушек. Живо. Мать и тётка перекрестились. Но девки привычные к тяжёлой работе не спорили. Убежали. Когда вернулись, я уже всё приготовил.

Стол вынесли во двор. Инструменты разложены аккуратно. Я выстроил их перед собой. Раздал иглы. Нити. Скальпель лёг в руку, как родной. Смотрите внимательно. Разрез. Тонкий, точный. Шить будете здесь. Никто не вскрикнул.

Кровь их не пугала. Лягушки тем более. Последние дергали лапками и мешали работать. Они принялись за работу. Мы завтракали рядом. Семья сидела за столом на веранде и наблюдала. Что это? тихо спросил отец, не отрывая взгляда. Препарирование, спокойно ответил я. Так учат в Германии. Врачей. И медсестёр. Да где ж это видано возмущалась тётка. Крестясь Над живностью так издеваться. Отец смотрел на меня долго. Так ты все деньги потратил, Кирилл? Да, сказал я, не оправдываясь. Верну. Скоро. Всё окупится. Поверьте своему сыну. Он молчал.

В его глазах была растерянность. Он не понимал что хуже: прежняя болезнь или это. Но за поручиком всё же послал. Тот явился быстро. Словно ждал. Высокий, крепкий. Усы. Шрам через щёку старый, тёмный. Он остановился, оглядел происходящее и не удивился. Подошёл к отцу. Пётр Семёныч, сказал граф после приветствия, вот сын вернулся из Германии. Ты военный, послужи при нём. Денщиком. Поручик щёлкнул каблуком. Сочту за честь, ваше сиятельство. Я подошёл к нему. Протянул руку. Пожатие крепкое. Настоящее. Он посмотрел на стол, на лягушек, на девок с иглами. И усмехнулся краем губ: Гошпиталь тренируете? Да, ответил я. Сделал паузу. Будем открывать госпиталь. Давай без чинов. По именам. По-братски, сказал я, сразу расставляя границы. Он кивнул.

Спокойно. Привык к барским причудам а тут ещё и заморский вернулся.

Хочу готовиться к дуэлям, сказал я прямо. Не хочу, чтобы меня подстрелили, как куропатку. Понимаешь? Он посмотрел на меня серьёзно. Понимаю, ваше сиятельство. Я остановил его взглядом. Пётр. Пауза. Так точно Кирилл, ответил он, чуть споткнувшись на имени. Вот и хорошо. На чём сейчас дворянство бьётся? Он хмыкнул, будто ему самому это не нравилось: Пистоли. Модно стало. Я усмехнулся холодно. Модно значит, умирать быстрее. Секунда тишины. Тогда так. Подготовь мне эти самые пистоли. И место. Площадку для обучения. Справишься? Он щёлкнул каблуком уже почти машинально: Сумею. Понимаем, Кирилл Александрович. Я посмотрел на него. Понял к такому обращению он ещё не скоро привыкнет. Но это его проблема. Я обернулся к столу. К девкам. Они всё ещё стояли с иглами, с окровавленными пальцами, с сосредоточенными лицами будто не лягушек шили, а свою судьбу. Закончили, а теперь мыть всё, бросил я сухо. Стол скоблить. Инструмент протереть до блеска. Они кивнули. Без лишних слов. Пусть привыкают. Здесь будет не дом. Здесь будет место, где режут, шьют и выживают. Слух о странном барине быстро разлетелся по округе и результат не заставил себя ждать.

Глава 10

Первым привели мальчишку, проткнувшего ногу каким-то штырем. Он весь горел и был в беспамятстве. Рана загноилась, нога распухла и почернела. «Ещё немного и начнётся заражение крови. Впрочем, уже может идти», подумал я. Мальчик сидел неподвижно, уставившись в одну точку широко раскрытыми глазами.

Отец стоял в дверях, не решаясь войти. Что с ним? Что случилось?! вырвалось у него. Мальчика уложили на стол. Штаны срезали иначе никак: нога распухла до состояния бревна. Я наклонился, внимательно осматривая рану. Сквозная. Инфицирована. В местной больнице уже бы ампутировали. Ткани мёртвые. Я выдохнул сквозь зубы. Привезли поздно. Очень поздно. Петр стоял рядом, молча. Я на секунду отвёл взгляд: В Германии таких бы тоже часто не спасли. Но попробовали бы бороться до конца. Я снова посмотрел на рану. Что видишь? спросил я его. Гной и, похоже, инородное тело в ноге, ответил он после паузы. Я кивнул. Значит, чистим. Иначе он умрёт. Я не стал больше обсуждать. Анестезия эфир. Ребёнок ушёл в сон резко, тяжело, как будто провалился. Следи за дыханием, коротко бросил я Агафье. И взялся за скальпель. Дальше всё сузилось до работы. Разрез точный, вдоль мышцы. Очистка. Удаление повреждённых тканей. Мёртвая плоть отделялась от живой тяжело, но предсказуемо как будто тело само показывало границу, где ещё есть шанс. Петр молчал. Это было важно он впервые видел не «барские чудачества», а работу. Я убрал остатки инородного тела. Проверил края раны. «Главное не дать дальше пойти распаду», холодно отметил я про себя. Часть мышцы пришлось удалить слишком далеко зашло. Нога уже не будет прежней. Но он будет жить. Я свёл края кожи, насколько это было возможно. Закрыл рану. Зафиксировал повязку. Тишина во дворе стала густой. Всё, сказал я наконец. И только тогда понял, что руки у меня холодные. Отец, мать и тётка стояли в оцепенении. Дворня замерла у стен, не дыша. Они только что видели, как их ребёнка прямо на столе разрезали, чистили, зашивали. Без молитв. Без паники. Без привычного ужаса. Просто как работу. Тишина после этого была тяжелее крика. Пётр смотрел иначе. Не со страхом с вниманием. С тем холодным уважением, которое бывает у старых вояк, повидавших кровь и смерть, но не видевших такого порядка в хаосе. Он многое видел. Но не это. Я выпрямился, капая кровью с рук..И вдруг поймал себя на простой, почти злой мысли: «Эх не успел пройти ординатуру». Смешно. Неуместно. Но именно это почему-то прозвучало в голове громче всего. Жар спал с лица мальчика. Он был бледен но имел уже вид неумирающего человека. Тишина держалась ещё несколько секунд, будто никто не решался её нарушить. Отец мальчика вдруг сделал шаг вперёд резко, почти спотыкаясь. Он упал на колени прямо у стола. Жив?. выдохнул он. Он жив? Я молча кивнул, не отводя взгляда от повязки. Мать закрыла рот руками и начала тихо плакать не истерично, а как-то неверяще, будто ей показали невозможное. Тётка снова перекрестилась, уже не от страха, а от потрясения. Дворня стояла неподвижно. Никто не шептался. Даже воздух стал плотным. Пётр шагнул ближе. Посмотрел на рану, на аккуратную повязку, на ребёнка, который дышал ровно. Живой тихо сказал он. Чёрт меня возьми живой. Он поднял взгляд на меня. И впервые в его лице исчезло привычное «барин». Осталось только простое, тяжёлое уважение. Кирилл Александрович произнёс он медленно. Вы не барские причуды тут показываете. Пауза. Вы людей обратно из земли вытаскиваете. Я вытер руки о ткань и только сейчас почувствовал усталость. Слишком много крови, слишком много ответственности и слишком мало времени, чтобы привыкнуть к этому миру. И где-то внутри снова кольнуло: здесь нет реанимации и послеоперационной палаты. Только ты. И решение каждый раз одно и то же: жить или умереть. Я поднял взгляд на людей вокруг. Дальше будет ещё лучше, спокойно сказал я. Но с болячками не приходите.. И в этот момент я понял: обратного пути уже нет. Я приказал унести мальчика в амбар. Не трогать. Не мазать. Не засыпать ничем. Послеоперационная реабилитация началась сразу по тем правилам, которых здесь не существовало, но которые я помнил слишком хорошо. И только когда его вынесли, пришла странная мысль. Слишком легко. Как на экзамене. Как в морге на холодном, неподвижном теле. Слишком мало крови. Слишком чисто для такой раны. Я действовал на автомате. И это настораживало больше всего. «Что это мелькнуло внутри. Дар? Или просто память рук?» Я резко оборвал мысль. Не сейчас. Я выстроил девок. Все трое остаются. И Агафья тоже. Медсестёр много не бывает. Что стоим?! Быстро мыть стол, инструмент! Снова пошла суета. Металлический звон, вода, тряпки, шёпот. Жизнь возвращалась в обычный хаос. Ко мне подошёл отец. Он держался иначе. Уже не как хозяин дома как человек, который только что увидел невозможное. Извини, сын, сказал он негромко. Потерял веру в тебя. Думал, там, в Германиях, ты балуешься. А ты дохтур. Он поднял палец вверх, будто ставя печать. Настоящий. Я кивнул и уже на ходу пошёл к кадке с водой, раздавая Агафье короткие команды. Мысли возвращались к привычному состоянию больница, порядок, система. Но реальность здесь была другой. Кувшин. Вода. Всё. Ни антибиотиков. Ни перчаток. Ни стерильности. Ничего. Я сбросил одежду и резко приказал: Штаны и рубаху. Сшить. Помыл руки. Затем тело. И только тогда понял, что стою голый посреди двора. Но никто даже не удивился. Для них это было просто ещё одно странное барское поведение. Баре чудят тихо пробормотал кто-то. Я усмехнулся. Если бы они знали, насколько это не «чудачество».

Глава 11

Что у нас с баней? спросил я Тимошку, стоявшего рядом. Как прикажете, с поспешной угодливостью ответил он. Я мигом истоплю. Я кивнул, вспоминая, что после всей этой суеты так и не смыл с себя ни усталость, ни день, ни ночь. Валяй, сказал я и, не задерживаясь, подхватил чурбак, снова возвращаясь к работе тела. В этот момент ко мне подошёл управляющий. Александр Семёнович, представился он важно, но с осторожной почтительностью. Я оглядел его быстро, оценивающе. Сделай мне турник. И штангу. Он моргнул. Я наклонился и прямо на земле, в пыли, нарисовал простую схему конструкции. Вот так. Железо найдёшь. Дерево крепкое. Чтобы выдерживало вес. Он внимательно посмотрел, кивнул. Будет сделано. Пауза. За брата спасибо добавил он уже тише. Верой и правдой служить будет вам. Я лишь коротко кивнул и отвернулся, возвращаясь к чуркам. Тренировка успокаивала. Стабилизировала. Через несколько минут подошёл отец. Лицо у него было уже другое мягче, спокойнее. Ну слава богу, выдохнул он. Отпустила болезнь тебя, Кирюшенька не нарадуюсь. Надёжа наша ты и опора. Мать тут же засуетилась рядом, поправляя одежду, прикрывая мой «стыд», будто это было важнее всего происходящего в мире. Я не спорил. Пусть. Иногда людям нужно видеть не правду а привычный порядок вещей. А я просто молча смотрел, как вокруг меня снова начинает собираться жизнь. Баню я вытерпел молча смывал с себя не грязь, а напряжение последних дней. Тело расслаблялось, но внутри оставалась собранность, как натянутая струна. После обеда меня уже ждал Пётр. Без лишних слов он поставил на двор два деревянных макета условные фигуры, грубо сколоченные, но устойчивые. Начнём с простого, сказал он. Дуэль это не благородство. Это секунда. Он бросил мне в руки пистоль. Тяжёлый. Холодный. Реальный. Заряжен? Нет, коротко ответил он. Пока учишься живой. Я усмехнулся. Понял. Он отступил на шаг. Стойка. Рука. Взгляд. Не дрожать. Я поднял оружие. И в этот момент впервые почувствовал, насколько это не похоже на медицину. Там я контролировал жизнь. Здесь меня могли выключить в одно движение. Плохо, сказал Пётр сразу. Почему? Ты думаешь. В дуэли думать уже поздно. Он подошёл ближе, выбил локоть вверх. Вот так. Жёстче. Рука должна быть как шомпол. Выстрелить я не успел. Он резко ударил меня по кисти палкой пистоль дернулся, ушёл в сторону. Ты уже мёртв. Пауза. Ещё раз. Я сжал зубы. Снова стойка. Снова оружие. Он ходил вокруг, как хищник, и бил коротко, точно, без жалости. Каждый раз, когда я ошибался, звучало одно и то же: Мёртв. Через час я уже не чувствовал руку. Через два перестал злиться. Осталась только холодная концентрация. Стоп, наконец сказал Пётр. Он подошёл ближе. Запомни. В дуэли не умирают красиво. Умирают быстро. Я молчал. Он посмотрел на меня уже иначе внимательнее. Но у тебя есть одно преимущество, Кирилл Александрович. Какое? Ты не боишься крови. Я медленно кивнул. Это я умею. Пётр хмыкнул. Тогда научим тебя не умирать. И снова поднял палку. За этим занятием застала нас темень. Я пошел в баню чтоб смыть пот и усталость дня. Зашла и Агафья явно входя в роль. Ну раз надо значит надо подумал я ставя перед собой ее немаленький зад. Закончив с ней позволил себя помыть и уже при свечах пошли с ней спать.

Глава 12

Утро было серым и сухим. Воздух стоял плотный, как будто сам двор ждал, чем всё это закончится. Пётр поставил нас на расстоянии. Это не игра, сказал он коротко. И не тренировка в привычном смысле. Это приближение к реальности. В руках у нас были уже настоящие пистоли. Не учебные. Не пустые. Я медленно выдохнул. Кто стреляет первым? Пётр усмехнулся уголком губ. Тот, кто живёт быстрее. Он отошёл в сторону. Правила простые. Шаг. Выстрел. Не думать. Тишина стала тяжелее. Я смотрел на человека напротив не врага, не противника, а просто точку, в которой может оборваться жизнь. И вдруг поймал себя на странном спокойствии. Такое же было в операционной. Только там я спасал. А здесь выживал. Начали. Слово упало, как удар. Я сделал шаг вперёд. И в этот же момент он дёрнул пистоль. Выстрел. Хлопок разорвал утро. Секунда и мир рядом с моей головой вспыхнул глухим ударом: пуля вошла в деревянный столб за спиной, срывая щепу. Я даже не понял, как успел уйти корпусом в сторону. Поздно. Но всё же жив. Плохо, спокойно сказал Пётр. Я стоял, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко. Ты уже почти труп. Я сжал пистоль сильнее. Ещё раз, сказал я хрипло. Пётр кивнул. Перезарядили. Снова дистанция. Снова тишина. Теперь я уже не думал о страхе. Я думал только о том, что между выстрелом и смертью есть крошечное окно. И его нужно забрать себе. Начали. Шаг. Я двинулся раньше, чем он успел прицелиться полностью. Второй выстрел рванул воздух. И снова слишком близко. Я почувствовал, как ветер от пули срезал край ткани у плеча. На секунду стало тихо внутри. Абсолютно. Стоп! резко сказал Пётр. Он подошёл ближе, посмотрел сначала на меня, потом на противника. И впервые в его взгляде появилось что-то новое. Не жалость. Не наставничество. Осторожность. Кирилл медленно произнёс он. Ты слишком быстро учишься. Я опустил пистоль. Это плохо? Пётр помолчал. Для тебя нет. Пауза. Для тех, кто будет стоять напротив тебя очень. Утром у ворот собралась толпа больных. Слух о «чудном докторе» разошёлся быстро слишком быстро. Я вышел, бегло осмотрел людей. Зубы, запущенные инфекции, хронические болезни, гной, кашель всё вперемешку.

Обычная деревенская медицина без медицины. Я не стал задерживаться. Идите к настоящему доктору, коротко сказал я. И развернулся. Не из злости. Из расчёта. Я не собирался тонуть в мелочах. У меня была цель. И я начинал становиться тем, кого в этом мире не понимали и поэтому боялись. Я уже почти не помнил, давал ли я когда-то клятву Гиппократа. Это казалось чем-то далёким. Из другой жизни. Я становился циничным. Практичным. Холодным. Позже мы с Петром приступили к обучению верховой езде. Лошадь слушалась плохо. Тело ещё хуже. Но Пётр молчал и заставлял повторять снова и снова. Не ты управляешь лошадью, бросил он. Ты договариваешься с её страхом. Днём, во время одной из поездок, я заметил у оврага жёлтую глину. Остановился. Спешился. Подошёл, проверил пальцами, понюхал, разломил. И забрал с собой. Пётр ничего не спросил. Он уже привык. Обед накрыли на веранде. Борщ с курицей стоял на столе, густой, горячий, домашний и от этого ещё более странный на фоне всего происходящего. Я размял глину, сделал плотную колбаску и положил в тень. Агафья молча помогла мне вымыть руки. Я сел за стол. Мать положила мне куриную ножку. Тётка хлеб. На секунду всё действительно стало почти спокойным. Тёплым. Слишком нормальным. Я оглядел стол, двор, людей. И подумал: «Идиллия какая-то» Но где-то внутри уже было ясно это ненадолго. Отец довольно хмыкнул. Молодец, сын. А я уж грешным делом думал начнёшь чудить лечить всякую чернь. Не пристало нам, графьям, в услужениях ходить. Он сказал это легко, почти между делом, и снова взялся за еду. Я просто кивнул. Курица была домашняя, вкусная, с жирной кожей и горячим соком странно нормальная вещь среди всего этого странного мира. Я отрезал кусок и спокойно спросил: А как у нас с кирпичным делом? Отец поднял взгляд. С каким ещё делом? Я молча кивнул Агафье. Она тут же принесла ту самую колбаску жёлтой глины. Вот. Нашёл давеча. Можно производство организовать. Отец поморщился. Куда мутить-то? пробормотал он. Что ты всё выдумываешь. Я посмотрел на него спокойно. Отец, позволь мне создать артель по кирпичному делу. Он отложил ложку. А где ж я тебе крепостных возьму? Я пожал плечами. Луга некошеные. Огороды стоят. Сейчас не как прежде государь дал выходные крепостным. Совсем худо стало с работой. Отец тяжело выдохнул. Разболтал их этот новый порядок. Я не стал спорить. Я сам решу вопрос с рабочими. Пауза. И в этот момент я поймал себя на странной ясности. Я уже почти не пытался соответствовать этому миру. Я просто действовал в нём по своим правилам. «Я не он мелькнуло внутри. Я из Германии. Я другой. Я прогрессивный.» И от этой мысли стало одновременно спокойно и опасно.

Глава 13

После обеда я поехал с Петром по деревням. Мы останавливались у сходов, где уже собирались крестьяне кто из любопытства, кто из страха, кто просто потому, что барин позвал. Я не тянул. Все, кто желает, могут вступить в артель по производству кирпича, сказал я, стоя перед людьми. Но приму только тех, кто хорошо работает на барщине. Пауза. Я обвёл взглядом толпу. Ленивые и те, кто работать не умеет, пусть на печи лежат. Тишина стала плотнее. Работа будет оплачиваться деньгами. Вот тут в толпе пошёл первый шёпот. Я продолжил спокойно: И приходить могут не только мои крепостные. Возьму всех. И беглых. И каторжан. В этот момент воздух словно изменился. Кто-то перекрестился. Кто-то выругался шёпотом. Кто-то просто отступил на шаг назад. Пётр резко посмотрел на меня, когда мы отъехали в сторону. Ваше сиятельство тихо сказал он. Вы с каторжанами погорячились. Я не ответил сразу. Лошадь шла ровно, копыта били по сырой дороге. Я смотрел вперёд. Мне нужна была масса. Люди. Руки. Сила. А дальше разберёмся. Мне нужна масса, Пётр, сказал я наконец. А потом порядок. Он помолчал. Масса без порядка это бунт. Я кивнул. Значит, у нас будет порядок. Но внутри я уже понимал: я переступаю границу мира, где всё решается родом и плетью. И вхожу в тот, где всё решает организация. Утром я уже стоял на пустыре за оврагом. Земля была сырая, неровная, местами в глине, местами в траве. Подходящее место если не знать, что ты собираешься здесь не гулять, а строить производство. Пётр стоял рядом, молча наблюдая. Это что ещё за затея? спросил он наконец. Кирпичная артель, ответил я. Он хмыкнул. Артель слово модное. Я не стал объяснять. К полудню начали подходить люди. Крестьяне сначала по одному, потом группами. Кто с лопатой, кто просто из любопытства. Смотрели настороженно, как на барскую причуду, которая может закончиться плетью или новой повинностью. Я вышел вперёд. Работать будете здесь, сказал я ровно. Делать кирпич. Тишина. Один из мужиков сплюнул в сторону. А зачем нам это? У нас жито, у нас земля. Потому что вам за это заплатят, перебил я. Снова пауза. Слово «заплатят» здесь звучало почти подозрительно. Пётр чуть наклонился ко мне: Ты им сразу деньги не показывай. Разбалует. Я не ответил. Раздал первый приказ: Глину копаем здесь. Воду от оврага. Формы сделаем сами. Начали медленно. Неохотно. Через час стало понятно главное никто не верит, что это надолго. К обеду появился первый конфликт. Барин, сказал высокий мужик с жёстким лицом, мы не каменщики. Мы землю пашем. Теперь будете и это, ответил я спокойно. А если не будем? Тишина. Несколько человек переглянулись. Я сделал шаг ближе. Тогда уйдёте. И всё? И всё. Пауза. Они ожидали угрозы. Плети. Наказания. Крика. Но я не играл в их систему. И это их сбивало сильнее всего. К вечеру напряжение только выросло. Формы для кирпича делали криво. Глину месили плохо. Несколько человек пытались работать «для вида», чтобы просто отсидеться. Я остановился. Ещё раз, сказал я тихо. Либо делаете нормально, либо уходите прямо сейчас. Один из мужиков зло бросил: Да ты барин странный. Не бьёшь, не орёшь чего ты хочешь вообще? Я посмотрел на него. Чтобы вы жили лучше. Он засмеялся. Коротко. Глухо. Не верим мы таким словам. И вот тут я понял, где настоящая проблема. Не в технологии. Не в глине. А в доверии, которого у меня здесь не было вообще. Я медленно выдохнул. Тогда смотрите. Я взял форму, сам набрал глину, утрамбовал, резко выбил кирпич и положил его на доску. Чётко. Ровно. Делайте так же. Пауза. И впервые за день кто-то повторил. Потом ещё один. И ещё. Пётр тихо усмехнулся: Вот теперь начинается настоящее. Я не ответил. Потому что понял это не производство. Это война с привычкой жить как всегда. Я поручил Петру следить за производством, вкратце объяснив ему ситуацию на стройке. Он, как оказалось, был для этого вполне подходящим человеком в своё время на каникулах подрабатывал на кирпичном заводе и хорошо знал всю технологию, так что я мог быть спокоен. Сам же я решил ненадолго отвлечься и, взяв лошадь, отправился на прогулку верхом. Сначала я ехал не спеша, просто давая коню размять ноги и саму себе голову. Воздух был свежий, дорога уходила между полями, и на душе постепенно становилось легче. После всех дел и разговоров это ощущалось почти как роскошь просто ехать вперёд, не думая о приказах, стройке и людях, которые от тебя чего-то ждут. Лошадь тихо фыркала, иногда переходя с шага на лёгкую рысь, и я невольно подстроился под её ритм. Где-то вдали виднелись деревенские крыши, дым поднимался ровными столбами, и казалось, что жизнь здесь идёт своим неторопливым порядком без моих вмешательств и решений. Я поймал себя на мысли, что именно такие моменты и помогают удержаться в этом новом для меня мире: немного тишины, немного скорости и ощущение, что ты хотя бы на время не управляешь ничем, кроме поводьев в руках.

Глава 14

Подъехав к реке, я спешился и, быстро раздевшись, бросился в воду. Холодная свежесть сразу смыла усталость тело будто встрепенулось, а мысли на секунду стали лёгкими и пустыми. Я плавал недолго, просто позволяя течению и прохладе воды выровнять дыхание и сбросить напряжение последних дней. Когда я вышел на берег, всё ещё мокрый и довольный, нога неожиданно подвернулась на прибрежных камнях. Острая боль и я почувствовал, как что-то режет кожу. Ракушка. Глупая, острая, как бритва. Вот блин вырвалось у меня. Хорошо хоть я от столбняка привит. Я сел на камень, обмыл рану водой из реки и машинально провёл пальцем по порезу, смывая кровь. И в этот момент случилось странное. Кровь остановилась слишком быстро. Слишком. Я замер. Смотрел, как края раны прямо на глазах начинают стягиваться, будто кто-то невидимый аккуратно сшивает кожу изнутри. Сначала я подумал, что показалось но нет. Процесс был реальным. Живым. Невозможным. Что за черт? прошептал я, чувствуя, как по спине пробежал холод. Я наклонился ближе. Доктор во мне, тот самый привычный, рациональный, пытался найти объяснение: сгусток, совпадение, самовнушение, что угодно. Но рана уже закрывалась, оставляя после себя тонкую красноватую полоску. Я провёл пальцем по коже ещё раз. Шрам стал почти незаметным, будто ему было не часы, а недели. Чёрт возьми выдохнул я уже громче. У меня на глазах. Я резко поднялся, оглянулся вокруг, словно кто-то мог это объяснить или подтвердить. Но река текла спокойно, лес стоял молча, и мир делал вид, что ничего не произошло. Я снова посмотрел на ногу. Красноватый след и всё. Я сжал кулак, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь страха и возбуждения. Я кто вообще такой тихо сказал я. Демон? Ангел?.. Или что-то ещё хуже? В голове не укладывалось. Потому что одно дело жить в новом мире. И совсем другое понять, что твоя собственная плоть больше не подчиняется обычным законам. Я что маг или волшебник. Чувства были смешанные. Я не читал про попаданцев но слышал от водителей скорой. Как они увлеченно обсуждали эту тему. В силу своей молодости я читал фантастику. Значит я маг. Я получил бонус за то что меня переместили. Я смотрел на реку, но уже не видел её. Слова будто продолжали звучать внутри головы, хотя никто их больше не произносил вслух. «Ты воздействуешь на тело человека, ускоряя процессы заживления» Я медленно провёл пальцами по почти исчезнувшему порезу. Кожа была гладкой. Слишком гладкой. Как будто ничего и не было. Значит, не само зажило тихо сказал я. Я это сделал. От этой мысли стало одновременно холодно и странно спокойно. Как будто часть хаоса вдруг получила название и границы. «Энергия заживления идёт изнутри организма не доведи до истощения» Я сжал челюсть. Картина складывалась пугающе просто: я не создаю чудо из воздуха. Я вытягиваю его из самого человека. Из его сил. Из его ресурса. Значит, можно и перегнуть пробормотал я. И вместо лечения получить труп. Эта мысль ударила сильнее, чем всё остальное. Я сел обратно на камень, уже не чувствуя ни воды, ни ветра. Только тяжесть нового знания. Если это правда, то речь не о «даре». Речь о механизме. О инструменте, который может быть спасением или оружием. Я медленно выдохнул. С завтрашнего дня принимаю пациентов повторил я вслух, и самому стало не по себе от того, как это прозвучало. Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Ничего особенного. Но теперь я уже знал: это только внешне. Где-то глубже во мне есть сила, которая умеет вмешиваться в саму ткань жизни. И самое опасное в этом было не то, что я могу лечить. А то, что я ещё не знаю, где заканчивается лечение и начинается ошибка.

Глава 15

В усадьбу я вернулся уже за темно. Лошадь устала, да и сам я чувствовал странную внутреннюю напряжённость, будто день только внешне закончился, а внутри ещё продолжался. Пётр взял у меня поводья, и в этот момент я снова обратил внимание на его шрам. Тот самый. Ровный, старый, тянущийся по щеке. «Вот он мой пациент», мелькнуло у меня в голове. Пётр, зайдёшь ко мне, сказал я спокойно. Он лишь кивнул, ничего не спрашивая. Я прошёл в дом, где уже ждала Агафья с кувшином воды. Я помыл руки, задержавшись чуть дольше обычного как будто пытался смыть с себя не только пыль дороги, но и собственные мысли. Затем поцеловал мать, тётю, отца. Простые жесты, привычные, почти домашние и на секунду мне даже показалось, что всё нормально. Мы сели ужинать. Разговоры текли сами собой: хозяйство, люди, дела. Я отвечал, слушал, иногда улыбался. Сторонний наблюдатель, наверное, сказал бы хороший сын вернулся домой. Но внутри уже росло другое. После ужина Пётр пришёл ко мне. Я усадил его в кресло в спальне и некоторое время просто смотрел на шрам. Близко. Впервые как врач, а не как человек. Тебя не беспокоит шрам? спросил я. Он чуть дёрнул щекой, усмехнулся с какой-то тихой грустью. Бог дал жив остался. А шрам голове жить не мешает. Я кивнул, но уже почти не слушал. Внутри меня всё сильнее разгоралось то самое чувство понимание механизма, который я уже однажды увидел на реке. Я обработал кожу спиртом. Пётр напрягся, но не отстранился. Скальпель коснулся кожи. Небольшой разрез ровно настолько, чтобы «открыть доступ». Я провёл пальцем. Тепло. Лёгкое, знакомое, почти уже привычное ощущение. Но в следующий момент Пётр резко обмяк. Его глаза закатились, дыхание сбилось, и он потерял сознание. Я застыл. Слишком много. Слишком сильное воздействие. И всё ради одного сантиметра. Я смотрел на него и впервые ясно понял, что это не игра и не чудо. Это баланс на грани. И каждый неверный шаг это не «не получилось». Это может быть конец. Чёрт выдохнул я тихо. Это слишком. В груди поднялся холодный страх, смешанный с тяжёлым осознанием: меня действительно могут назвать колдуном. Еретиком. Или ещё хуже убийцей. Я быстро наложил бинт, стараясь действовать аккуратно, почти механически, как будто это могло вернуть контроль над ситуацией. Пётр лежал неподвижно, и впервые мой «дар» выглядел не как сила, а как ответственность, от которой невозможно отмахнуться. Я лежал ещё какое-то время, прислушиваясь к ровному дыханию в комнате. Пётр, судя по всему, пришёл в себя это уже само по себе было облегчением. Агафья была рядом. Тепло её присутствия возвращало в какую-то простую, почти домашнюю реальность, где не было ни странных способностей, ни медицинских рисков, ни тяжёлых мыслей о вчерашнем вечере. Я обнял её, и тревога постепенно отступила, растворилась в сонной усталости. Уснул быстро. Утро пришло резко, как это бывает в деревне без плавного перехода. Свет уже лился в окна, и я сразу понял, что проспал достаточно. Петра в комнате не было. Я сел, огляделся пусто. Значит, ушёл сам, и, судя по всему, без последствий. Это немного успокоило. Агафья была рядом. Спокойная, привычная, будто ничего необычного и не происходило. Я на секунду задержал на ней взгляд, ощущая странную смесь привязанности и той самой телесной усталой потребности, которая в этом мире воспринималась проще и прямее, чем в моём прежнем. Не удержавшись я воспользовался спящим телом девушки. Затем встал, оделся и вышел во двор. Турник был на месте. Штанга тоже. Всё сделано быстро, как я и требовал. Здесь люди действительно работали с удивительной исполнительностью, если чётко обозначить задачу. Я начал тренировку. Сначала подтягивания ровно, без рывков. Потом переход к штанге. Вес ощущался честно, без скидок на новое тело. И это было хорошо тело отвечало, будто наконец-то понимало, чего от него хотят. С каждым подходом появлялось ощущение, что я постепенно собираю себя заново. Не только мышцы но и контроль, и устойчивость. За спиной стояла Агафья. Молчала, наблюдала. Я чувствовал её взгляд и понимал: для неё это не просто барин, который «занимается телом». Это что-то другое. Возможно сила, порядок, уверенность. А может, и что-то большее, чем она сама готова себе объяснить. Я не стал зацикливаться на этом. В моём мире такие вещи решались просто: дистанцией, правилами, границами. Здесь же границы были размыты, и это создавало постоянный риск не только для репутации, но и для будущих последствий. Я опустил штангу, выдохнул и на секунду замер. Слишком многое в этом месте начинает складываться вокруг меня само по себе. И не всё из этого я контролирую.

Глава 16

Я поставил штангу на стойки и выпрямился, вытирая пот рукавом рубахи. Дыхание постепенно выравнивалось, но внутри оставалось ощущение, будто тренировка это только внешний слой чего-то гораздо более сложного, что сейчас формируется вокруг меня. Агафья подошла ближе, подала полотенце. В её движениях не было ни суеты, ни лишних слов только привычная забота, которая уже начинала казаться чем-то естественным. Пётр как? спросил я, принимая полотенце. Ушёл сам, барин, тихо ответила она. Сказал, что голова тяжёлая, но живой. Я кивнул. Значит, последствия вчерашнего опыта не оказались фатальными. Это уже хорошо. Но «хорошо» здесь было очень относительным понятием. Я прошёлся по двору, разминая плечи. Тело отвечало лучше, чем неделю назад это было очевидно. Работа, нагрузка, регулярность делали своё дело. И всё же мысли снова возвращались к главному. К тому, что произошло с Петром. Я остановился у колодца, опёрся руками о сруб и посмотрел вниз, в темную воду. «Слишком много энергии ушло» Я пытался разложить всё по полочкам, как врач. Есть воздействие. Есть реакция организма. Есть предел. И если этот предел не учитывать система рушится. Значит, лечить можно. Но только дозировано. Почти как настройка механизма, где каждое движение влияет на баланс. Я выпрямился. Медленно пробормотал я. Значит, только медленно. Позади послышались шаги. Пётр. Он шёл осторожно, чуть медленнее обычного, но уверенно. Шрам на щеке был уже аккуратно перебинтован, но даже под повязкой было видно отёк стал меньше, чем вчера. Слишком заметно. Он остановился передо мной, снял шапку. Живой, сказал он просто. Только будто после бани и без сил немного. Я посмотрел на него внимательно. Состояние понятное. Истощение. Значит, моя догадка верна организм отдаёт ресурс. Отдыхай сегодня, сказал я. И никаких тяжёлых работ.

Он кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то другое не страх, не благодарность. Скорее осторожное понимание. Как будто он тоже почувствовал, что вчера произошло нечто большее, чем обычная «обработка раны». Я отвёл взгляд. Всё идёт правильно, сказал я уже тише, скорее себе. Но уверенности в этом не было. Потому что теперь я точно знал: каждый шаг вперёд в этом деле будет стоить кому-то сил. И вопрос был только в том, сколько я смогу взять на себя, прежде чем это начнёт ломать не только пациентов, но и меня самого. «Я не волшебник, я только учусь» всплыло в памяти почти само собой, как чужая фраза из другого мира, которая вдруг оказалась удивительно уместной здесь. Я усмехнулся про себя, но без радости. В этих словах было слишком много правды. Я прошёл в амбар. Внутри пахло сеном, деревом и чем-то лекарственным смесью простого быта и вынужденной медицины. Одна из девушек, которых я уже мысленно называл «медсестрами», сидела рядом с мальчиком. Она поднялась, увидев меня. Я подошёл ближе, присел рядом, коснулся лба ребёнка. Жар был слабый. Неопасный. Скорее остаточное состояние после травмы и слабости. Я аккуратно осмотрел рану. Всё выглядело чисто, без ухудшений. Организм держался, но ресурса у него было мало слишком мало для каких-либо экспериментов или вмешательств. «Использовать его силу верх попустительства» Я сразу отбросил эту мысль. Здесь нельзя было ошибиться. Бог дал бог стерпит тихо пробормотал я, скорее как внутреннее оправдание, чем убеждение. Но на самом деле я просто понимал: вмешиваться сейчас опасно. Не потому что «нельзя», а потому что цена ошибки здесь слишком высока. Я обработал края раны ещё раз осторожно, без лишнего давления. Никаких экспериментов. Только поддержка организма. Мальчик дышал ровно. Состояние стабильное, сказал я вслух больше для девушки, чем для себя. Наблюдать. Никаких нагрузок. Она кивнула. Я поднялся и вышел. В доме уже собирались к завтраку. Семья была в полном составе. Разговор шёл тихо, но напряжение чувствовалось сразу особенно вокруг темы сына. Я сел за стол, чувствуя, как на меня на секунду обращаются взгляды. Здесь я уже был не просто человеком за столом. Я был тем, кто «может». И это начинало менять всё даже обычные семейные разговоры. О чем говорят? спросил я спокойно, отломив кусок хлеба. Отец кивнул. Люди переживают шепчутся. Говорят, ты странные вещи делаешь. Он сказал это без упрёка, скорее с осторожной проверкой. Я медленно выдохнул. Вот оно. Первый круг внимания. Первый слой слухов. Я посмотрел на стол, на людей, которые для меня уже стали чем-то большим, чем просто окружение. Пусть говорят, сказал я наконец. Главное, чтобы он был жив. И добавил про себя: «И чтобы я сам понимал, где заканчивается лечение и начинается то, что лучше никогда не начинать».

Глава 17

После завтрака я снова сел на лошадь и направился к стройке. Работы шли на удивление споро. Всё двигалось по плану без хаоса, без провалов, как будто система наконец начала работать так, как я и задумывал. Люди уже понимали свои задачи, не требовали постоянного контроля и не сбивались в бесполезную суету.

Я остановился на возвышенности и некоторое время просто наблюдал за происходящим. Кирпичи, заготовки, движение людей всё складывалось в понятную картину. В этом было что-то почти успокаивающее: когда идея, брошенная сверху, начинает обретать форму в реальности. Потом я перевёл взгляд на лес. Тишина. Глубина. И пространство, которое пока никак не использовалось. Я развернул лошадь и поехал к реке. Вода текла спокойно, привычно, будто ничего не изменилось за сотни лет. Я спешился и прошёлся вдоль берега, внимательно оценивая местность. Старое русло было заметно удобный перепад, естественный поток. «Тут бы мельницу поставить можно…» Идея возникла сразу, почти автоматически. Инфраструктура, энергия, польза всё сходилось. Но я тут же остановил себя. Нет людей. И главное не просто «нет людей», а нет тех, кто сможет это нормально реализовать и обслуживать без постоянного контроля. Снова этот фактор. Человеческий. Я усмехнулся сам себе, но без веселья. В моём прежнем мире это называлось бы управленческой переменной. Здесь же это было почти ограничением реальности. Любая сложная система упиралась не в землю, не в ресурсы, а в людей их навыки, дисциплину, устойчивость. Я посмотрел на воду ещё раз. Рано, тихо сказал я. И это было честное признание. Слишком многое здесь хотелось ускорить. Слишком многое сделать сразу правильно. Но каждый раз я упирался в одно и то же: сначала должны появиться люди, которые смогут выдержать то, что я уже начинаю видеть в своей голове.

Глава 18

Я возвращался домой не спеша, давая коню идти ровным шагом. День уже клонился к вечеру, и дорога казалась привычной, почти спокойной. Именно тогда я заметил всадника. Он мчался навстречу, не жалея лошади та была вся в пене, дыхание рвалось тяжёлыми рывками. Я даже не стал ускоряться. Пусть спешат те, кому действительно нужно. Мы поравнялись. Он резко осадил коня почти передо мной. Спасите, Кирилл Александрович! выдохнул он. Я спокойно натянул поводья. Я что, скорая помощь? холодно уточнил я, глядя на него. Он на секунду замер, явно не понимая, что услышал, но страх был сильнее растерянности. Я князь Вяземский, быстро добавил он, будто это должно было всё объяснить. Для меня это ничего не значило. Я видел только человека, который в панике цепляется за статус, потому что больше ему нечем зацепиться. Жена умирает роды выдавил он. Все врачи там. До города не довезём. Я выдохнул. Вот оно. Не политика. Не стройка. Не разговоры. А то, что нельзя отложить. Я перевёл взгляд на дорогу, прикидывая расстояние. Далеко? коротко спросил я. По полям час будет! почти выкрикнул он. Я развернул лошадь. Пётр! крикнул я, заметив своего денщика. Он подъехал. Отдайте свою лошадь князю. И езжайте в усадьбу. Возьмёте Агафью и мой набор инструментов. Лекарства для операции. Она знает, что брать. И сразу ко мне. Пётр не стал задавать вопросов только кивнул и быстро спешился. Князь уже сидел на свежем коне, и в его взгляде смешались надежда и неверие. Это будет очень дорого, спокойно сказал я, не повышая голос. Он даже не задумался. Да пустое это! крикнул он и резко пришпорил коня. Я последовал за ним. И пока мы неслись по дороге, в голове у меня было только одно: это уже не шрам и не амбар. Это граница, за которой начинается настоящая цена моей силы. Я не спешил.

Князь пару раз вырывался вперёд, потом возвращался, метался, не находя себе места. Быстрее, граф! почти умолял он. Кто спешит тот людей насмешит, спокойно ответил я, окончательно выбивая его из равновесия. Он смотрел на меня с отчаянием, не понимая, как можно сохранять холод в такой ситуации. Я повернул к нему голову. Князь, сказал я ровно, если ваш доктор не может помочь вашей жене, то и я голыми руками ничего не сделаю. Пока не приедет моя помощница с инструментами и лекарствами я бессилен. Он сжал зубы. Я видел, как в нём борются два желания: ускакать вперёд и оставить меня и понимание, что без меня всё это теряет смысл. В итоге он остался. Мы ехали почти два часа. Нас встретили у дома. Земский врач Фёдор Христофорович Граль. Акушерка. Семейный доктор. Все на месте. Все уже сделали всё, что могли. Это было плохо. Очень плохо. Я коротко представился и прошёл в спальню. Женщина лежала на кровати. Не молодая. Волосы раскиданы по подушке, лицо бледное, дыхание тяжёлое. Я посмотрел на неё всего несколько секунд и вышел. Вы не будете её осматривать? удивился земский врач. Я слегка улыбнулся. Вы же врач. Вот вы её и осматривайте, сухо ответил я. У вас есть диплом врача спросил с вызовом он. Князь не выдержал: Господа прошу вас спасите мою жену я всё отдам. Я прошёл к креслу и сел. Послушайте, князь, произнёс я жёстко. Я пришёл не помогать. Я пришёл спасать. И помощников я не потерплю. Врач нахмурился, но князь уже не смотрел на него. Он думал. Я видел это. Он вспомнил, что ему уже сказали: «мы бессильны». И теперь перед ним был я человек, который не просит, а ставит условия. Он выпрямился. Господа лекари произнёс он холодно. Я более не нуждаюсь в ваших услугах. Комната опустела. Я остался один. Вымыл руки. Обработал спиртом. Зашёл к ней снова. Теперь уже внимательно. Да, я не был акушером. Но базовых знаний хватало. Обвитие пуповиной. Пульс ребёнка есть. Стабильный. Но сам он не выйдет. Если оставить всё как есть умрёт либо ребёнок, либо оба. Я вышел к князю. У вас будет наследник, сказал я спокойно. Он рухнул на колени, сжимая руку жены. И в этот момент я понял сейчас решается не только жизнь. Сейчас решается моя цена. Вот моя цена, сказал я громче, чем собирался. За спасение вашей жены и сына половина вашего состояния. Он медленно поднял на меня взгляд. Не понял. Как же так произнёс он растерянно. Я сел в кресло. А во сколько вы оцениваете жизнь вашего сына? спросил я спокойно. Тишина. Он смотрел на меня, как на что-то чужое. Непонятное. Вы спасёте? спросил он тихо. Я озвучил цену, князь, ответил я. Если не справлюсь можете забрать мою жизнь. И только сказав это, я понял, что действительно готов поставить всё. Не из благородства. А потому что назад дороги уже не было. Я сам загнал себя в точку, где либо ты становишься тем, кем заявляешь себя либо исчезаешь. Откуда брались эти слова я не понимал меня несло. Они вылетали с моих уст и я сам удивлялся сказанному. Пока не приехала моя карета, я распорядился вынести стол во двор там было больше света. Приказал вскипятить воду, приготовить чистую материю. Всё должно было быть просто, но чётко. Без суеты. Когда карета подъехала, я уже был готов. Я не спешил. Делал всё, как на уроке. Как учили. Руки сами вспоминали последовательность, движения были спокойными, выверенными. Разрез. Контроль. Работа с тканями. И постоянное ощущение внутри не перегнуть. Не забрать лишнего. В какой-то момент всё сошлось. Младенец вышел. Я слегка шлёпнул его по ягодицам и раздался крик. Живой. Сильный. Не крик боли крик жизни. Я позволил себе короткий выдох и тут же вернулся к делу. Обработка, швы, аккуратность. Всё должно быть доведено до конца. Когда закончил, мы перенесли её обратно в помещение. Мне придётся вас побеспокоить своим присутствием пару дней, князь, сказал я.. Он стоял, не в силах отвести взгляд. О боже мой дом ваш дом граф повторял он, глядя то на спящую от наркоза жену, то на ребёнка, которого уже приложили к груди кормилицы. К вечеру его супруга пришла в себя. Они плакали. А я просто ушёл в отведённую комнату и уснул. Слишком много всего произошло за один день, чтобы осмысливать это сразу.

Глава 19

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.