Бесплатный фрагмент - Вперёд, государь!

История первая
Белый Король и Чёрная Дама

Стучали колёса поезда, стучали размеренно, волшебно, умиротворяюще. А я припал к окошку в купе и не мог оторваться. Так впервые в жизни я увидел Терезу. Увидел за окном — снаружи мчащегося поезда. Меня привлёк и сразу околдовал серебристый плащ и синее-синее платье. На ветру трепетали её короткие волосы, а лоб под светлой чёлкой перехватывала диадема из жемчуга.

Тереза была в колеснице, её влекла четвёрка лошадей. Кони неслись со скоростью поезда — бок о бок, не отставая. На скаку развевались крепкие, как плетёные канаты, гривы. Не первый час я следил за ними. Казалось, кони не знают усталости. Колесница одолевала разъезды, кюветы и насыпи. Ей были нипочём и леса, и поля, и реки. На перронах кони замирали в видимости моего окна и трогались вместе с поездом.

Вот — перелетая через косогор, Тереза на меня посмотрела. Мы встретились взглядами, и я вдруг понял, что сквозь оконное стекло она меня видит. Я подался вперёд, приник к окну вплотную и — опрокинул стакан с чаем. На меня прикрикнули:

— Что ты там увидел?

В эту секунду мимо окна пронёсся товарный поезд. Когда вагоны отгрохотали, я глянул в окно. Колесница осталась поблизости, кони ничуть не отстали. А Тереза вдруг поманила меня тонким пальчиком. Тогда-то я понял, что она прекрасна… Хотя я не прав, это слово здесь не подходит: «прекрасное» предполагает нечто возвышенное. Она была красива. Просто красива.

В тот год на отдыхе в южном городке, откуда я возвращался, что-то впервые коснулось меня. Оглядываясь, я стал искать в толпе серебристый плащ и синее-синее платье. Я не сознавал своего возраста. В детстве понятия «большой» и «маленький» — это лишь категории величины, а не социальной зрелости. Но правильней будет сказать, что это Тереза не ощутила мой возраст. В этом была её ошибка. В её мире возраст — категория постоянная, а значит неопределённая и по своей сути не существующая.

Впрочем, об этом чуть позже.

Помню, как в первый раз я вошёл в их город. Зеленели сады, а среди садов лежали площади и парки. Взлетали ввысь панельные дворцы, а к ним прижимались крохотные домики с красными крышами. Они так мило смотрелись возле крепостей из железобетона. Вокруг куда-то спешил народ. Присмотревшись, я увидел, что часть народа — «одни», а часть — «другие». Не знаю, как это объяснить… Просто обе части народа видели меня и отнюдь не видели друг друга.

Второй мир лежал не где-нибудь, а посреди первого. Мне открылось, что теперь я могу стать, кем захочу — от бродяги до короля и от поэта до принца. Я выбрал для себя то и другое: я стал актёром, то есть всем сразу. Помню, что рядом с городом стоял лес, а над лесом поднималось солнце. Я искал в городе синее-синее платье и пел об этом. Я был трувёр.

Когда-то я спросил у отца, кто такие трувёры.

— Это как трубадуры, — ответил он.

— Как трубадуры? — я уточнил.

— Да, — он оторвался от газеты, — но трубадур, что в кино, это бродячий циркач. А настоящие трувёры и трубадуры были странствующими рыцарями-певцами, как менестрели! — вообще, папа многое знал из древней истории.

Я понял главное: в кино мой коллега искал принцессу, а поскольку я ищу серебристый плащ и синее-синее платье, я тоже трувёр.

Однажды мы где-то гостили. Шумел телевизор, показывали кино про трубадура. В комнате стоял стол, круглый как у короля Артура, лежала плюшевая скатерть, а на ней были разбросаны шахматы из фарфора и чёрные индийские карты. Над столом в застеклённом шкафу стояли книги, а одна из полок была закрыта деревянной дверцей. Тайком я отпер её, но она оказалась пустой…

Ту книжную полку, но уже не пустую, я много раз видел во сне. Я упомяну об этом, когда придёт срок.

Чёрные карты, хрупкие шахматы или старое кино было тому причиной, но второй мир на мгновение приоткрылся. Что-то почувствовав, я выскочил во двор и вот тогда обнаружил, что есть на свете «одни», а есть — «другие». Забавно было смотреть, как всадник в шляпе с пером переезжает трамвайные пути. Он резко оглянулся — мне показалось, что с моим появлением всадник краешком глаза разглядел и трамвай.

После этого прекрасный мир исчез. А я стал искать туда дорогу, поняв, что лишь там я встречу серебристый плащ. Мне предстояло родиться в том мире Трувёром. Вернее, нет: «рождение» — неудачное слово. Рождение — это категория возраста, его начальный отсчёт. А возраста во втором мире нет. Мне предстояло выйти там из леса. Того самого леса, над которым вставало солнце.

В один из дней я глубоко вздохнул и ощутил себя по-новому. Я вдруг осознал, что нахожусь в лесу — совсем нагой, бездомный и дикий. Как доисторический человек или какой-нибудь Маугли, даже не знаю, что тут вернее. Но лесные звери приняли меня за своего и верно служили мне, пока не вывели к людям.

Я вышел к людям. От заповедного леса мне показали дорогу в посёлки и города. Я до сих пор помню тех, кого тогда встретил и кто проводил меня. Часто мне помогали простым глотком воды. А я расплачивался моими песнями, не петь я уже просто не мог. Из моего сердца рвался жар, и этот жар отливался в песни о победителях, героях и славе: я был Трувёром.

— Ты кто такой будешь? — спросил кто-то из обступивших меня горожан.

Я стоял одной ногой на брусчатке их городка, другой — на тротуаре моего мира. На всю улицу скрипели в моём мире качели, а здесь громко вторили им флюгера на крепостных башнях.

— Я — бродяга, — ответил я сущую правду и посмотрел этим людям в глаза.

Да, я мог посмотреть на них — на людей из второго мира, мог разговаривать с ними и даже петь песни!

— С тобой никого больше нет? — спросили меня.

— Я — одиночка! — желание петь придало мне уверенности и храбрости.

Вокруг лежали тесные улочки, грелись на солнце широкие площади. На одной из площадей я и стоял, а народ сходился посмотреть на бродячего артиста.

— Ты, что ли, циркач и будешь показывать фокусы? — горожане рассматривали меня с любопытством.

— Я — Трувёр…

— Ах, ну тогда пой! — и я запел этим добрым людям про лес и солнце, про подвиги и отвагу, про храбрых героев и великих владык. Странно, но сегодня я не помню ни строчки из тех песен, хотя слова лились у меня сами собой.

Сбежались жители окрестных домов и местные завсегдатаи. С коней сошли рыцари. Я заметил, что люди в здешних краях носили значки двух каст — чёрной и белой. Ко мне приблизился чёрный гвардеец и, дождавшись конца песни, требовательно сказал:

— Здесь петь нельзя. Ты не знал? Здесь, на этой самой площади, нельзя петь песни.

Слушатели разочарованно загудели, а какой-то пожилой рыцарь с белым значком подмигнул и протянул мне школьный меч для учебного фехтования:

— Ну-ка, Трувёр, поспорь с ним! — и засмеялся.

Наш поединок оказался недолгим. Я быстро разоружил чёрного гвардейца — гардой меча поддел его шпагу, и она зазвенела по мостовой. Довольные зрители закричали и захлопали. А гвардеец простодушно насупился, но не обиделся и сказал, подбирая с земли шпагу:

— Всё равно тут петь нельзя. Нельзя и всё.

— Это ещё почему? — я усмехнулся. Я был снисходителен к нему, проигравшему, да и поддержка зрителей меня окрыляла.

— Потому что на эту площадь выходят окна Белой Принцессы! Понятно? — гвардеец показал рукой на те окна.

Я поднял глаза и вдруг всей кожей почувствовал, как в этот миг первый и второй миры срастаются в новую реальность. Они сливались и проникали друг в друга. Дворцы совпали с многоэтажными зданиями, городские площади соединились с дворами посреди кварталов. А окна, на которые показал мне гвардеец, срослись с окнами квартиры, в которую недавно въехали я и мои родители.

— Это мне-то нельзя тут петь? — я вложил в голос максимум самоуверенности. — Ты действительно считаешь, что именно мне — и нельзя?

Гвардеец смешался, а я громко запел. Что-что, а уж петь во дворе собственного дома я имел полное право.

— …Да куда ты всё время смотришь? — окликнула меня мать.

Когда тебя выдергивают из одного мира в другой, ты теряешь нить разговора.

— …Ты что же, видишь то, чего нет? — встревожился отец.

Собственно, меня никто и не выдёргивал. Я просто переводил глаза с папы и мамы на чёрных гвардейцев и белых рыцарей. Занятно, но всё, что я говорил и пел людям одного мира, никак не воспринималось людьми в мире другом.

Горожане скопились на дворцовой площади, они увидели, как Трувёр сбился на полуслове и уже не смог ни закончить, ни повторить начатую песню. Досадную осечку слушатели объяснили тем, что в это мгновение из ворот дворца — вернее, из подъезда моего дома — выходила свита Белой Принцессы.

Да, той самой Белой Принцессы. Трувёр или трубадур рано или поздно находит ту, ради которой поёт. Через всю площадь, поверх голов собравшегося народа, мы смотрели в глаза друг другу и узнавали: я — её, а она — меня.

— Тереза, — прошептал я одними губами, ах, эта светлая короткая чёлка, этот жемчужный венчик на её лбу, этот серебристый плащ… Ведь я же всегда знал её имя: — Тереза! — я повторил.

В её глазах заблестели слёзы, и мы сквозь толпу бросились навстречу друг другу.

— Ты, всё-таки, нашёл меня, — прошептала она.

Довольные зрители зашумели, и белые пажи из свиты Терезы оттеснили чёрных гвардейцев.

— После стольких-то лет? — вырвалось у принцессы, потому что со дня нашей встречи прошло несколько лет. — Как, как ты нашёл меня?

— Я здесь живу, — ответил я. Ведь так оно и было, её дворец был теперешним моим домом.

— Э-э, нет! — она подняла пальчик и несколько раз покачала им перед моим носом. — Здесь живу я, а не ты. Не забывай, твой мир — лишь тень моего.

— Если ты скажешь, что мой мир — иллюзия, — громко сказал я, — то я повернусь и уйду, — я показал характер.

Народ ахнул, свита Белой Принцессы остолбенела. Какой-то бродяга и уличный певец посмел разговаривать на «ты» и спорить с самой принцессой! Но Тереза с неожиданным миролюбием уступила мне:

— Ладно, нет никаких иллюзий. Есть два мира одной реальности, — и она позволила мне взять себя за руку.

Вот так, на дворцовой площади вместо объяснения в любви у нас произошёл философский спор.

Рука об руку мы поднялись во дворец — по лестничным маршам моего блочного дома. Так я остался в покоях принцессы. Между прочим, гостиная моей квартиры оказалась её тронным залом. Меня встретило презрение придворных, особенно тех, кто относился к чёрной знати. Но едва мы с Терезой остались одни, то есть рядом не было ни чёрной или белой свиты, ни моих родителей, как Тереза метнулась ко мне, прижалась всем телом и горячо прошептала на ухо:

— Никогда, никогда не говори им, откуда ты взялся! Для них ты просто бродяга-трувёр и моя прихоть, — её губы скользнули по моей щеке.

— Я и есть бродяга и трувёр, — успел я ответить.

Тут в принцессины покои ворвалась в сопровождении гвардейцев Дама в угольно-чёрном платье. Два офицера чёрной свиты встали у дверей, а четверо прошли в комнату.

«Так арестовывают», — подумал я, скрещивая взгляды со старшим гвардейцем.

— Ваше сиятельство, — пискнула Тереза, — трувёру не положено петь только на площади под окнами. Но не было акта, запрещающего петь в моих покоях. Всего лишь петь, ваше сиятельство!

— А так же оставаться здесь, ваше высочество? — свысока бросила Чёрная Дама. Но после остановилась, не зная, что предпринять.

Я опустил руку на эфес меча и выступил вперёд, прикрывая Терезу плечом. Никто же не знал, что меч в моих ножнах — учебный. Старший офицер гвардии отвёл глаза, а Чёрная Дама растерялась. Они не хотели устраивать резню прямо в покоях принцессы — в её комнате.

Вернее, в моей комнате, как я воспринимал её, глядя из первого мира.

— Так ты… всего лишь певец? — вырвалось у Чёрной Дамы. — Ну, пой! — она приказала мне и оперлась рукой на мой письменный стол.

Тогда я запел. Я выпустил из сердца на волю всю тягу к свободе, к простору, к полёту. Я спел ей мою отчаянную готовность к поединку не на жизнь, а на смерть.

Чёрная Дама, закусив губу, выслушала и недовольно произнесла:

— Пожалуй, что он просто певец. Пусть так. Ему дозволяется петь, ну, и оставаться здесь, — добавила она нерешительно. — Куда же ему идти? Не выгонять же.

Она удалилась.

Одержав маленькую победу, мы с Терезой стояли у окна и смотрели на дворцовую площадь. Внизу проходили пажи и придворные дамы. Стучали по мостовой кареты. Чуть поодаль поднимались стены замковых укреплений и башен. У ворот стояли противоосадные машины. Другие машины хлопали дверцами, урчали и дымили выхлопными газами. Бензин слегка дразнил обоняние и мне, и Терезе.

— Скажи, — Тереза коснулась моего локтя. — Ты видишь и ощущаешь «тех» и «других»?

Два мира сходились всё ближе. Площадь только что срослась со школьным стадионом. Десять белых пажей наткнулись на группу старше­классников из местной школы. Те и другие озирались, ощупывали руками воздух, махали перед собой шпагами и портфелями. Боковым зрением они еле улавливали чужие фигуры, но, оборачиваясь, никого разглядеть не могли.

— Смешно, правда? Как будто бой с тенью, — обронила Тереза. — У меня это началось… с самого начала, — призналась она. — Я скрывала. Мне бы не поверили, что я вижу «тех» и «других», — Тереза выжидающе смотрела на меня. — Ты первый из «других», кто увидел меня.

— А Чёрная Дама, — я перебил. — Кто из вас главный — она или ты?

— Тсс, — она прижала пальчик к губам.

За нашими спинами вырос чёрный гвардеец и подал предписание от Чёрной Дамы. Трувёру, то есть мне, разрешалось жить во дворце, но число прогулок принцессы с этого дня сокращалось в два с половиной раза.

— Что это такое? — не выдержал я. — У тебя тюремный режим?

— Это режим Чёрного двора, молчи.

— Что значит молчи? Я тут живу, это — мой дом и моя комната. Я хочу во всём разобраться.

— Молчи! — взмолилась Тереза.

Мы еле дождались, когда гвардеец, откозыряв, выйдет. Тереза схватила меня за обе руки и прошептала:

— Женись на мне. Срочно. Очень срочно, Трувёр!

Маленькое Королевство умещалось внутри одного микрорайона. Это если посмотреть на него из первого мира. А если из второго, то оно лежало в пределах замковых стен и занимало ещё несколько предместий. Королевство было столь маленьким, что его названия не помнили даже его жители. По традиции, им правили две благородные династии — род Белого Короля и род Чёрной Дамы, одна династия мужская, вторая — женская.

— А Белый Король взял да и умер, — сказала Тереза, водя пальчиком по стеклу, запотевшему от её дыхания.

— Когда же он умер? — спросил я.

— Давно.

— Ты была ещё маленькой? — я пожалел её.

Тереза вспыхнула. Она отстранилась от окна и посмотрела на меня с сомнением — теперь-то я знаю: у неё зародились подозрения о моём возрасте.

— Ты что сейчас спросил? — в голосе просквозили резкие нотки. — Была ли я маленькой?

Я понял, что сказал бестактность, но в чём она состояла, не знал. Тереза прижала пальчик к губам и добавила:

— Молчи! Я знаю, что нам делать.

Со смертью короля в их стране пресеклась Белая Династия и в управлении наступил кризис. Белой же Принцессе показалось, что она нашла выход.

Мои недавние зрители столпились под окнами дворца. Тогда мы спустились на площадь. Возле Терезы томилась моя душа, будто я прикасался к чему-то мне недозволенному. В сердце накапливалось незнакомое чувство. Вдруг оно вырвалось наружу томительной песней! Жаль, но её слова тоже вылетели из моей памяти.

Я пел под окнами Белой Принцессы. Преступая закон и нарушая акт Чёрной Дамы, я, наверное, понимал, что пою здесь в последний раз. Я видел вокруг себя лица — старые и молодые, добродушные и взволнованные, плачущие и смеющиеся. Я пел и был в те минуты счастлив, потому что песня дарила людям слёзы и смех.

Тем временем верные принцессе пажи занимали входы и выходы из дворца. Пажи встали на караул у подъездных дверей и возле арок моего дома, замерли на каждой лестничной клетке и перед лифтами. Вряд ли жители дома хоть немного замечали происходящее. Они спешили по своим делам.

Влажная рука Терезы лежала в моей руке, и это придавало мне силы. Краешком глаза я ловил её чуточку шальной взгляд — на меня, искоса. Под крики зрителей появился белый герольд и объявил народу:

— Радуйтесь! По законам Малого Королевства заключён брак между Трувёром и Белой Принцессой.

Тогда люди королевства завопили что было сил:

— Трувёр! Будь Белым Королём! Трувёр!

Только теперь пришли в движение казармы чёрной гвардии. Они располагались там, где в первом мире стояли гаражи. По тревоге гвардейцы бросились на площадь или, иначе сказать, к стадиону при школе. Но вдруг столкнулись с людьми первого мира, и началась суматоха. Гвардейцы еле пробились к дворцу, теряя шлемы и шпаги и не понимая, что с ними случилось. «Тех» и «других» по-прежнему видели только я и Тереза.

Явился эскорт Чёрной Дамы. На шляпах колыхались страусовые перья, наряды фрейлин отблёскивали чёрным жемчугом. Я вдруг разглядел, насколько же сама Чёрная Дама была усталой, пожилой и испуганной, несмотря на всё это великолепие. Силы духа хватило ей только на то, чтобы выкрикнуть:

— Тишина, именем традиций! Молчание, именем двух династий!

Народ приуныл, горожане замолкли. Чёрная Дама посмотрела на меня через макушки зрителей и растерянно спросила:

— Что здесь происходит?

Мне стало жаль её.

— Я — король, ваше сиятельство, — объяснил я, как мог, добродушнее.

— Король? — Чёрная Дама беспомощно выдохнула. — Ты с ней успел вступить в брак? Но почему же ты не посоветовался со мной! Ах, это всё я виновата, всё я… — укоряла она и даже била себя по рукам веером.

Тереза попробовала обнять меня, ей не терпелось подчеркнуть свой замужний статус, а заодно и монаршею самостоятельность. Но я был глуп и смутился — я всего лишь взял её за руку, а чтобы скрыть конфуз, бестолково скомандовал:

— Белые пажи — к бою! Белые рыцари — к оружию!

Не ожидал, что королевское слово исполняется без проволочек. Пажи и рыцари выхватили шпаги и мечи, разбились на боевые группы и приготовились вклиниться в ряды чёрной гвардии.

— Так-так, это верно… Молодец! — зашептала мне на ухо Тереза, одобрительно пожимая мне руку.

— Что теперь будет? — успел я переспросить.

— Что это? Бунт? — воскликнула Чёрная Дама. — Свержение традиций? Гвардейцы — к бою!

Гвардейцы перестроились в боевые шеренги и наставили на моих рыцарей пики.

— Мяте-еж? — довольным голоском протянула принцесса. Она уставилась на соперницу, и они обе с мстительным удовольствием сверкали друг на друга глазами. Наконец, Чёрная Дама признала ничью, и партия на дворцовой площади закончилась патом.

Чёрная Дама с ненавистью посмотрела на меня — виновника переворота. Я выдержал взгляд и только после этого дал моим рыцарям отмашку. Пажи и рыцари убрали оружие в ножны, гвардейцы опустили пики. Чёрная Дама ретировалась, гражданская война не состоялась.

— Теперь докажи самое главное, — прошептала Тереза мне на ухо. — Докажи, что ты король и мой муж, — она требовательно наступила мне на ногу.

Наверное, я должен был обнять её за талию или за бёдра. Но я постеснялся и снова всего лишь подал ей руку. Тереза цыкнула на меня языком, но руку взяла и тут же выговорила мне с непонятной досадой:

— Эй, слышишь? А ты в твоём мире давно ли вышел?

— Вышел? — удивился я.

— Из лесу! — выкрикнула принцесса и фыркнула.

Это произошло через несколько дней. Игра не должна была закончиться патом. Пат означал лишь то, что решающая партия отложена.

Небольшой лес, может быть, из числа заповедных, рос где-то за городом. С пригоршнями земляники, с россыпью цветов на самой опушке лесок этот произрастал сразу в обоих мирах. Машина отца стояла в тени с распахнутыми дверцами, а я немного отошёл в сторону от палатки. За мной пошли только двое из белых пажей Малого Королевства.

Простор и ощущение свободы сделали так, что мне захотелось петь. Но не было зрителя. Мне хотелось геройствовать, но не было войска. Поэтому я попробовал не петь, а рисовать. Я выбрал из пажеской гвардии пажа с простым, немного широковатым, но правильным лицом, и стал набрасывать в блокноте его портрет.

Тут, подскакивая на ухабах, промчалась вдоль леса карета с чёрными значками. «Ййехху!» — лес и окрестности огласились воплем чёрных форейторов. Я видел, как отдыхавшие на опушке люди стали оглядываться: они слышали крик, но не могли видеть карету. Вереницей пронеслись мимо них всадники из чёрной гвардии.

— Да ведь их больше, чем нас, государь. Много больше, — быстро сказал паж, которого я рисовал.

Тереза мигом подскочила к нам. С побледневшим лицом, с трясущимися губами она искала возле меня защиты.

— Они же не осмелятся? — предположила Тереза как-то неуверенно. — Они же не посмеют поступить с нами, как… Ведь, так?

Гвардейцы легко могли окружить наш временный лагерь. Вместо этого они двинулись на нас, на ходу спешиваясь. Форейторы распахнули дверцу, и из кареты, сверкая ожерельем из обсидиана, появилась Чёрная Дама. Она презрительно глянула на траву под ногами — дама больше привыкла к мостовым и паркетам. Она предъявила нам ультиматум:

— Я требую, — отчеканила она, — чтобы Белый Король неукоснительно следовал Традициям двух Династий.

— На это я пойду, — я вышел навстречу, держа под рукою меч. На этот раз не учебный, а боевой.

— Нет, это мы ещё посмотрим! — прячась за моей спиной, подала голос Тереза.

Нам противостояла целая рота гвардейцев. Разоружить их в поединках мне вряд ли удастся. А верных пажей оказалось со мной слишком мало.

— Согласно Традициям, сир, — Чёрная Дама смерила меня взглядом, — все рыцари Малого Королевства, за исключением чёрных гвардейцев — подданные Белого Короля. Но все дамы королевства — мои подданные, из чего следует…

— Это такая Традиция? — недоумевал я.

— За исключением меня! — выкрикнула Тереза, и отчаяние в её голосе было слишком велико.

— …из чего следует, — продолжила дама, — что Белая Принцесса, как отклонение от природы мужской Белой Династии, ограничивается во власти и подчиняется режиму Чёрного двора.

Гвардейцы положили руки на эфесы шпаг. Я видел, что на их стороне численный перевес, но всё же первым вытащил меч и приготовился драться.

— Нет больше Белой Принцессы, — я отклонил ультиматум, — есть Белая Королева.

— Мятеж? Белый Король поднял мятеж против Традиций! — ах, сколько облегчения было в словах Чёрной Дамы, не торжества, а именно облегчения: — Арестуйте же Белого Короля!

— Попробуйте, — ответил я, и сердце у меня заколотилось, а голос куда-то пропал. Гвардейцы взяли меня в полукольцо, вот-вот и окружили бы.

Здесь прозвенели спущенные с крючка пружины, и в землю воткнулись арбалетные стрелы. У Чёрной Дамы побелели губы, она отскочила к карете и своим форейторам. А белый паж с простым, но правильным лицом, командным голосом выкрикнул:

— Гвардейцы, не рекомендую сопротивляться! Арбалетные стрелы пробивают панцири и дробят кости. В меткости вы убедились, — и он обратился ко мне: — Государь, арбалеты перезаряжены, приказывай!

— Взять же её, быстрее! — приказал я. На какой-то миг почудилось, что Чёрную Даму мы сможем отсечь от форейторов и захватить. Гвардейцы бросились назад к лошадям.

— Взять, взять, взять! — Тереза от радости заскакала как сумасшедшая.

Белые пажи сделали в сторону Чёрной Дамы угрожающее движение, но почему-то помедлили. Явно помедлили! Гвардейцы и Чёрная Дама умчались — только пыль поднялась вдоль леса. Я возмущался, когда мы возвращались в наш лагерь. Я размахивал руками и кричал, что мы могли захватить мятежницу, но упустили её!

Паж, которого я рисовал (а это именно он сообразил вооружить пажей арбалетами), неторопливо возражал мне:

— Нет, государь, она — в своём праве.

— Но Чёрная Дама хотела арестовать принцессу! Вашу королеву, — кричал я.

— Традиции, сир, традиции. Дама всего лишь говорила о нашем древнем законе.

— Но это был настоящий мятеж, это был бунт. Ты разве не видел? Нет?! — я продолжал горячиться, а паж оставался спокоен.

У меня дрожали руки, на лице проступила испарина, мой голос срывался. Ещё бы! Я только что выстоял настоящий бой! Я едва избежал ареста, заточения…

— …Лёнька, ну чем ты сейчас недоволен? — папа заметил моё состояние и поднял голову от капота машины.

— Я? Ничем! Ничем… — что я мог папе ответить?

— Лёнь, ты постоянно с кем-то общаешься, — теперь забеспокоилась мама.

— Дай маме спокойно отдохнуть, Лёнь! — прикрикнул на меня папа.

Я промолчал и выпил воды из пластмассового кувшина. Тереза стояла передо мной и посматривала то на меня, то на моих родителей. Папа совершенно не понимал, что я сейчас пережил, минуту назад меня едва не заковали в цепи. А Тереза… Тереза не понимала, каков мой возраст и что такое возраст вообще.

Выручивший меня паж облокотился на багажник папиной машины и смотрел, как я пил воду из пластмассового кувшина. Папа не замечал его.

С этого дня Тереза всегда оказывалась где-то поблизости — в нашей квартире, в моей комнате. Ей находилось место в машине. Мы замечали, что люди обоих миров стали понемногу воспринимать друг друга. Однажды на глазах у всего народа белый рыцарь поднялся в автобус, и пассажиры, не сговариваясь, встали перед ним, пропуская его в конец салона.

Тереза, глядя на него, попыталась спуститься в метро и сесть в вагон поезда. Белую Принцессу едва не смяли и не задавили, оттеснив куда-то к стенке. Я еле выручил её — схватил за руку и выдернул из толпы. Тереза дрожала всем телом, но не от страха, а от восторга. С горящими глазами она спросила:

— Как тебе удаётся — жить в обоих мирах?

— Никак, — ответил я. — Я здесь родился. В обоих мирах.

Колкие искорки мелькнули в её глазах на мгновение. Она сощурилась, полагая, что я что-то утаиваю. Но мне нечего было ей рассказать.

Вскоре после того дня мама нашла мои рисунки. Я рисовал наш двор, каким видел его из обоих миров: многоэтажки-крепости с притулившимися домиками под красными крышами. Но маму удивил набросок портрета — паж в древнегреческом шлеме. Этот шлем я пририсовал ему позже, и он оказался предвестником событий и испытаний, о которых я расскажу в своё время.

История вторая
Суд равных

Нашествие. Оно шло мимо школ, гаражей, телеграфа, ремонта обуви и прочей городской мелочи. Некоторое время нам казалось, что завоеватели пройдут мимо, не остановившись и не заметив Малого Королевства. Сопротивления никто не оказывал: белый корпус и чёрная гвардия перемешались и только тихо переговаривались:

— Это же варвары, это варвары Северных гор.

Я бы не называл их варварами. Из окон дворца я видел стройные боевые порядки и воинскую силу. Гремя по асфальту подковами, текла по проспектам их конница. Вдоль линий железных дорог катили колесницы. Через жилые кварталы продвигались колонны пехоты и ряды стальной фаланги.

Вообще-то, вводить войска в Малое Королевство было бы разумнее с юга, ведь страна лежала в южном районе миллионного города. Но нашествие с варварским упрямством шло через весь гудящий Мегаполис с севера. Я диву давался, каким чудом никто из обитателей города не вставал на их пути. Какой-то закон природы хранил людей разных миров от соприкосновения.

— А ведь на севере первого мира, — вспомнил я, — нет никаких гор. Все горы — на юге.

Тереза ответила усмешкой, а Ксанф, тот самый паж, которого я рисовал, терпеливо объяснил:

— На севере стоят горы, государь, и там живут варвары. А на юге — моря.

Штурма дворцового комплекса почти не было — всего несколько битых стёкол. Пройдя под арками многоэтажек, завоеватели оккупировали нашу главную площадь, и скоро во всех переулках города, не замечая простых жителей, расположились воины в гребенчатых шлемах и с короткими мечами.

Кто-то из пажей разглядел, что захватчиков ведёт царь Деметрий. Пажи и гвардейцы с волнением посматривали в окна. Мешая друг другу, они суетились в дворцовых переходах и бестолково толкались в дверях. Лишь горстка белого рыцарства кое-как держала позиции у ворот и на крыше дворца.

— Ну и кто он такой, этот царь Деметрий? — положив руки на пояс, я встал у окна, мне это казалось мужественной королевской позой.

Ксанф с неодобрением посмотрел, как я торчу перед окном вместо мишени.

— Северные варвары, — сказал он, — год назад покинули родину и двигаются на юг через все страны. Деметрий — их потомственный царь.

— Это колонизация, да? — я так и не отошёл от окна. — Мы стоим у них на дороге?

— Нет, — он качнул головой, — варвары не занимают те земли, по которым проходят. Но кажется, что Маленькое Королевство было подлинной целью их странствий.

— Даже так?

Между прочим, Ксанф никогда не добавлял «ваше величество». Зато говорил по делу.

Я обернулся к окну. Странные завоеватели не стремились проникать во дворец. Я рассмотрел их царя Деметрия. Окружённый охраной, он держался за спинами гоплитов, воинов в тяжёлых доспехах. На его голове мерцала корона, а на круп коня ниспадала алая мантия. Я ещё не говорил, что короны не были приняты в нашем Малом Королевстве? А ещё у Деметрия была рыжая-прерыжая борода. Эта бородища особенно меня занимала.

— Тереза, послушай, этот царь — стар или молод?

— Что? — возмутилась принцесса. — При чём здесь его возраст, когда мы завоеваны! Нет у царя никакого возраста! Откуда возрасту вообще взяться?

В дворцовых окнах напротив, что через площадь, я видел лица моих подданных. Они тоже смотрели на то, что творится внизу. Осаждённые ждали от меня помощи, ведь я был их королём. А как я мог спасти народ от многотысячного войска?

Вот — царь завоевателей внизу как на ладони. Кто-то, спасая Отечество, выстрелил в него с дворцовой крыши. Стрела прошила развевающуюся за его спиной мантию. В ответ по окнам дворца ударили тысячи стрел. Зазвенели битые стёкла, отпрянули дамы и рыцари. Тереза забилась под подоконник, мои подданные на все голоса закричали, а я в бессилии стиснул зубы.

В восточном крыле вспыхнул пожар. Это одна из стрел пробила масляную лампу. Люди закричали «Горим! Горим!», — и дамы сразу побежали прочь от огня, а пажи и гвардейцы — им навстречу. Началась сутолока. А у меня в тот миг вертелась одна мысль:

— Ксанф, этот пожар — он во втором мире? Или горит ещё и мой дом в первом мире?

— Да какая разница, государь? — выкрикнул Ксанф. — Ведь это же — огонь!

Действительно, сгореть можно в обоих мирах. В дальнейшем я глупые вопросы перед собой не ставил.

С моими людьми я бросился тушить огонь. Дворец во втором мире, как и мой дом в мире первом, можно насквозь пробежать по смежным балконам и лестничным площадкам. Я выскочил из покоев на лестницу, но… далее для меня начинались запертые двери чужих квартир. Тереза закричала:

— Ну, что ты стоишь, чего смотришь! Открой и войди. Взломай двери, как поступили бы все на твоём месте! Ты — царь. Ты — с охраной! Тебе ничего не сделают. Бери же на себя ответственность!

Последние слова подействовали. Я рванулся по лестнице на чердак дома и ещё далее вверх — на крышу. С неё мы могли спуститься в любое крыло дворца. Мы сбили огонь, залили его водой, но где-то в покоях ещё тлели занавески, и чёрный дым валил из окон на площадь.

Завоеватели не обращали на нас никакого внимания. Они были заняты особой церемонией: их предводитель Деметрий успел сойти с коня и сесть на возвышении. Мне показалось, что он готовился принять почести и от воинов, и от моих подданных. Среди белых рыцарей, осведомлённых в обычаях, пробежал шёпот:

— Это же проскинез.

— Ох, какое бесчестье, да-да, это проскинез…